Жанр: Электронное издание
Eolovy_arfy
...ас пруссаков было гораздо больше, чем в прежних атаках, и, даже
если они понесут существенные потери от прицельного огня, их все равно
будет достаточно, чтобы разгромить повстанцев, а то и вовсе уничтожить их.
Это понимали не только Виллих, Энгельс и другие офицеры, но и все бойцы.
Для каждого из них этот бой, по всей вероятности, должен был стать
последним.
Пруссаки шли, стреляя на ходу. Их легкие, удобные ружья сеяли смерть.
Пруссаки приближались, и спасения никому не было. И тут произошло то, что
нередко бывает на войне в безвыходном положении: бойцы отряда, словно по
мановению бога войны, отрешились от всего, что было у каждого в прошлом, и
ото всех надежд на будущее. Каждой клеточкой своего существа они
принадлежали теперь только этому часу и мгновению, только
одной-единственной страсти — ненависти к врагу. Никто не чувствовал ни
усталости, ни жажды, ни палящего солнца. Всем хотелось выказать свое
презрение к смерти, свое превосходство над пятикратно более сильным
врагом. Видимо движимый именно этим стремлением, шагах в пяти от Энгельса
вдруг вскочил во весь рост молодой рабочий и громко, отчаянно запел:
Тридцать шесть престолов сбросить надо,
Чтоб стране открыть к свободе путь!..
Эту песню, никем не утвержденный гимн баденско-пфальцского восстания,
знали все, и все подхватили вслед за парнем так же яростно, весело и
бесшабашно:
Рушьте же их, братья, без пощады!
Смело пулям подставляйте грудь!
Пруссаки даже перестали стрелять. Энгельс одним прыжком очутился
возле запевалы и повалил его на землю:
— Лежи, дурень!
А песня взмывала все выше, звучала все отчаяннее и веселее:
Вот и наш черед настал сразиться
И, быть может, даже умереть,
Но зато страна преобразится,
И никто рабом не будет впредь!
Пруссаки опомнились от неожиданности и снова открыли огонь. А пули
повстанцев еще не в силах были достать их, и потому усовершенствованным
коническим пулям, несущим смерть, они могли бросить навстречу только
одно — песню! И они бросали ее:
От бесстыдной своры дармоедов
Надо нам Германию сберечь!
В бой за землю прадедов и дедов!
Не страшны нам пули и картечь!
Энгельсу послышался где-то рядом знакомый голос — низкий, густой,
сильный. Чей? Сразу вспомнилось, как этот голос свободно и вдохновенно пел
на французском языке «Марсельезу». Господи, это же Молль!.. Голос Молля,
отчетливо слышимый, плыл навстречу пруссакам легко и дерзко.
Что за наваждение? Ведь Молль убит! Или это слуховая галлюцинация, в
которую преобратилась еще неосознанная весть о его гибели?..
В бой за землю прадедов и дедов!
Не страшны нам пули и картечь!..
Вот-вот должна была последовать команда «Пли!» — пруссаки
приближались к линии наиболее эффективного огня повстанцев. Настал
решительный момент. И вдруг слева, из долины Мурга, раздался мощный
артиллерийский залп по пруссакам. Оказывается, никем не замеченные в
кустарнике, туда были подтянуты несколько орудий. Спокойно и не спеша
выбрав цель, артиллеристы ударили сейчас по самой середине наступающих
цепей противника. Эффективность удара оказалась огромной, и дело было не
только в неожиданности, но и в меткости удара. Десятки пруссаков попадали
на землю, их первые цепи смешались, началась сумятица. И тогда бойцы
Виллиха поднялись с земли, выскочили из укрытий и бросились вперед,
стреляя на ходу. Грохнул еще один орудийный залп, новые трупы усеяли поле.
Пруссаки начали пятиться, сначала медленно, нехотя, потом все быстрее,
быстрее, пока не обратились в настоящее бегство.
Отряд Виллиха преследовал противника до самого Бишвейера. Но этим
временным успехом дело и ограничилось. У Бишвейера пруссаки остановились,
получили подкрепление и снова пошли вперед, тесня повстанцев. Отойдя
километра два назад, отряд Виллиха закрепился, и линия борьбы временно
стабилизовалась.
Подсчитав потери — одних только убитых оказалось около тридцати
человек, — Виллих поскакал на соседний участок поля сражения узнать
обстановку там, а Энгельс направился в Ротенфельд, к мосту через Мург. Там
было нечто вроде сборного пункта. Важнее всего — узнать о судьбе
Гернсбаха — ключевого участка всей позиции повстанческих войск на Мурге.
Пока он держался, можно было на что-то надеяться. Но, приближаясь к
Ротенфельду, Энгельс увидел слева вдали густые черные клубы дыма.
Несомненно, это горел Гернсбах. На мосту, несмотря на все многолюдство и
сумятицу, Энгельс сразу увидел Зигеля. На заместителе главнокомандующего
не было лица.
— Вы оказались правы, — сказал он сквозь зубы, вытирая рукавом
бледный, перепачканный землей лоб. — Я только что оттуда. — Он кивнул в
сторону клубов дыма. — Они не только прошли по земле Вюртемберга. Они
кричали, что свои, что братья, чтобы не стреляли, а когда подошли шагов на
десять, дали залп.
Чувствовалось, что Зигелю хочется хоть перед кем-нибудь выговориться,
оправдаться.
— Они обстреляли Гернсбах гранатами и подожгли его с разных сторон.
Не было никакой возможности бороться с огнем. Я дал приказание Бленкеру
отступать с боем...
Энгельс не стал слушать дальше. Ему было ясно: сражение проиграно. Он
вернулся в отряд и сообщил командиру о падении Гернсбаха. Ввиду реальной
угрозы окружения, Виллих снял отряд с занимаемой позиции и направился
через тот же Ротенфельдский мост на левый берег Мурга, куда устремилась
теперь почти вся армия, кроме тех, кто еще продолжал борьбу в Раштатте.
На том берегу уже оказался Мерзи со всем своим штабом. Увидев его,
Энгельс подошел и попросил две-три роты для пополнения отряда.
— Берите хоть всю дивизию, — махнул рукой Мерзи. — Но что вы будете с
ней делать?
— Мы намерены занять позицию на возвышенности против моста и взять
под орудийный обстрел правый берег, — ответил Энгельс.
— У вас орудия?
— Четыре. Кто-то бросил при отходе, а мы подобрали.
— Господин Энгельс, все это уже не имеет смысла. Мы отступаем дальше
на юг. Передайте Виллиху мой приказ.
Энгельс понял, что разговаривать дальше бесполезно, козырнул и
побежал догонять свой отряд.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ
На другой день у Оса повстанцам удалось отбросить неприятельские
войска и даже захватить у них одну гаубицу. Но это был последний успех,
последнее сражение кампании. После всех потерь и дезертирств, насчитывая
уже не более девяти тысяч человек, войско повстанцев откатывалось на юг, к
швейцарской границе. Шестидесятитысячная армия принца Вильгельма, оставив
у себя в тылу продолжавшую бороться крепость Раштатт, преследовала
отступающих по пятам.
Конечно, еще можно было оказать достойное сопротивление, если бы,
ведя арьергардные бои, отступать медленнее и производить мобилизацию в той
местности, которая оставлялась неприятелю. Можно было дать почетное
сражение и в районе горы Кайзерштуль, и по ту сторону Шварцвальда, и,
наконец, у Бальтерсвейля, на узком клочке бадеиской территории,
вклинившемся между двумя кантонами Швейцарии, — всюду в этих местах
предоставлялась возможность занять выгоднейшие оборонительные позиции. Но
беда была в том, что деморализация ширилась с каждым часом.
Раньше, чем рядовые бойцы, ей поддались руководители правительства и
высшего командования. Премьер-министр Брентано в ночь после поражения на
Мурге просто сбежал, и теперь все кричали о его измене. Несколькими часами
раньше прямо на поле боя полковник Оборский оставил пост командира второй
дивизии. На другой день сложил с себя верховное командование и генерал
Мерославский — главнокомандующим стал Зигель. В учредительном собрании,
которое на некоторое время задержалось во Фрейбурге, Густав Струве сперва
гневно заклеймил Брентано позором, но через три дня на закрытом заседании
собрания во имя, как он сказал, спасения того, «что еще может быть
спасено» — а спасти теперь можно было лишь одну честь, — предложил
«оплатить членам баденского собрания и всем участникам революции их
Депеша, полученная Виллихом, предписывала ему немедленно прибыть в
Донауэшинген и взять на себя командование всей артиллерией, которая в это
время составляла сорок орудий. С твердым намерением отказаться от такой
запоздалой чести Виллих в сопровождении Энгельса и безансонской роты
отправился на главную квартиру.
В Донауэшинген прибыли уже вечером. Виллих отправился по начальству,
а Энгельс встретил Д'Эстера, и тот затащил его к себе.
— Виллинген только что взят пруссаками, — сказал Д'Эстер, едва они
остались одни. — А отряд Бленкера еще утром перешел у Базеля на
швейцарскую территорию.
— Я знал, что этот герой и тут окажется первым, — спокойно отозвался
Энгельс.
— Как видишь, обстановка осложнилась до крайности.
— Что же делать?
Д'Эстер помолчал, видимо решаясь на что-то, потом твердо проговорил:
— Что делать тебе, я знаю.
— Мне? — удивился Энгельс. — Почему именно мне?
— А потому, дорогой Фридрих, что таких голов, как твоя, мало в
Германии да и во всей Европе!
— В каком смысле? Что ты хочешь сказать?
— Я хочу сказать, — Д'Эстер подошел к Энгельсу и решительно упер
палец ему в грудь, — что со дня на день может начаться побоище и твоя
голова не заколдована от прусской конической пули...
— Ах, понял, понял! — замахал рукой Энгельс. — Ты хочешь, чтобы я по
причине некоторых особенностей своей головы последовал примеру героя
Бленкера, то есть удрал бы в Швейцарию.
— Да, — отбросил всякий камуфляж Д'Эстер, — я хочу, чтобы ты
немедленно перебрался в Швейцарию.
— Как крыса с тонущего корабля.
— Ты нужен нашему делу, нужен Марксу, тебя некем заменить! — почти
выкрикнул Д'Эстер, не обращая внимания на реплику о крысе.
— Нет, я должен приобрести военный опыт.
— Ты приобрел, сколько было можно. Зрелище окончательного разгрома
тебя ничем не обогатит.
— О, ошибаешься! Разгром, как я подозреваю, с особенной полнотой
обнаруживает и изъяны военной организации, и скрытые качества человеческих
душ. Я должен видеть и это.
Д'Эстер нетерпеливо зашагал по комнате.
— Ты понимаешь, какой тут риск! — Он то пожимал плечами, то нервно
стискивал кулаки. — Я повторяю: вспомни о деле, которое тебя ждет, вспомни
о Марксе! Я все предусмотрел: есть надежный человек, он переправит тебя на
швейцарскую территорию около Зеккингена. Я хотел сегодня послать его за
тобой в Фуртванген, но, к счастью, ты явился сам...
— Спасибо, Карл, за заботу и предусмотрительность, но я могу вступить
на швейцарскую землю только вместе со всеми бойцами нашего отряда. Это
вопрос чести. Я не могу поступить иначе, а если даже и хотел бы
послушаться тебя, это было бы крайне непрактично.
— Непрактично? — Д'Эстер недоуменно свел густые брови.
— Да, именно непрактично. История знает несколько случаев, когда
бегство с поля боя не слишком вредило репутации беглеца. Вспомни Горация.
Будучи военным трибуном, он в битве при Филиппах бросил щит, меч и дал
стрекача. И это не помешало ему остаться великим поэтом. Все знают о его
малодушном поступке и продолжают восхищаться его стихами. Поэзия — слишком
своеобразная и прихотливая сфера человеческой деятельности. У меня же
совсем другой случай. Если меня не убьют, вся моя последующая жизнь, как я
думаю, будет борьбой. Там с репутацией дезертира я никому не буду нужен, и
прежде всего — Марксу!
— Ты не прав, не прав, — удрученно твердил Д'Эстер, не находя, что
возразить по существу.
— Нет, прав! — жестко сказал Энгельс. — Даже если бы я был трус, и
тогда я заставил бы себя остаться здесь до конца. И прекратим этот
разговор.
Д'Эстер сокрушенно вздохнул.
Побоище, которого так опасался Д'Эстер, может быть, полное
уничтожение или пленение армии повстанцев висело в воздухе вполне реальной
угрозой, но, к счастью, этого не случилось, и причина тут была одна —
медлительные, осторожные, трусливые действия прусских войск. Принц
Вильгельм и генерал фон Пёйкер словно вполне удовлетворились тем, что
блокировали крепость Раштатт с ее защитниками и предвкушали теперь
сладость скорой расправы над ними. А основные силы повстанцев они, как
видно, хотели просто изгнать с немецкой территории и этим ограничиться.
Еще несколько дней продолжалась агония отступающей армии. Планы
командования менялись ежечасно, приказы противоречили один другому, по
необъяснимым причинам этот отряд получал предписание из пункта А прибыть в
пункт Б, а тот — из Б в А.
Наконец главнокомандующий принял решение сосредоточить все силы в
Штюлингене, в пяти километрах от швейцарской границы. Отряды Виллиха и
Беккера также должны были направиться туда. Им послали срочные депеши, а
сам Виллих, взяв с собой несколько человек охраны, отправился в Нёйштадт
навстречу своим волонтерам.
Энгельс остался с безансонской ротой и седьмого июля привел ее в
Штюлинген. На другой день Зигель произвел здесь смотр всем прибывшим
силам. Это было скорбное и жалкое зрелище. Тысяч пять уставших, грязных,
смирившихся со своим поражением людей мало походили на боеспособное
войско. Однако Зигель продолжал петушиться. Он держался так бодро, словно
завтра ему предстояло проехать на белом коне под триумфальной аркой. Он
даже произнес речь, в которой четыре раза повторялось слово «победа».
Энгельсу главнокомандующий оставил на имя Виллиха приказ и уехал в
Тинген, находящийся на таком же расстоянии от швейцарской границы, как и
Штюлинген, но к северу, а не к западу от нее. Туда должна была идти и вся
армия, вернее, то, что от нее осталось.
Вскоре со всем отрядом явился Виллих. Энгельс передал ему пакет с
приказом. Виллих вскрыл его и прочитал вслух:
— «Основная масса войск отправляется в Тинген и Вальдсхут и занимает
там сильную позицию. Постарайтесь возможно дольше удержать линию обороны у
Штюлингена и Эггингена...»
Энгельс развернул карту:
— Взгляни.
— Да я и так знаю, — махнул рукой Виллих, но все-таки наклонился над
картой. — «Сильная позиция»! Ты посмотри, в тылу у них будет Рейн, а
впереди — высоты, вполне доступные для неприятеля и удобные для стрельбы с
них.
— Конечно, чепуха. Это только красивые слова для прикрытия своего
намерения удрать в Швейцарию, скорее всего, через Зеккингенский мост. А
мы, как всегда, должны «возможно дольше удерживать».
— Да, да, но что делать! — Виллих стукнул кулаком по карте. — Ведь
если мы не прикроем их и хоть немного на задержим пруссаков, может
погибнуть не один Зигель, черт бы его побрал!
На следующее утро, девятого июля, отряд переправился на левый берег
Вутаха и запял позицию вдоль него от Эггингена до Вутёшингена, где Виллих
расположил свой штаб. Между тем основные силы повстанцев устремились к
Тингену.
Вскоре оттуда пришел новый приказ Зигеля. Он писал, что, так как
пограничный швейцарский кантон относится к повстанцам враждебно, он не
может занять ту позицию, о которой говорилось в предыдущем приказе, и
завтра выступает либо в Вальдсхут, либо за реку Альб, то есть уже к самой
границе, к Рейну. Отряду Виллиха предписывалось следовать в том же
направлении.
— Ты прав! — воскликнул Виллих и, гневно скомкав приказ, бросил его
на землю. — Зигель метит на Зеккингенский мост. Но так легко у него это не
выйдет!
Энгельс поднял бумагу, разгладил ее и спрятал в карман.
— Фридрих, немедленно едем к нему!
Наступал вечер, но до Тингена было всего каких-нибудь семь-восемь
километров, поэтому оседлали лошадей и поехали.
Тинген уже засыпал, когда командир отряда и адъютант, предъявив
патрулям удостоверения, въехали на окраину. Деревня была переполнена
войсками. Измученные бесконечными переходами, волонтеры спали, подложив
под себя кое-какую одежонку, прямо на земле — в домах не хватало всем
места, — благо погода стояла отменно теплая.
Первым из командования, кого встретили прибывшие, оказался Людвиг
Шлинке, недавний прусский офицер, затем торговец, а ныне
генерал-квартирмейстер. Он сказал, что утром вся армия двинется на
Зеккинген, а там через Рейн в Швейцарию.
— Где Зигель? — раздраженно спросил Виллих, не вдаваясь в дальнейшие
расспросы.
Шлинке объяснил.
Дом, в котором расположился главнокомандующий, был в центре деревни.
Часовой не хотел впускать пришедших, ссылаясь на позднее время и на
какой-то запрет, но Виллих просто оттолкнул парня, и они прошли.
В большой, плохо освещенной комнате Зигель сидел над картой в позе
человека, мучительно ищущего решения. Он не удивился вошедшим. Энгельс
подумал, что он не удивился бы сейчас, пожалуй, и тому, если бы вошел
генерал фон Пёйкер или даже сам принц Вильгельм.
— Чем обязап, господа? — только и спросил Зигель.
— Что ж, господин главнокомандующий, удираем за Рейн? — без
околичностей бросил Виллих.
— Зачем такие слова? — вяло возразил Зигель. — Не удираем, а отходим
на правый берег Альба.
— Точнее, к Зеккингенскому мосту?
— Дело покажет, а пока — за Альб. Там, во-первых, есть возможность
занять сильную позицию, ту самую, которую генерал Моро в 1800 году занимал
против австрийцев. Во-вторых, туда же идет и дивизия... — Зигель запнулся
и поправился: — Отряд Долля, с которым мы соединимся.
— Позвольте заметить, — вмешался Энгельс, — что в данной ситуации
сильная позиция Моро едва ли может быть нам полезна.
— То есть как это? — встрепенулся Зигель. — Откуда вы знаете?
— Из истории, господин главнокомандующий, из истории, — вздохнул
Энгельс. — И, конечно, из того, что происходит сейчас. Дайте карту.
Энгельс наклонился над картой, взял карандаш и показал, где полсотни
лет назад стоял французский генерал, а где австрийцы. Выходило, что
позиция Моро действительно была сильной и ее можно сейчас занять, но она
обращена не в ту сторону, откуда, по всем данным, следует ожидать врага.
Зигель был смущен.
— Но... хорошо, — замялся он. — И все-таки надо идти за Альб. Там мы
встретимся с Доллем...
— Если он уже не перемахнул через Рейн, — насмешливо сказал Виллих.
— Какие основания, полковник, у вас так думать? — вскинулся Зигель.
— А есть ли у вас основания думать иначе? Ведь у вас давно уже нет
никакой связи с его отрядом. Так?
— Да, вот уже три дня, но...
— Одним словом, — бесцеремонно перебил Виллих, — все ваши расчеты
построены на песке. Если завтра вы кинетесь к Зеккингенскому мосту, то
пруссаки могут смять вас а опрокинуть в Альб или Рейн. И на вашей совести
будет гибель всего, что осталось. Поэтому выход один. — Виллих взял
карандаш и наклонился над картой. — Надо повернуть обратно и идти на
Гриссен...
— Нет, я с этим не согласен. Зачем?
— Затем, чтобы без паники, спокойно отойти вот на этот последний
клочок баденской земли, со всех сторон окруженный швейцарской
территорией. — Виллих обвел карандашом то место, о котором говорил. — На
севере этого мешка находится Ештеттен, на юге — Лотштеттен, а между ними в
горловине — Бальтерсвейль.
— И что, и что? — засуетился Зигель.
— В этой горловине мы займем оборону и дадим последний бой пруссакам.
Фланги у нас будут прикрыты швейцарской границей, которую на сей раз
пруссаки нарушить не посмеют: швейцарцы этого не допустят. А если пруссаки
все-таки решатся, то возникнет весьма благоприятная для нас перспектива
втягивания Швейцарии в войну.
— Но разве мы сможем теперь противостоять неприятелю? Нет! Как
главнокомандующий...
— Позиция у Бальтерсвейля будет как раз во многом выгодна для наших
войск. На столь узком пространстве противник не сможет в полной мере
использовать преимущества своего огромного численного превосходства. А
высоты за Бальтерсвейлем очень удобны для нашей артиллерии.
— Но зачем этот последний бой?! — почти с отчаянием выкрикнул Зигель.
— Энгельс, объясни ему. — Виллих устало махнул рукой и отошел от
стола.
— Только отступление с боем дает максимальные шансы на спасение
наибольшего числа наших людей, — жестко проговорил Энгельс. — Ожидание боя
будет держать отряды в напряжении, задержит их окончательную
деморализацию. В противном же случае, то есть в случае простого бегства,
деморализация завершится мгновенно, и уж тут мы полностью окажемся во
власти прихоти пруссаков. Они, конечно, по лености или по трусости могут
не тронуть нас и беспрепятственно выпустить за границу, но более вероятно,
что они кинутся за хаотично бегущим противником, и тогда наше положение
будет отчаянным. Разве не ясно?
— И все же я отдал приказ об отходе за Альб, и я его не отменю.
Виллих, стоявший в сумраке у дальней стены комнаты, вдруг сделал
несколько больших быстрых шагов, вышел на свет и зло проговорил:
— Нет, вы его отмените!
— Полковник Виллих! Я тут главнокомандующий!
— Младший лейтенант Зигель! У вас осталась последняя возможность
предпринять разумное действие и тем несколько поправить свою репутацию.
Садитесь и пишите новый приказ.
Зигель еще поартачился с четверть часа, а потом все-таки взял бумагу
и написал приказ о марше на Гриссен и Бальтерсвейль.
Переход из Тингена и его окрестностей в район Ештеттен,
Бальтерсвейль, Лотштеттен армия совершила беспрепятственно. Отряд Виллиха,
по обыкновению приняв на себя обязанности арьергарда, следовал за войском,
прикрывая его от опасности внезапного удара.
Десятого июля все повстанческие силы, включая отряд Беккера,
сосредоточились в заданном районе и стали лагерем. Виллих на высотах за
Бальтерсвейлем тотчас выбрал позиции для артиллерии.
Главная квартира расположилась в Лотштеттене. Здесь десятого июля
состоялся последний военный совет. Обсуждался один вопрос: готовиться к
обороне, к бою или уходить за Рейн.
Виллих, повторив в основном те же доводы, что приводил недавно
Зигелю, решительно выступил за оборону. Его поддержали два-три офицера.
Казалось, к ним готовы присоединиться еще несколько человек. Но тут слово
взял приглашенный на совет швейцарский комиссар тучный полковник Курц.
— Господа! — сказал он торжественно. — Я уполномочен довести до
вашего сведения решение моего правительства: если произойдет еще хоть одно
сражение, то оно откажется предоставить вам убежище.
Настала тягостная тишина. Было очевидпо, что слова Курца произвели
большое впечатление на колеблющихся и с удовлетворением встречены
большинством — теми, кто за немедленное отступление.
— Решение вашего правительства, — разорвал тишину напряженный голос
Энгельса, — противоречит принятым нормам международных отношений, не
говоря уже об элементарных законах гуманности.
— Я это решение не принимал, — невозмутимо ответил швейцарец. — Я
уполномочен лишь передать его вам.
— Ну а если сражение произойдет помимо нашей воли, если мы будем
внезапно атакованы — вы и тогда не пустите нас на свою землю? — с холодным
бешенством в глазах спросил Виллих.
Курц помялся, поерзал в кресле, пожал плечами, наконец сказал:
— Господа, мой вам совет: не медлите с отходом. Не медлите!
После этого решение об отходе было принято подавляющим большинством.
11 июля с раннего утра армия в спешном беспорядке устремилась на юг —
к переправам через Рейн. Пруссаки могли бы сейчас произвести огромные
опустошения в этом клубящемся хаосе, но, по счастью, они, как и прежде,
бездействовали.
Виллих, видя, что все усилия напрасны и что дело вроде бы вопреки
всем вероятиям завершается благополучно, насколько благополучным вообще
может быть конец разбитой армии, снял оборону у Бальтерсвейля и
сосредоточил отряд в Ештеттене. Как это ни горько, а надо было следовать
за всеми.
Около полудня Виллих готовился уже подать команду отряду сняться и
двинуться к Рейну, как вдруг неожиданно явился конный вестовой офицер с
письмом от Зигеля. Тот извещал, что уже находится в Швейцарии, в Эглизау,
что все в порядке, что власти разрешили офицерам оставить холодное оружие
и что отряду Виллиха следует немедленно тоже перейти границу.
— Эглизау! — с отвращением проговорил Виллих. — Вспомнил о нас,
каналья, когда оказался на том берегу!
Да, надо уходить за Рейн, но Виллиху — и Энгельс полностью разделял с
ним его чувство — противно было делать это по предписанию Зигеля,
следовать за ним по пятам, повторять его движение.
Всю дорогу до Лотштеттена и далее до самой грапицы они молчали, а
когда уже в сумерках подошли к Рейну и надо было его переходить, Энгельс
сказал:
— Давай заночуем здесь. Проведем еще хоть одну ночь на родной земле.
Виллих обрадовался предложению, понимая, конечно, что оно было далеко
не безопасно.
— Верно, заночуем, — сказал он. — Хоть не в один день с Зигелем
перейдем границу, и то утешение.
Приняв все необходимые меры на случай внезапного нападения
неприятеля, наскоро поужинав, командир и адъютант пошли спать.
Потому ли, что ночь была теплой и звездной, потому ли, что хотелось
напоследок вволю надышаться воздухом родины, они, не сговариваясь, решили
лечь не в палатке, а на открытом воздухе.
Каждый думал, что сразу уснет, но сон не шел ни к тому, ни к другому.
Оба молча лежали и смотрели в темное звездное небо.
Энгельс думал о том, что все-таки правильно сделал, приняв участие в
этой кампании, обреченность которой он понимал с сам
...Закладка в соц.сетях
