Жанр: Электронное издание
Eolovy_arfy
...сь, переминались с ноги на
ногу.
— Я спрашиваю, где Дреер? — чуть тише, но ничуть не миролюбивее
повторил Виллих.
— Мы не знаем, где он! — крикнули из толпы. — Куда-то уехал.
— Хорошо, — решительно сказал Виллих. — Поговорим без него. Мне
доложили, что вы подняли бунт. Это правда? Чем вы недовольны?
Снова никто ничего не ответил. Томительное молчание затягивалось.
— Может быть, вы считаете, что вас выдвигали на особенно опасные
участки? — Виллих лихорадочно бегал негодующим взглядом по лицам, словно
ища зачинщиков. — Может быть, вас хуже, чем других, снабжали боеприпасами
или кормили? Нет? Так в чем же дело?
Энгельс шепнул:
— Спроси, какие у них потери.
— Да это же мы знаем: три человека легко ранены, — негромко ответил
Виллих.
— Все равно спроси. Скажи, что у других больше.
Вдруг из толпы раздался выкрик:
— Нас хотят вести на убой!
— На убой? — переспросил Виллих. — Кто это сказал?
— Я! — поднял руку пожилой седобородый волонтер, видимо решившийся на
все.
— Выйти из толпы! — скомандовал Виллих.
Люди расступились, и седобородый медленно прошел по коридору к самому
крыльцу. Он был не совсем трезв. Энгельс заметил, как все тело Виллиха в
бешенстве напряглось, его правая рука готова была вот-вот упасть на
рукоять пистолета. Энгельс вплотную подошел к командиру, прижался бедром к
его пистолету, прошептал сквозь зубы:
— Ради бога, не наделай глупостей! Держи себя в руках.
Волонтер ждал, что будет дальше, ждали и все остальные.
— Вы не участвовали еще ни в одном сражении. — Виллих обвел рукой
толпу. — Вы только мешали сражаться настоящим солдатам. Три человека, что
ранены у вас, ранены не в бою, а при отходе. И вот теперь, еще не понюхав
пороха, вы уже вопите, что вас ведут на убой!
— А что же нас ждет? — дерзко спросил седобородый.
— А на что вы рассчитывали, когда вступали в народное ополчение? —
глядя ему в мутноватые зрачки, спросил Виллих. — На веселую прогулку? На
бесплатное посещение кабаков? Революция никому не дает никаких гарантий. Я
не знаю, что вас ждет, как не знаю и того, что ждет и меня или вот
Энгельса.
— Нас ведут на убой! — упрямо повторил старый волонтер.
Виллих сделал шаг навстречу ему и злобно, тихо скомандовал:
— Сдать оружие!
Волонтер метнулся было в каком-то протестующем порыве, но тут же под
яростным взглядом Виллиха заколебался, смяк и, сделав вперед два шага,
положил на ступеньку крыльца свое ружье.
Толпа зашумела, задвигалась, послышались крики: «Не будем сдавать
оружие!»
Виллих отступил на прежнее место и поднял руку, снова требуя тишины и
внимания.
— Мы не собираемся вас разоружать, — сказал он более спокойно. — Но
держать вас в составе своего отряда, командовать вами я больше не желаю.
Вы свободны. Можете отправляться на все четыре стороны. Идите хоть к
пруссакам, поклонитесь им в ножки и покайтесь в своих революционных
грехах.
Шум возобновился, кто-то крикнул громче других:
— Не смейте так с нами говорить! Мы добровольцы!
Видимо опасаясь, что наговорит лишнего, и понимая, что все самое
главное уже сказано, Виллих обернулся к Энгельсу:
— Скажи им несколько слов.
Энгельс согласно кивнул головой и выступил вперед. Толпа затихла.
— Да, — начал он негромко, — вы добровольцы. Но все, что говорил
здесь о вас командир отряда, сущая правда. И вам не остается ничего
другого, как проглотить ее. Вы примкнули к революции, не понимая, как
видно, что это такое. И вот теперь вы кричите, что вас ведут на гибель, в
то время как вам очень хотелось бы принять участие в параде. А следовало с
самого начала знать, что парада может и не быть.
Видя, что начальник штаба лишь подкрепляет сказанное командиром
отряда, волонтеры опять зашумели.
— Завтра мы двинемся на юг, и, возможно, завтра же произойдет гораздо
более серьезное сражение, чем сегодняшнее, — продолжал Энгельс. — Никто не
может вам обещать в этом сражении ни вашей личной сохранности, ни общего
благоприятного исхода. И если вы не дорожите честью своей родины —
приславшего вас к нам Бадена, то можете оставить нас.
Тут на крыльцо поднялся седобородый волонтер и начал нудно и невнятно
говорить, какой он честный солдат и какие добрые у него намерения. Минут
через пять Виллих прервал его:
— Хватит болтовни. У нас много дел. Приказываю батальону немедленно
оставить наше расположение.
Волонтеры стали выстраиваться в колонну, и через четверть часа она
уже покидала Альберсвейлер.
— Скатертью дорога, — ударил хлыстом по голенищу Виллих.
ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ
Отдав распоряжение отряду снова готовиться в путь, Виллих сказал
Энгельсу, чтобы он воспользовался нарочным, прибывшим от Мерославского
вместе с подкреплением, и послал бы с ним обстоятельное донесение
главнокомандующему о действиях отряда за последние два дня.
Составление такого донесения требовало немало времени, поэтому
Энгельс вынужден был, когда отряд снялся с места и двинулся на юг,
остаться вдвоем с нарочным и засесть за писание бумаги. Он надеялся
догнать отряд вечером в Канделе.
Было жарко. Энгельс сидел за столом в одной белой рубашке и быстро
писал. Нарочный, молодой, видно, очень исполнительный, но не слишком
храбрый парень, находился тут же, в комнате. Время от времени доносились
разрозненные ружейные выстрелы. Энгельса они от работы не отрывали, а
нарочный при каждом выстреле нетерпеливо поглядывал в окно. Вскоре он
встал и начал прохаживаться по комнате.
— Чего не сидится? — спросил Энгельс, не отрывая глаз от листа.
— Постреливают, — скучным голосом сказал парень. — Разве не слышите?
Не попасть бы нам в лапы пруссаков.
— Страшно?
— А вам разве не страшно? Слышали небось, что они сделали с пленными
в Кирхгеймболандене?
— Слышал. Но не бойся. Скоро я тебя отпущу. А в плен сейчас
неизвестно где легче попасть: тут ли, где мы, там ли, где сейчас генерал
Шнайде.
Нарочный ничего не ответил, еще походил по комнате, спросил:
— Вы, наверно, потом и переписывать будете?
— А как же! — радостно пообещал Энгельс, по-прежнему не подымая глаз
и не отрывая пера от бумаги. — Ведь это, как ты понимаешь, не письмо
возлюбленной.
— Не возлюбленной, — еще более скучным голосом согласился нарочный.
Но писал Энгельс так дельно, толково и аккуратно, что переписывать —
он знал это — не будет никакой необходимости. Да и простил бы, надо
надеяться, главнокомандующий две-три помарки, буде они случатся.
— Лошадь у меня плохая, — жалостно проговорил нарочный.
— Чем же? Боишься, не ускачешь?
— Задумчивая какая-то, вялая.
Энгельс засмеялся:
— Ты, должно быть, сам вгоняешь ее в задумчивость и тоску.
Дописав последнюю фразу, он размашисто расписался и стал запечатывать
пакет. Нарочный обрадовался, посмотрел на Энгельса с благодарностью.
— Все! В собственные руки главнокомандующему.
Они вышли на улицу. У забора на привязи стояли их лошади.
— За что же ты хаешь своего Буцефала?
— Да ленивая, говорю, резвости нет.
Энгельс внимательно стал осматривать кобылу нарочного. Она была
редкой в этих краях гнедо-чалой масти: стая темно-рыжий, а навис — грива и
хвост — черный. Наметанным глазом опытного лошадника Энгельс сразу увидел,
что редкостна не только масть, кобыла вообще отменных статей: отличный
рост, широкая грудь, сильные точеные ноги, сухая красивая голова. Нет,
такая лошадь не может быть ленивой. Она просто очень запущена и, видно,
действительно не любит своего хозяина.
— Сколько же лет твоей кобыле? — безразличным голосом спросил
Энгельс.
— Да лет десять, не меньше, — ответил парень.
Энгельс подавил улыбку: он видел, что лошади не больше четырех.
А нарочный тем временем жадно разглядывал лошадь Энгельса: это был
статный караковый жеребец.
— С вашим красавцем я бы и печали не знал, — с завистью сказал
парень.
Конь действительно был красавцем, если не считать небольшой чуть
заметной вислозадости, но хозяин-то знал, что конь уже не молод и
тяжеловат.
— Ну так бери себе, — спокойно сказал Энгельс, хорошо скрывая
волнение. — А я возьму твоего.
— Не шутите? — робко спросил парень, любовно поглаживая рыжеватые
подпалины на черной морде жеребца.
Энгельсу стало смешно: он понял, они оба хотели поменяться лошадьми и
оба опасались, что другой на это не согласится.
— Бери, бери. Только седло мое оставь... Имя у твоей кобылы есть?
— Зачем? Это у собаки имя должно быть.
— Эх ты! И лошади обязательно нужно имя. Она потому тебя и носила
плохо, что в обиде была. Как же ты с ней разговаривал?
— А о чем мне с ней говорить? — пожал плечами парень.
— Как это о чем? Да обо всем! Даже о революции. Моего жеребца звать
Гарц. Запомни. И говори с ним возможно чаще. Он это любит. А уж я твоей
сам придумаю имя.
Они переседлали лошадей, попрощались и разъехались.
Лошадь нарочного, как Энгельс и надеялся, оказалась очень хороша.
Она, как видно, в самом деле не любила своего прежнего хозяина за
некоторое занудство характера. А к новому хозяину сразу прониклась
уважением и доверием, тем более что он был — она почувствовала это сразу —
не только добрым и веселым человеком, но и отличным наездником. Она то и
дело косила на него своим ласковым фиолетовым глазом.
— Как же мне тебя назвать? — вслух говорил Энгельс, поглаживая лошадь
по крутой шее. — Как же назвать?
Выехав на дорогу, Энгельс все чаще и чаще стал нагонять солдат и
офицеров, отставших от своих частей. Брели и в одиночку, и группами. Были
и на повозках, и в седлах. Несмотря на всю пестроту этого потока, в нем
ощущалось некое единство — все торопились в Кандель и далее — к
Книлингенскому мосту.
Было удивительно, почему бездействуют пруссаки. Ведь от крепости
Ландау до Импфлингена, оставшегося сейчас справа, всего час пути. Они
могли ударить из крепости на Импфлинген, занять его и таким образом
отрезать всех отступающих.
Но еще больше Энгельс удивился, прибыв к вечеру в Кандель: там он
снова застал не только все отступающее войско, но и правительство, и
генеральный штаб, и толпы каких-то важных бездельников, сновавших туда и
сюда. Из крепости Гермерсгейм до Вёрта, находящегося прямо перед
Книлингенским мостом, противник мог дойти за четыре-пять часов и отрезать
уже не только отставших, но и всю армию, и правительство во главе с их
доблестными вождями.
— Наши вожди с ума спятили? — Это были первые слова, сказанные
Энгельсом Виллиху, как только он разыскал его в Канделе.
— Очень похоже на то, — мрачно ответил Виллих. — Очень.
Они хотели о многом поговорить, но тут явился посыльный от Шнайде:
главнокомандующий приказывал Виллиху немедленно явиться к нему.
— Пойдем вместе, — сказал Виллих.
Посыльный привел их в один из лучших особняков города.
Дежурный офицер тотчас пошел доложить о явившихся главнокомандующему
и через три минуты пригласил их пройти в кабинет.
Шнайде лежал на широком кожаном диване, укрытый пледом, с подушкой в
головах.
— Извините, господа, я занемог, — слабым голосом проговорил он. —
Садитесь.
«Вот они, шестидесятилетние воители, — подумал Энгельс. — Три-четыре
перехода — и уже просят подушку. А ведь он еще не принял ни одного
сражения».
— Господин Виллих, вся надежда на вас, на ваш отряд. Завтра утром,
когда мы предпримем марш к Книлингенскому мосту, а затем начнем
переправляться через Рейн, вы должны будете прикрывать нас.
«Он еще хорохорится, — усмехнулся Энгельс, услышав слово «марш». — Уж
сказал бы прямо: когда мы завтра рванем к мосту...»
— Нам это дело знакомо, — сдержанно сказал Виллих. — Надеюсь, вам
известно, кто сегодня сдерживал пруссаков у деревни Ринталь?
— Да, да, конечно, мне доложили. Я приношу вам благодарность.
Кажется, отряд понес тяжелые потери? — В голосе Шнайде послышалась
тревога.
— Полтора десятка раненых.
— Значит, отряд вполне боеспособен? А как у вас с оружием, с
боеприпасами?
— Хорошо бы получить хоть полсотни ружей.
Шнайде заерзал на диване:
— Но где же их теперь взять? Каждое ружье на счету. Все понимают, что
там, на правом берегу Рейна, когда мы соединимся с баденцами, нас ждут
великие бои. Где ваш отряд находится сейчас?
— Мы расквартировались в деревне Вёрт, за Канделем.
— Это хорошо. Пусть ваши солдаты как следует отдохнут. Здесь, в этой
толчее и тесноте, не отдохнешь, не выспишься.
— А вам известно, что Мерославский прислал нам подкрепление?
— Вот как! — Шнайде оживился. — Нет, мне не докладывали. И большое?
— Всего две роты.
— И за это спасибо. Правда?
— Правда, — сухо сказал Виллих. — Какие будут еще распоряжения? Где,
по-вашему, нам лучше занять оборону?
— О, здесь я целиком полагаюсь на вас, на ваш опыт и знания! Даю вам
полную свободу. Приказываю только одно: прикрыть наше отступление и
переправу.
«С таким же успехом ты, старая обезьяна, мог бы предоставить нам
полную свободу разбить пруссаков и взять Берлин», — хотелось сказать
Энгельсу, но вместо этого он обернулся к Виллиху и показал на дверь:
— Пошли!
Шнайде, шокированный этим жестом, кажется, дернулся было выпалить
что-то решительное, но, вовремя вспомнив всю безотрадность своего
положения, сделал вид, будто не заметил дерзости молодого офицера, и
проговорил торжественно и вместе с тем просительно:
— Господа! Помните, в ваших руках судьба всей армии и всей пфальцской
революции. Пока мы действуем в точности как Кошут, но, если вы завтра не
сдержите неприятеля, нас могут смять и сбросить в Рейн.
Офицеры встали. Виллих попрощался легким кивком головы, Энгельс не
сделал даже этого, и они вышли.
С рассветом — это было уже 19 июня — отступающая армия двинулась к
Рейну. Она шла через деревню Вёрт, где солдаты отряда Виллиха чуть свет
принялись оборудовать оборонительные позиции. В одних рубахах, а то и
голые по пояс, они делали флеши, прокладывали рвы, возводили насыпи.
Виллих и Энгельс гнули спины вместе со всеми. Работенка была не из легких.
Работали напряженно, почти молча. А мимо катилось пестрое, бесформенное
войско — сотня за сотней, тысяча за тысячей. И работающие, и отступающие
старались не смотреть друг на друга.
Когда проезжал сам главнокомандующий, он подозвал Виллиха и отдал
устное распоряжение: если противник появится тотчас вслед за отступающими,
то сражаться до последнего солдата, стараясь задержать его; если же он не
появится сразу, то ждать час после того, как отступающие пройдут, тогда
можно сняться с позиции; мост после себя следует развести.
...Позиции были уже готовы, отступающие прошли, миновал час, а
противник и не думал показываться. Выждав еще полчаса, Виллих дал команду
к отходу.
От Вёрта до Книлингенского моста каких-нибудь три километра. Виллих и
Энгельс, ехавшие верхом, раньше других увидели мост. Армия уже прошла.
Мост был свободен. Но на том берегу у самого моста суетились человек
десять — двенадцать.
— Что они делают? — с тревожным недоумением спросил Виллих.
— Черт их знает! Может быть, готовятся взорвать?
И вдруг они поняли: разводят мост!
— Канальи! — прохрипел Виллих и хлестнул лошадь. Она рванулась,
отбрасывая за собой комья земли.
Энгельс хлопнул по шее своего коня и дал поводья. Конь сразу пошел
ходко и легко, настигая Виллиха. Шагов за восемьдесят до моста всадники
поравнялись. Виллих был бледен и, казалось, ничего не видел вокруг, кроме
кучки людей на том берегу. Бешенство прерывало дыхание и у Энгельса.
«Сволочи! — крутилось у него в голове. — Перебрались за нашими спинами на
тот берег, а нас оставляют на съедение пруссакам!»
Копыта обеих лошадей одновременно грохнули о доски моста, и в этот
момент мост стал расходиться. Лошадь Виллиха испугалась дрогнувшей под
ногами опоры и остановилась, затанцевала на месте. Виллих хлестал ее что
есть мочи плетью, но она не шла вперед. Лошадь же Энгельса, допустив лишь
мгновенный сбой в галопе, продолжала лететь вперед. Энгельс увидел, что
между створами моста уже образовался зазор, но он не остановился, а,
наоборот, лишь подбодрил лошадь шенкелями. Люди на том берегу видели и
всадников на мосту, и, очевидно, уже весь отряд, приближающийся к реке.
Там, должно быть, произошло замешательство, развод замедлился. Но все же
крылья моста расходились.
Энгельс еще не изучил свою лошадь, не знал, умеет ли она брать
препятствия, но выхода не было: пруссаки могут появиться в любой момент,
прижмут отряд к берегу и уничтожат. И он пошел на риск!.. Грохот копыт...
Мелькание досок... Все растущая полынья развода... Только бы не упустить
момент прыжка... «Вперед! Вперед!» Скорее сердцем, чем мускулами, ощутив,
что лошадь оторвалась от опоры, Энгельс в тот же миг перенес всю тяжесть
тела на стремена. Внизу мелькнула вода. А-а-а-ап!.. Снова грохот, снова
мелькание досок. «Ах ты какая молодец!» Но тут же Энгельс забыл о лошади,
всем существом устремись к бешено приближавшимся людям. Он вырвал из-за
пояса правой рукой пистолет. В группе людей, разводивших мост, два-три
человека метнулись прочь, выкрикивая неразборчивые слова. Остальные
замерли, насторожились. Энгельс вихрем подлетел к ним, резко осадил коня.
— Вы что делаете? Кто разрешил? Не видите разве, что на том берегу
свои? Кто старший?
Люди молчали, ошеломленные внезапным наскоком. Почти все, кроме троих
с ружьями, были вооружены косами.
— Я командир, — наконец нехотя проговорил один волонтер, как видно,
крестьянин. — Нам приказали ждать час, а потом развести, мы и разводим.
— Немедленно соединить! Вы видите, — Энгельс махнул рукой с
пистолетом в сторону левого берега, — отряд подходит к реке.
Люди переминались с ноги на ногу.
— А кто вы такой? — угрюмо спросил командир.
— Я начальник штаба отряда Виллиха. Слышали такой отряд?
— Слышали, но...
— Без разговоров! Немедленно соединить!
— Но у нас приказ...
— Вот тебе приказ! — Энгельс угрожающе потряс пистолетом. — Если вы
тотчас не соедините мост, я уложу тебя на месте, как предателя революции.
За дело!
— Бешеный какой-то, — проворчал командир, отворачиваясь. — С такого
станется... Давай, ребята!
Люди двинулись к разводному механизму, налегли, и через несколько
минут крылья моста начали сходиться. Они приближались друг к другу с
выматывающей душу медлительностью. Энгельс смотрел то на них, то на отряд,
головная часть которого уже подошла к мосту. Когда крылья наконец сошлись,
он облегченно, всей грудью, вздохнул, вытер потный лоб и благодарно
похлопал по шее лошадь.
Виллих вступил на правый берег последним. Не слезая с коня, он обнял
Энгельса и сказал:
— Будь в моей власти, я дал бы тебе сейчас боевую медаль. Во всяком
случае, можешь считать себя спасителем отряда, и я у тебя в долгу.
— Медали — утеха для солдат и генералов, — махнул рукой Энгельс.
Подошел давешний командир группы:
— Что делать с мостом?
— Как что? Немедленно разводить! — Виллих ударил хлыстом по сапогу. —
И чтобы живо! Пусть вам помогут наши люди.
Теперь работа пошла веселее, и вскоре крылья начали снова
расходиться.
— Если хочешь знать, — сказал, улыбаясь и похлопывая лошадь,
Энгельс, — настоящий спаситель не я, а она. Ты видел, как она ловко
перемахнула развод?
— Еще бы! Я готов был спасать тебя в волнах Рейна...
— О! Теперь я знаю, как ее назвать! — воскликнул Энгельс.
— Кого?
— Да мою лошадку. Она же до сих пор без имени. Так и назову ее
Реттерин — Спасительница. А коротко — Рет.
Виллих засмеялся.
Наконец мост развели. И буквально минут через пять после этого на
берегу показались пруссаки — вначале конный разъезд, потом стрелки. Было
видно, как в досаде они метались по берегу, но сделать ничего не могли.
Рейн в этом месте раскинулся широко, а других мостов поблизости не было.
На прощание пальнув три раза из пушек по раздосадованным пруссакам,
отряд Виллиха двинулся в глубь правобережья, к баденской столице Карлсруэ.
Да, опять Карлсруэ. Еще не прошло и четырех недель, как Энгельс с
Марксом были здесь, и вот теперь снова.
За это время произошло много важных событий, кое-что случилось и в
Бадене. Энгельсу было, например, известно, что недели через две после
того, как Маркс и он посетили Карлсруэ, а может быть, в известной мере и в
результате их посещения, там возник так называемый «Клуб решительного
прогресса». Его создали сравнительно более радикальные представители
мелкобуржуазной демократии во главе со Струве, которых Брентано все больше
теснил в своем правительстве, усиливая в то же время правые элементы.
Члены «Клуба» — некоторые из них, в частности сам Струве, присутствовали
на том памятном обеде — осуждали Брентано за его капитулянтскую
бездеятельность, требовали от него левого сдвига в составе правительства и
даже распространения революции за пределы Бадена. Брентано отверг все
притязания оппозиции. Тогда шестого июня «Клуб» попытался организовать
вооруженную антиправительственную демонстрацию. Однако и тут Брентано
одержал верх: его поддержали гражданское ополчение и регулярные части. До
кровопролития дело не дошло, и без этого демонстрация была разогнана, а
«Клуб» закрыт. Словом, все как и должно быть в мире тех, кто создает
пародию на «Войну мышей и лягушек».
Какие же еще произошли перемены за это время в Бадене и его
столице?..
Виллих и Энгельс думали, что догонят свою армию в Карлсруэ, но они
ошиблись — это случилось раньше. Оказалось, что Брентано не впустил
отступающие союзные войска в свою столицу, а предоставил им размещаться в
окрестных деревнях.
— Ну, с нами у него этот фокус не пройдет! — зло сверкнул глазами
Виллих. — Пусть он размещает в деревнях того, кто бежит от неприятеля, а
мы заслужили кое-чего получше.
— Да и не только в этом дело, — отозвался Энгельс. — Присутствие в
столице такого надежного революционного отряда, как наш, сейчас было бы
весьма желательно.
Однако у въезда в город отряд был встречен сильным вооруженным
заслоном: в столицу не пускали. Офицер, командовавший заслоном, достал из
кармана бумагу, что-то поискал в ней и сказал:
— Отряд Виллиха? Прекрасно! Вам для размещения и отдыха предназначена
деревня Дакслаиден. О, это настоящий рай!
— Рай? — угрюмо переспросил Виллих. — А где он находится?
— Всего в каком-нибудь часе ходьбы отсюда прямо на запад, по той же
дороге, по которой вы шли, только под конец надо взять чуть левее.
— Одним словом, Виллих, — тут же заключил Энгельс, — рай для нашего
отряда находится подальше от столицы и поближе к неприятелю. Так решил
Брентано.
Но делать было нечего, пришлось вести уставший отряд обратно, на
запад. Солдаты чертыхались, ворчали, но шли. Однако через час пути добрели
не до деревни Даксланден, а только до поворота к ней. Вся дорога
потребовала более полутора часов.
В деревню входили, когда уже начинало смеркаться. Все население
высыпало из домов и молча, настороженно смотрело на устало шагающих
волонтеров. На лицах многих крестьян застыла нескрываемая враждебность.
— Да, рай, — ни к кому не обращаясь, проговорил Энгельс. — Только в
раю и можно увидеть такие ангельские физиономии.
Стали размещаться по домам. Хозяева предоставляли для солдат самые
худшие помещения, многие даже не дали соломы, и спать усталым людям
предстояло на голом полу. О том, чтобы поесть за счет крестьян, не могло
быть и речи, подкреплялись тем, что у кого нашлось. К тому же еще
выяснилось, что из четырех колодцев в деревне исправны только два, два
других кто-то засыпал, а ведь надо было не только самим умыться и
напиться, вода нужна была и для лошадей.
Увидя все это, Виллих сказал Энгельсу, чтобы он написал письмо
Брентапо, в котором немедленно потребовал бы другие, более достойные
отряда квартиры. Энгельс составил письмо в весьма энергичных выражениях.
Кончалось оно предупреждением, что если требование не будет выполнено, то
завтра утром отряд прибудет в столицу и расквартируется там по своему
усмотрению. Виллих подписал письмо и тотчас отправил его варочным. Ждать
ответа, конечно, не стали, занялись размещением.
Кое-что из того, что отряду сейчас не хватало, можно было взять в
принудительном порядке, но Виллих на это не решился. И, вероятно,
правильно сделал: ведь это была первая встреча пфальцской армии с
населением союзного Бадена, и надо было сделать все, чтобы встреча не
превратилась в ссору.
Уставшие, голодные, злые, многие на голом полу, уснули в эту ночь
волонтеры отряда.
Нарочный, посланный с письмом к Брентано, часа через два вернулся без
ответа. Ответ не пришел и утром.
В девять часов отряд был построен.
— Что ж, — сказал Энгельс Виллиху, — пора осуществить наше намерение.
— Пора! — ответил Виллих и подал команду к выступлению.
Едва отряд прошагал с полкилометра, как впереди показалась тройка, во
весь опор мчащаяся навстречу. Она приблизилась, остановилась, и из богатой
коляски вышел сам господин премьер-министр в сопровождении офицера.
Виллих и Энгельс спешились. Брентано торопливо подошел к ним.
— Господа! Здравствуйте! Мне только сегодня утром передали ваше
письмо, и я тотчас помчался к вам...
— Это совсем необязательно, — сказал Виллих, отвечая на
приветствие. — Вам достаточно было распорядиться, чтобы нам предоставили
нужные квартиры.
— Но куда вы направляетесь теперь? — с плохо скрытой тревогой спросил
Брентано.
— Мы направляемся, господин
...Закладка в соц.сетях
