Жанр: Электронное издание
Eolovy_arfy
...Принесите бутылку. А свежие ли у вас омары?
— Я очень сожалею, сэр, но, — лакей с выражением как бы скорбного
достоинства чуть склонил голову, — омаров нет совсем: сегодня среда.
Раньше они у нас были, разумеется, всю неделю, а теперь только по субботам
и воскресеньям. Увы, кризис...
— Кризис добрался и до вас?
— И до нас и до омаров, сэр!
Это была, вероятно, уже незаученная шутка, и гость улыбнулся ей
вполне искренне.
— Жаль, жаль, — сказал он и стал делать заказ с поправкой на
печальное отсутствие, видимо, очень любимых омаров. Заказ был
обстоятельный, тонкого вкуса и, что особенно вдохновляло лакея, на две
персоны. «Любовное свидание, конечно», — решил он, направляясь на кухню.
Когда портвейн был принесен, молодой господин тотчас налил себе
полрюмки, посмотрел вино на свет, сделал два-три мелких глотка, пошевелил
губами и сказал:
— Это действительно неплохой портвейн, но ему надо еще недели две-три
полежать.
«О, да вы, сударь, штучка непростая! — с восхищением подумал лакей. —
Знать, не так молоды, как выглядите. И, видно, слишком уж хотите угодить
своей крошке».
— Вместо этого портвейна принесите бордо компании «Детурнель».
— Шато д'Арсен вас удовлетворит?
— Прекрасно, Шато д'Арсен!
— А как прикажете быть с этой бутылкой портвейна?
— Можете выпить ее за мое здоровье и за мой счет.
Предвкушая радость свидания, клиент был, судя по всему, в отличном
расположении духа.
Когда лакей через несколько минут вернулся с бутылкой бордо, молодой
господин сидел на другом стуле. «Понятно, — усмехнулся про себя старик, —
он боится упустить тот высокоторжественный и радостный миг, когда в дверях
покажется его красотка».
— Вот еще что, — медленно проговорил гость, пристально оглядывая
стол, уже почти обретший завершенность прекрасной картины большого
мастера. — Пожалуйста, уберите хризантемы, а вместо них поставьте
несколько гвоздик.
Лакей чертыхнулся про себя и подумал: «Да стоит ли твоя милашка всех
этих хлопот и возни? Такой предусмотрительности я, кажется, давненько уже
не встречал. Ну, ну, поглядим...» Сменив цветы, он отошел на свое место и
замер в безразличной позе.
Время шло, а молодой господин оставался в одиночестве. Он нетерпеливо
поглаживал бороду, смотрел на часы, вставал, выходил в вестибюль, опять
садился... Все это еще больше подогревало любопытство лакея, и он то и
дело переводил взгляд от стола к двери и обратно...
Было уже близко к девяти, когда клиент вдруг вскочил и поспешно
устремился ко входу. «Что это он?» — удивился лакей: никакой женщины у
входа не было. Там стоял лишь плотный, среднего роста господин. «Должно
быть, решил еще раз заглянуть в вестибюль». Но клиент подошел к плотному,
тоже бородатому господину, крепко, двумя руками пожал ему руку и повел за
свой стол. «Чудеса!» — у старика отвалилась челюсть. Картина, внезапно
вставшая перед ним, наносила удар его многолетнему жизненному опыту...
— В чем дело, Мавр? Где ты запропастился? Тебе же отлично известно,
что над такими вещами, — Энгельс простер обе руки к уставленному яствами
столу, — я люблю потрудиться основательно, не торопясь. А наш пароход на
Джерси отплывает в десять. Значит, у нас всего час с небольшим.
— Извини, Фридрих, — Маркс, переводя дыхание, уселся в кресло, — я не
мог выехать из Лондона полуденным поездом, как рассчитывал. Видишь ли...
Но Энгельса уже не слишком-то занимало, почему его друг так запоздал,
он все-таки приехал, он здесь — и это главное, и радость встречи затмевала
все остальное.
Они не виделись месяца три с половиной, с троицы, когда Энгельс, уже
больной, приезжал недели на две в столицу по делам фирмы. А потом, по
возвращении в Манчестер, проклятая золотуха так разыгралась, что пришлось
бросить все дела и поехать лечиться.
Он решился на это не сразу: с каждым днем все более отчетливо и
грозно давал о себе знать приближающийся экономический кризис, и дел в
конторе фирмы было невпроворот, да все, разумеется, самые неотложные и
насущные. Может быть, он и вовсе не поехал бы или поехал позже, если бы не
ото дня ко дню возраставшая настойчивость Мавра, если бы не его
бесконечные укоры и запугивания возможными последствиями болезни.
— Как ты себя чувствуешь? — перебил Энгельс. — Дома все здоровы?..
Позволь, — в его голосе сразу прорвалась тревога, — а что это у тебя со
лбом?
В правой верхней части лба Маркса было довольно большое
синевато-красноватое, по краям уже с желтизной пятно. Оно смягчалось
смуглостью кожи, и в первые торопливорадостные мгновения встречи Энгельс
не заметил его.
— А это я несколько дней тому назад, по дороге в музей, упал и
ударился головой о тумбу, — Маркс потрогал рукой пятно, показывая, что
теперь уже все в порядке и волноваться нечего.
— Да как же ты мог! — страх, досада и даже возмущение слышались в
голосе Энгельса. — Наверное, торопился сверх меры?
— Ах, оставим это, — замахал руками Маркс. — Мои домашние все
здоровы, а ты лучше расскажи о себе. Ведь сегодня ты у нас болящий. В
последнем письме ты писал... Да! Чуть не забыл — тебе письмо от моей жены.
Он достал из внутреннего кармана сюртука аккуратно сложенный плотный
листок бумаги и протянул его через стол.
— Надеюсь, можно прочитать потом?
— Нет, читай сейчас.
— Да потом, на пароходе, не спеша...
— Нет, сейчас.
Фридрих развернул листок. «Дорогой г-н Энгельс! — быстро побежал он
глазами по отчетливым, ясным строчкам. — Мы все так рады, что Вам снова
стало лучше и что Вы чувствуете себя окрепшим. Но Мавр стоит все же на
своем, что истинное средство от Вашей болезни — более продолжительное
употребление железа... Все современные врачи применяют железо и ставят его
выше рыбьего жира...»
«О господи! — мысленно взмолился Энгельс. — Он и жену вовлек в эту
дискуссию о железе и рыбьем жире...»
Дискуссия велась давно, с первых дней болезни. Сам больной считал,
что медицина, как и все на свете, подвержена моде, что с некоторых пор
возникла, в частности, мода сводить все недуги к недостатку в крови железа
и что ему гораздо больше помогает отличный норвежский рыбий жир, а
главное — морские купания. Маркс находил такой взгляд легкомысленным.
«Гулять, развлекаться и ничего не делать, — дочитывал Энгельс, — это
так же необходимо, как употребление железа».
— Очень милое письмо, — сказал он сквозь зубы. — Завтра же, как
только приедем на Джерси, напишу ответ... Ну а сейчас давай, наконец,
выпьем за встречу.
— А тебе не кажется, — многозначительно проговорил Маркс, — что
прежде следует еще кое-что заказать?
— Как? — изумился Энгельс. — Ты находишь, что тут чего-то не хватает?
Вероятно, омаров? Я знаю, ты их любишь, но сегодня омаров нет — кризис
добрался и до них, как объяснил мне лакей.
— Нет, я печалюсь не об омарах, — покачал головой Маркс и решительно,
как приговор, изрек: — Тебе нужно съесть ростбиф!
Энгельс понял истинные побуждения друга и рассмеялся:
— А вместо вина я должен пить рыбий жир!
— Ты напрасно так беззаботно смеешься, — поднял палец Маркс. —
Опираясь на всю новейшую французскую, английскую и немецкую литературу,
которую я теперь прочитал в связи с твоей болезнью, я утверждаю, что там,
где рыбий жир оказывает действие через три месяца, железо действует через
три недели.
— Ради твоего удовольствия, Мавр, я готов заказать и съесть даже
живую змею, но, к сожалению, уже поздно, и мы должны спешить.
— Ты побывал на двух курортах, немного отдохнул, немного почувствовал
себя лучше и уже, как я вижу, успокоился, смеешься. А между тем перед
отъездом сюда — из-за чего и опоздал на поезд — я заходил в немецкий
госпиталь к доктору Лихтенбергу...
«О-о-о! — издал в душе стон Энгельс. — Мало ему Харви, Фрёйнда,
Аллена и других эскулапов, авторитетом коих он неустанно бомбардирует
меня... Теперь еще какого-то Лихтенберга выискал! Вместо того чтобы как
следует лечить ссадину на своем лбу...»
— Лихтенберг, — проникновенно продолжал Маркс, — очень умный человек.
И он сказал мне, что принимать железо необходимо даже после окончания
курса лечения.
— Очень? — насмешливо спросил Энгельс.
— Что? — не понял Маркс.
— Лихтенштейн действительно очень умный человек? — Энгельс едва
сдерживался, чтобы не рассмеяться.
— Не Лихтенштейн, а Лихтенберг! — вспылил Маркс. — Да! Это очень
умный человек! Во всяком случае, гораздо умнее, чем твой всезнайка Хекшер!
Энгельс расхохотался.
Немецкий эмигрант Мартин Хекшер был врачом, лечившим Энгельса.
В своем лондонском одиночестве Карл ревновал Фридриха почти ко всем
его манчестерским друзьям и знакомым. Но Хекшер, может быть, потому, что
Энгельс доверил этому человеку столь важное и интимное — свое здоровье,
вызывал у него особенно неприязненное чувство, близкое к недоверию. Он
считал Хекшера виновным и в том, что болезнь не была своевременно
обнаружена, опознана, и в том, что она так затянулась. Ведь Фридрих,
возбужденно рассуждал Карл, никогда ничем серьезным не болел, он отличный
наездник, любит плавать, отменно фехтует — и вдруг...
Больному было, конечно, приятно видеть заботу и беспокойство друга,
но, встречая в его письмах выпады против Хекшера, он смеялся и каждый раз
не переставал удивляться тому, что ревность может ослепить даже такую
светлую голову.
Хохот Фридриха подействовал на Карла отрезвляюще. Он понял, что
переборщил, и тоже улыбнулся.
— Между прочим, — сказал Энгельс, наливая вино, — я еду на Джерси по
настоянию именно Хекшера. Самочувствие у меня вполне хорошее. Видимо, мне
удалось утопить злодейку золотуху еще в Ватерлоо, в волнах Ирландского
моря, но мой врач находит, что месяца в Ватерлоо и трех недель на острове
Уайт для меня все-таки недостаточно, и требует, чтобы теперь я продлил
отдых и лечение где-нибудь в более южных местах.
— В таком случае, — смилостивился Маркс, принимая бокал, — твой
Хекшер явно прогрессирует.
— Ты знаешь, — Энгельс еще раз внимательно всмотрелся в пятно на лбу
друга, — я был уверен, что золотухой болеют только дети. И вдруг она
прицепилась ко мне на тридцать седьмом году жизни!
— А я думал, — Маркс уловил беспокойный взгляд собеседника, — что
расшибать лбы — это тоже в основном детская привилегия, но вот... — Он
хлопнул себя по лбу ладонью, чтобы еще раз показать: все в порядке.
Это, видимо, в самом деле окончательно успокоило Энгельса.
— Жаль, что ты не смог приехать ко мне на Уайт, — он поднял
вспыхнувший рубином бокал, — но уж теперь-то, на Джерси, мы отведем с
тобой душу... За встречу!
— За встречу!
Как только пароход отчалил, почти все пассажиры ввиду позднего
времени стали расходиться по каютам. Но друзьям хотелось еще побыть на
палубе. В ресторане они так и не успели сказать друг другу ни о чем
важном. Поэтому теперь, едва остались одни, Энгельс взял Маркса под руку
и, увлекая его вперед, спросил:
— Ну так как же все-таки твои дела?
Маркс ответил не сразу. Видимо, ему не хотелось говорить сейчас об
этом. Они молча прошли несколько шагов. Наконец, отвернувшись в сторону и
глядя сквозь ночную осеннюю тьму на удалявшиеся огни Брайтона, он сказал:
— Через полгода мне исполнится сорок лет. И вот в преддверии этой уже
далеко не пустячной даты не остается ничего другого, как признать, что я
совершенный неудачник.
— Ну, ну, это ты оставь! — Энгельс протестующе потряс его локоть.
— Действительно, Фридрих, ты посуди сам, — Маркс повернулся, и глаза
его гневно сверкнули. — Этот Дана вот уже несколько недель присылает мне
ежедневно «New York Daily Tribune», очевидно, с единственной целью:
показать мне, что они ничего из посланных мною статей больше на печатают.
За все это время появились лишь какие-то жалкие сорок строк о маневрах
Французского банка... Эти бесстыдники около четырех лет печатали все мои
статьи от своего имени, как редакционные. Тем самым им удалось вычеркнуть
из памяти американцев мое имя, которое уже начало пользоваться там
известностью и могло бы позволить мне перейти в другую газету. И какой я
осел, что столько лет давал этим молодчикам слишком много за их деньги!
— Но ты, надеюсь, потребовал объяснений, — Энгельс был удивлен
услышанным.
— Сейчас у всех объяснение одно: трудности экономического кризиса...
Я все-таки пригрозил переходом в другую газету. И вот недавно Дана прислал
очень дружественное по тону письмо, суть которого в том, что одну статью в
неделю они оплачивают независимо от того, печатают ее или нет, а вторую я
посылаю на собственный риск.
— Иначе говоря, они, по существу, переводят тебя на половинный
гонорар... И что же ты ответил?
— А что я мог ответить?.. В новую квартиру мы вложили все наследство,
что досталось после смерти тещи. А расходы на семью все растут вместе с
ростом детей. Положение мое сейчас еще более отчаянное, чем было пять лет
назад. Тогда я думал, что уже испил до дна горькую чашу. Но нет. И хуже
всего то, что это не временное затруднение. Я не вижу, как мне из этого
выкарабкаться...
Все, что Маркс говорил, было для Энгельса неожиданностью. Он полагал,
что, получив наследство старой Каролины фон Вестфален, переехав в новый,
просторный дом на Графтон-террес, семья Маркса значительно поправила свои
дела, что сотрудничество Карла в «ТпЪипе» идет успешно и он регулярно
получает гонорар, что вообще дела идут хорошо... А оказывается, тут опять
все летит к чертям!
Он слушал, что говорил друг, и тяжелая волна гнева все выше
подымалась в его груди. О проклятое время! О гнусная жизнь! Сколько
прекрасных друзей молодости, боевых товарищей по партии, по революции они
уже свели в могилу, лишили здоровья или искалечили нравственно. В
позапрошлом году, едва выйдя из прусской тюрьмы, тридцати шести лет умер
от туберкулеза Даниельс; в прошлом году, не выдержав тягот эмигрантской
жизни, еще более молодым в Гаване скончался Веерт; на том острове, куда
они плывут, лежит безнадежно больной туберкулезом Шрамм, ему тоже тридцать
шесть... Слава богу, Мавр уже перевалил этот роковой возраст, но если и
впредь ему придется столько сил отдавать борьбе за каждый фунт... Если...
В борт корабля резко и глухо ударила неожиданная сильная волна, и
Энгельс, словно подхлестнутый ею, вырвал руку из руки Маркса и, досадливо
ударив кулаком о ладонь, почти крикнул:
— Чего же ты молчал раньше?
— Какая разница — раньше, позже, — пожал плечами Маркс.
— Да хотя бы та, — Энгельс остановился и повернул к себе за плечи
друга, — что недавно отец отвалил мне денег на покупку лошади, решил
заблаговременно позаботиться о подарке ко дню рождения. Как назло, тут же
подвернулась отличная коняга, и я, будучи совершенно уверен, что у тебя
все благополучно, спокойно выложил за эту красивую скотину сто двадцать
фунтов!
— Ну и прекрасно, и не жалей.
— Что ж тут прекрасного! — горячился Энгельс. — Ты со своей семьей
бедствуешь в Лондоне, а я в Манчестере обзавожусь породистыми скакунами.
Тьфу ты господи! А в прошлом году мы с Мери ездили в Ирландию,
путешествовали...
Маркс положил ему руку на плечо:
— Но ты же не знал... И потом, тебе давно пора было приобрести
хорошую лошадь. Что это за купец, — Маркс улыбнулся, — что за фабрикант
без собственной дорогой лошади!.. Как ее зовут? Росинант? Буцефал?..
Кстати, а как звали лошадь Калигулы, которую он ввел в сенат?
Энгельс не был расположен шутить. Он энергично повернулся к Марксу и
спросил:
— Сколько ты платишь за свою новую квартиру?
— Тридцать шесть фунтов в год. Вчера как раз исполнился год, как мы
переехали.
Энгельс остановился, помолчал немного, видимо что-то прикидывая, и
медленно, веско проговорил:
— Впредь ты можешь рассчитывать на пять фунтов стерлингов ежемесячно
с моей стороны.
— Фридрих, спасибо, ты очень добр, — тихо ответил Маркс, — но я же
прекрасно знаю, что ты сам далеко не богач. Где ты возьмешь такие деньги?
Ведь если не ошибаюсь, пять фунтов — твое жалованье за неделю. А такие
деньги, как те, что отвалил тебе твой старик, — это же случайность,
старик, кажется, никогда не был щедр.
— Все это тебя не касается, — Энгельс взглянул в сторону исчезавших
огоньков Брайтона. — Даже если я взвалю себе на шею кучу долгов к новому
балансовому году — не важно. И вот что еще: эти ежемесячные пять фунтов не
должны мешать тебе обращаться ко мне во всех трудных случаях особо.
Договорились? Обещаешь?
— Обещаю, обещаю, — торопливо ответил Маркс и, словно опасаясь, как
бы Энгельс, стоя на месте, не придумал чего-нибудь еще, в свою очередь,
взял его под руку и легким толчком пригласил шагать дальше.
— Эти господа из «Tribune», должно быть, думают, — все еще негодовал
Энгельс, — что они выжали тебя, как лимон, и могут приняться теперь за
выжимание следующего.
— Нет, они так не думают, — усмехнулся Маркс, — какие основания у них
так думать? Ведь они, не подозревая об этом, выжимали сразу два лимона —
тебя и меня — и должны были бы удивляться и радоваться обилию сока в своем
лимоне. Они и радуются, иначе тот же Дана не предложил бы мне писать для
«Новой американской энциклопедии». Сейчас эта энциклопедия — моя
единственная надежда.
— Работа не очень интересная в большей своей части, — поморщился
Энгельс. — Но это может быть для тебя хорошим подспорьем, и я рад.
Разделение труда остается у нас прежним?
— Да, ты продолжай писать на военную тему, а я беру на себя
философию, экономику, право, биографии и тому подобные вещи.
— А как они намерены платить?
— По два доллара за страницу.
— Грабители! — Энгельс даже топнул ногой.
— Но это не главное, — с ухмылкой в голосе продолжал Маркс. — Они
требуют, чтобы статьи были написаны основательно и кратко, так кратко,
что, например, для статьи «Эстетика» Дана отводит мне одну страницу.
Энгельс расхохотался:
— Да он, верно, с ума спятил!.. Вся эстетика на одной странице? И за
два доллара?
— Но самое худшее, Фридрих, что они продолжают требовать отсутствия в
статьях какой бы то ни было партийной тенденции.
Энгельс опять засмеялся:
— Ну, мое положение здесь легче. Надеюсь, в уже полученных тобою
статьях «Адъютант», «Аркебуз», «Атака», «Блиндаж», «Бивуак», «Бомба» мне
удалось избежать партийной тенденции?
— В этих статьях, пожалуй, удалось. — И Маркс опять улыбнулся. — Но
вот о статье «Армия» я то же самое утверждать не стану. Статья эта
великолепна. Но ведь ты в ней занимаешься, в сущности, тем, что на весьма
специфическом материале подтверждаешь правильность нашего воззрения на
связь производительных сил и общественных отношений.
— Неужели? — приостановился Энгельс. — Право, не заметил. И уж во
всяком случае, понимая, для кого пишу, не стремился к этому сознательно.
— Да, твоя статья великолепна, — сожалеюще сказал Маркс, — но
прогрессивность Дана, Рипли и других редакторов энциклопедии — это всего
лишь весьма непоследовательная прогрессивность американских буржуа. Они от
нас ждут статей иного рода. Мне кажется, — в его голосе послышался оттенок
легкого довольства и столь же легкого упрека, — в моих статьях глубже
скрыты, лучше упрятаны подлинные чувства и пристрастия.
Энгельс ничего не ответил, а только искоса взглянул на друга. Они
прошли несколько шагов молча, с наслаждением вдыхая прохладный морской
воздух. Ночную тишину нарушал лишь ровный, спокойный гул машины.
— Как велико должно быть все издание? — спросил Энгельс.
— Помнится, Дана писал, что пятнадцать томов.
Энгельс еще помолчал, и вдруг ему стало весело.
— На твоем месте, — сказал он озорно, — я предложил бы Дана поручить
нам одним составить весь энциклопедический словарь. Мы бы с этим
справились!
— И недурно бы еще, — в том же тоне подхватил Маркс, — предоставить
нам полную свободу в выражении своих взглядов.
— О-о-о! — мечтательно воскликнул Энгельс. — Это была бы
энциклопедия! Дидро и Даламбер от зависти перевернулись бы в гробах...
— Им было легче, — вздохнул Маркс.
— Во всяком случае, — вернувшись с небес на землю, деловито сказал
Энгельс, — возьми на нас столько статей, сколько сможешь заполучить. Если
мы будем иметь в каждом томе от ста до двухсот страниц, то это не слишком
много. Столько полноценной науки, — он усмехнулся на слове
«полноценной», — мы этим господам легко поставим. Лишь было бы в обмен
полноценное калифорнийское золото! — И, вскинув голову, он громко
засмеялся в темное звездное небо.
...Брайтон уже давно скрылся из виду. Во всех каютах погасли огни.
Пароход окружали море, небо и тьма.
— Пошли спать?
— Пора.
В каюте, пока Энгельс зажигал и оправлял свечу, Маркс открыл свой
чемодан и достал оттуда книгу.
— Я обещал тебе привезти «Историю Флоренции» Макиавелли. Вот она, —
сказал он, кладя книгу на столик. — Поразительное дело: написано почти три
с половиной столетия тому назад, а читается — не оторвешься. Шедевр. Я
никогда не устаю изумляться этому... Книга тебе пригодится. Тут очень
интересное описание того, как в четырнадцатом — пятнадцатом веках
сражались кондотьеры.
— А это что у тебя? — спросил Энгельс, увидев в чемодане какую-то
рукопись.
— Это несколько моих статей для энциклопедии, которые я хочу
предварительно показать тебе.
Энгельс взял рукопись и не спеша пропустил ее через большой палец.
Мелькнули заглавия статей: «Армада»... «Барклай де Толли»...
«Беннигсен»... «Боливар»... «Бернадот»...
Когда уже легли, он вынул из-под самого низа последнюю статью: своими
советами в письмах и кое-какими сведениями он помогал писать ее.
— Хочешь прочитать? — спросил Маркс. — Отложи до завтра, вот уж
приедем, тогда почитаешь.
— Я только посмотрю, — ответил Энгельс и стал читать: — «Бернадот,
Жан Батист Жюль — маршал Французской империи, князь Понтекорво... родился
26 января 1764 года в По, департаменте Нижних Пиренеев, умер 8 марта 1844
года в королевском дворце в Стокгольме...»
Статья была большая, обстоятельная, и читать ее, конечно, надо на
свежую голову, завтра. Но Энгельс все же открыл последнюю страницу и
выхватил взглядом несколько фраз: «Когда 5 февраля 1818 года Карл XIII
умер, Бернадот, под именем Карла XIV Иоанна, был признан Европой королем
Швеции и Норвегии... Его политика в Швеции отличалась посягательствами на
свободу печати, преследованиями за преступления, состоящие в оскорблении
величества, и сопротивлением прогрессивным мерам...»
«Ничего себе энциклопедическая бесстрастность!» — усмехнулся Энгельс
и прочитал самую последнюю фразу статьи: «Если во время царствования
Карла XIV Швеция отчасти оправилась от полуторастолетия бедствий и неудач,
то этим она обязана не Бернадоту, но исключительно врожденной энергии
самого народа и влиянию длительного мира».
Энгельс не выдержал и хмыкнул.
— Ты что? — встрепенулся уже засыпавший Маркс.
— О Бернадоте... Ты тут даешь великолепный образец
энциклопедически-беспартийного стиля.
— Что, думаешь, это им не подойдет? Не примут?
— Но ведь иначе ты писать не захочешь да и не станешь, даже не
сможешь... Ладно. Спи. Покойной ночи.
И Энгельс задул свечу. Минуты через две, уже в темноте, он сказал:
— Между прочим, мы с тобой сейчас сами в положении Бернадота. Служа
Бонапарту, он преследовал свои собственные цели. И мы делаем то же самое,
служа «Американской энциклопедии» и Дана.
— Пожалуй, — сонно отозвался Маркс.
— Бонапарт чуял, что у Бернадота есть свой план, и вел себя по
отношению к нему, как ко всем, у кого подозревал собственные цели, весьма
гнусно. Этот урок истории нам надо учесть.
— Ну, Дана не Бонапарт, — зевнул Маркс, — хотя и не лишен
проницательности.
— И все же... Ну, спать, спать...
Утром после завтрака они сидели на палубе под тентом. И в воздухе, и
на море было тихо. Часа через полтора-два справа должен показаться
английский остров Олдерни, а слева — берега Франции.
На коленях у Маркса лежали три толстые зеленые тетради.
— Здесь, — сказал он, передавая их Энгельсу, — я регистрирую все
факты и события, связанные с кризисом. Вот английская тетрадь, вот
немецкая, вот французская... Сведения, которые я получаю из твоих писем,
тоже здесь. Полистай эти записи — и ты увидишь, что дело приняло такие
размеры, как никогда раньше. Это первый в истории мировой кризис. И я не
думаю, чтобы мы с тобой долго оставались зрителями.
Энгельс слегка подбросил в руке увесистые тетради:
— Ты много сейчас сидишь над своими экономическими исследованиями?
— Я работаю над их подытоживанием как бешеный, — Маркс стиснул кулаки
и потряс ими у груди, — ночи напролет. Мы должны до потопа иметь ясность
по крайней мере в основных вопросах.
Мимо собеседников, то сгущаясь, то становясь реже, неслышно катился
людской поток: богатые, респектабельные люди, владельцы заводов и фабрик,
финансисты, землевладельцы. Утомленные своими заботами, издерганные
страхом перед призраком кризиса, они ехали на Джерси, свой любимый курорт,
чтобы отдохнуть и привести в порядок расшалившиеся нервы.
— А еще, Фридрих, хорошо бы нам с тобой вместе на основе вот этих
тетрадей написать к весне брошюру, чтобы напомнить всей этой публике, —
Маркс брезгливо дернул в сторону толпы бородой, — и их немецким собратьям
тоже, что мы все еще тут и все те же самые.
Энгельс посмотрел на толпу и с усмешкой сказал:
— Может быть, на этом
...Поділитися у соцмережах
