Жанр: Электронное издание
Eolovy_arfy
...жительно, — сказал наконец Франц Циц. — Это
только ваша гипотеза.
— А вы хотели бы твердых гарантий? — язвительно вмешался хранивший до
сих пор полное молчание Энгельс. — Политика вообще, а революции особенно,
мало похожи на банк, выплачивающий твердые проценты на вложенный капитал.
— Спасибо за разъяснение, господин Энгельс, — Циц криво усмехнулся
полными сытыми губами, — но я знал это еще лет двадцать пять тому назад,
когда был несколько моложе, чем вы ныне.
Молодость Энгельса — тем более что он казался моложе своих лет, — как
видно, смущала многих депутатов, а Цицу она просто не внушала доверия.
— А как вы это мыслите себе с чисто военной точки зрения? — спросил
Трюцшлер, он был всего года на два старше Энгельса, и тот не казался ему
юнцом, выскочкой.
— С военным аспектом вопроса вас как раз и намерен познакомить мой
коллега, — сказал Маркс.
Энгельс встал, так он чувствовал себя лучше, удобнее.
— Господа, вы знаете, как и почему было подавлено июньское восстание
в Париже...
— Еще бы не знать! — тут же подхватил Циц. — Восставших было тысяч
сорок — сорок пять, а у генерала Кавеньяка — двести пятьдесят.
— Да, это одна из главных причин, — согласился Энгельс; он не любил,
когда его перебивали, но тут надо было терпеть. — Но не единственная.
История войн знает немало примеров, когда и при худшем соотношении сил
меньшинство оказывало достойное сопротивление и даже одерживало победы.
— Например, триста воинов царя Леонида против полчищ персов! —
насмешливо сказал Хаген.
— Есть примеры и посвежей, — невозмутимо продолжал Энгельс, — но
рассмотрение их увело бы нас слишком далеко, а ведь мы, господин Хаген, не
на уроке истории. У восставших парижан имелась весьма дельная военная
голова — бывший офицер Керсози. Он учел опыт других восстаний и составил
план, предусматривавший концентрическое наступление на ратушу, Бурбонский
дворец и Тюильри четырьмя колоннами, которые должны были опираться на
рабочие предместья. План получился толковый. Но его не удалось осуществить
главным образом потому, что восставшие не смогли создать единого центра по
руководству восстанием и отряды действовали разрозненно.
— А что произошло в Эльберфельде? Ведь вы только что оттуда, — сказал
Трюцшлер.
— Да, в сущности, то же самое: отряды действовали разрозненно. Вы
только посмотрите: кончалось восстание в Дрездене — начиналось в
Дюссельдорфе, кончалось в Дюссельдорфе — начиналось в Эльберфельде... Если
и теперь не возникнет единый центр, если вы не возглавите движение, то
сперва будет подавлено восстание в Бадене, потом — в Пфальце или наоборот.
А затем, впрочем, может быть, даже и до этого, покончат и с вами.
— И он о том же! — досадливо воскликнул кто-то.
— Конечно! — сразу отозвался Энгельс. — Как может быть иначе?
Энгельс опустился на стул. Опять воцарилась тягостная тишина. Она
длилась дольше, чем в первый раз, нарушил ее снова Циц, он проговорил
медленно, как бы раздумывая:
— Нет, господин Маркс и господин Энгельс, мы благодарим вас за приезд
и благие побуждения, но — я надеюсь, мои коллеги разделяют мой взгляд —
все, что вы сказали, все, к чему вы нас призывали, нам не подходит. Мы
предпочитаем бороться иначе...
Энгельс нервно щелкнул пальцами по крышке стола. Маркс, опасаясь с
его стороны резкой выходки, мягко положил левую руку на его рукав, а
правую призывно вытянул в сторону говорившего:
— Но ведь вы же, господин Циц, и ваши коллеги по Собранию несете
немалую моральную ответственность за начавшееся восстание, вы
инспирировали его.
— То есть как? — опешил Циц. Его сытые губы от злости словно
усохли. — Вы имеете в виду конституцию, которую мы приняли?
— Конечно, и конституцию, но не только. — Марксу этого не хотелось,
но ход встречи вынуждал его прибегнуть к весьма рискованному доводу. — Вы
все, господа, и устно в стенах Национального собрания, и в газетах
многократно заявляли, что пойдете на любые жертвы ради имперской
конституции, что готовы погибнуть вместе с Национальным собранием. Разве
не так? — быстрым, цепким взглядом он пробежал по лицам депутатов.
Те молчали.
— Так! — с болью в голосе воскликнул Трюцшлер.
— И что же? — Огромным усилием воли Маркс сдерживал свое негодование,
оно пробивалось только в дрожании его темных ресниц. — А то, что множество
людей в разных концах Германии поверили вам, отнеслись к вашим обещаниям и
призывам несколько серьезнее, чем вы рассчитывали. Точнее говоря, они
отнеслись к ним вполне серьезно. Они взялись за оружие, они действительно
готовы умереть с вами, но, оказывается, вы не собирались и не собираетесь
умирать. Для вас все было лишь словесной игрой!
— Позвольте! — раздалось сразу несколько голосов. — Это уже...
— Господа, это только факт, — не дал перебить себя Маркс. — Разве,
например, Фридрих Целль, адвокат из Трира, мой земляк, не ваш коллега по
Национальному собранию? — Он расчетливо назвал отсутствующего Целля, а не
кого-нибудь из сидящих здесь, хотя едва ли не каждый из них годился для
этого места его речи. — Так вот, городской гласный Целль, как вы знаете,
председательствовал на конгрессе представителей рейнских общинных советов,
состоявшемся две недели тому назад в Кёльне. Этот конгресс принял весьма
решительное постановление. Оно содержало призыв ко всем мужчинам,
способным носить оружие, быть готовыми отстоять имперскую конституцию; и
оно требовало отставки правительства Бранденбурга — Мантёйфеля в Берлине;
оно даже угрожало отпадением Рейнской провинции от Пруссии, — и подо всем
этим стояла подпись вашего собрата Фридриха Целля. Так или не так? — Маркс
с такой яростью вперился в глаза Цица, что тот негодующе опустил их.
— Так, конечно так! — воскликнул Трюцшлер. — Все это святая правда.
— А где господин Целль сейчас? — как бы желая немедленно получить
его, Маркс протянул растопыренную смуглую ладонь к депутатам.
— Мы не знаем. Он куда-то уехал, — попытался снебрежничать Хаген.
— Странная неосведомленность о своем коллеге! — иронически пожал
плечами Маркс. — А вот мы располагаем достоверными сведениями о том, что
Целль в качестве комиссара Франкфуртского имперского правительства
отправился в Баден.
— Это действительно так, — вставил Вейдемейер.
— И как вы думаете, господа, чем он там занимается?
Все молчали, напряженно глядя на Маркса. Тот дал паузе созреть вполне
и сорвал ее:
— Он призывает восставших к спокойствию — всех, и способных и
неспособных носить оружие! Таким образом, в начале мая в Кёльне ваш
коллега был пламенным революционером и звал за собой народ, а в середине
мая в Карлсруэ он уже стоит поперек пути народа.
Депутаты зашевелились, зашептались, задвигали креслами. Молчавший до
сих пор Шлёффель вдруг оживился:
— Доктор Маркс, а вы, лично вы, и господин Энгельс что намерены
делать сейчас, в эти тревожные дни?
Маркс не успел открыть рта, как Вейдемейер выпалил:
— Они едут туда, где восстание. Энгельс уже принял участие в
эльберфельдском восстании, и не его вина, что он не смог остаться там до
конца. А теперь — Баден и Пфальц! Борьба против пруссаков и баварцев,
соединившихся в едином союзе.
Энгельс движением руки остановил Вейдемейера и сказал:
— Да, господа, мы направляемся туда, чтобы разделить с восставшими их
участь. У нас, как и у всех членов Союза коммунистов, слово не расходится
с делом. Мы надеемся быть полезными там.
— А мы надеемся быть полезными здесь, — решительно сказал Циц,
вставая. Встали и все остальные депутаты, кроме Трюцшлера. Маркс тоже
встал. Он сделал два шага вперед, помолчал и решил бросить уже самый
последний свой аргумент:
— Господин Циц, а вы не подумали о том, что ведь может случиться так,
что баденские и пфальцские повстанческие армии явятся сюда, во Франкфурт,
безо всякого зова, сами? Вы будете поставлены перед фактом. Какую тогда вы
займете позицию? Что станете делать? И это может случиться буквально в
ближайшие дни.
— Доктор Маркс, вы напомнили мне сейчас другого доктора — врача
Франсуа Распайля. — Циц вкусно пожевал своими полными губами. — В прошлом
году он потребовал от Временного правительства Франции немедленного
провозглашения республики, пригрозив, что в противном случае через два
часа он явится во главе двухсот тысяч демонстрантов.
— И он явился бы! — стукнул ладонью по столу Энгельс.
— Да, вероятно, — спокойно согласился Циц. — Именно поэтому его
требование было выполнено досрочно. Это произошло двадцать пятого февраля.
Но, господа, вы все помните, что случилось в середине мая, ровно год
назад. Распайль и кое-кто еще оказались в тюрьме. Увы, это факт, которого
невозможно отрицать...
— Ну, ну, господин Циц, — мрачновато усмехнулся Маркс, — смотрите, не
ошибиться бы вам с вашими аналогиями и сравнениями. В области истории они
всегда сомнительны.
Циц не хотел продолжать разговор, опасаясь его новых рискованных
поворотов. Дабы хоть что-то произнести, он переспросил:
— Итак, вы едете туда, где восстание?
— Да! — резко ответил Энгельс, тоже вставая.
— Конечно, теперь, когда «Новая Рейнская газета» закрыта... — начал
было Шлёффель.
Трюцшлер вскочил:
— Как вы смеете! Вы хотите сказать, что люди едут в район восстания
только потому, что им больше нечего делать? Для развлечения? Для забавы?
— Господа, господа! — Маркс поднялся и примиряюще простер руки. Он
еще надеялся если не сейчас, то хотя бы потом, позже все-таки извлечь
некоторую пользу из левых депутатов, если, конечно, в скором времени
Национальное собрание не будет разогнано. — Зачем такие страсти? Мы
откровенно говорили, мы выяснили позиции, и уже в этом есть немалый смысл.
Может быть, события ближайших дней еще заставят вас подумать о том, что мы
тут вам говорили.
Начали раскланиваться. Прощание получилось сдержанным, даже холодным,
даже неприязненным, несмотря на улыбки с обеих сторон.
Последним уходил Трюцшлер. В дверях он сказал:
— Господа, я был бы счастлив поехать с вами. Если найдете возможным
взять меня, пожалуйста, сообщите.
— Благодарим вас за честный порыв, — дружески улыбнулся Маркс, — но в
наши расчеты не входит увеличивать состав нашего легиона, — он шутливо
ударил ладонью по груди себя и Энгельса. — Мы должны быть достаточно
мобильны и оперативны.
— Шаль, — покачал головой Трюцшлер. — Во всяком случае, помните, что
я всегда готов прийти вам на помощь.
— Спасибо.
Оставшись одни, все трое некоторое время молчали: Маркс и Энгельс
ходили из угла в угол, Вейдемейер сидел за столиком. Вдруг Энгельс ударил
кулаком в ладонь:
— Ах, как мне хотелось хоть кому-нибудь из них набить физиономию!
Больше всех Цицу, конечно.
Маркс засмеялся:
— А меня, представь себе, больше всех злил почему-то Людвиг Симон,
хотя он молчал, как рыба.
— Почему-то! — воскликнул Вейдемейер. — Ясно почему: он же, как и
Целль, твой земляк — из Трира.
— Но я же этого не знал!
— Мало ли что! Видно, чувствовал.
— Боже мой, какое богатое разнообразие политических типов дал миру
наш тихий славный Трир!
С кофейником и чашечками на подносе вошла Луиза.
— Господа, подкрепитесь.
— Очень кстати! — радостно потер руки Энгельс.
Все снова уселись за столик, взяли чашечки.
— Да, — задумчиво сказал Маркс, делая глоток, — следует со всей
прямотой признать полный провал нашей миссии.
— А вежливости-то, вежливости-то сколько было потрачено! — вздохнул
Энгельс.
— Ну, с твоей стороны особых затрат, кажется, не было, — улыбнулся
Вейдемейер.
— Вот именно «кажется»! — подхватил Маркс. — Ты плохо знаешь
Фридриха, и тебе трудно понять, сколько усилий стоило ему говорить с ними
по-человечески.
— Иосиф, — вдруг переменил тему разговора Энгельс, — мне показалось,
что скоро ты станешь счастливым отцом. Или я ошибаюсь?
— Нет, ты не ошибаешься.
— Ты подумай, Карл, что творится на белом свете! Кругом восстания,
революции, Европа горит, а наши друзья обзаводятся потомством: ждет
ребенка Даниельс, ждет Иосиф... Да ведь и ты тоже!
— Мне это нравится, — засмеялся Маркс. — Значит, коммунисты уверены в
будущем.
— Молодцы! — Энгельс вскинул вверх чашечку, словно она была с вином.
— Как решили назвать? — спросил Маркс.
— Если мальчик, — счастливо улыбнулся Вейдемейер, — Отто, в честь
шурина.
— Но он же насквозь пропитан мелкобуржуазно-утопической чепухой, и
работать тебе с ним в газете трудно. — Энгельс поставил чашечку с легким
стуком на стол. — В честь такого человека?
— Что делать! Жена настаивает, она любит брата.
— Конечно, с этим нельзя не считаться, — сказал Маркс. — Ну а если
девочка?
— Тогда Лаура.
Маркс насторожился:
— А это в честь кого?
— У тебя есть Лаура, пусть будет и у меня.
— Ах, вот оно что! — Маркс сокрушенно покачал головой. — Так, может
быть, всем членам Союза коммунистов следует называть своих дочерей
Лаурами? А? Неплохо, правда? Встречает один член Союза другого и уж
наверняка знает, что его дочь зовут Лаура. Какое удобство!
— Хотя нельзя не заметить, — вставил Энгельс, — что красочность мира
от таких коммунистических действий несколько поблекла бы.
— Между прочим, дорогой Иосиф, — Маркс тоже допил кофе и поставил
чашку на стол, — она блекнет уже и от того, что ты в своих статьях,
которые я читал в вашей газете, слишком старательно следуешь моим
стилистическим образцам. Ты об этом не думал?
— Но если это отличные образцы!
— Об имени Лаура можно сказать даже больше: оно прекрасно! Но
все-таки я бы не хотел, чтобы и у тебя, и у Даниельса, и у Энгельса...
— Ты, вероятно, прав, — сказал Вейдемейер. — Но не думай, что я делаю
это сознательно, просто так получается, из-под влияния твоего стиля выйти
не так просто.
— И все-таки постарайся. Надо иметь свое лицо. Без этого нет
писателя. Ну а с дочерью поступай, пожалуй, как хочешь, только не вздумай
никому говорить, что назвал ее в честь моей дочери. Право, смешно.
Все встали из-за стола. Вошла снова Луиза и сказала, что минут через
сорок будет обед.
— Итак, завтра едем дальше, в Карлсруэ, Фридрих.
— Да, — отозвался Энгельс. — И единственная благая весть, которую мы
увозим из Франкфурта, это весть о том, что еще один член Союза коммунистов
скоро станет папой.
— Это, конечно, немало, но хотелось бы большего.
У всех были дела, и время, оставшееся до обеда, каждый использовал
по-своему. После обеда было, однако, решено не ждать до завтра, а ехать
немедленно. Время и события торопили.
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
Карлсруэ, столица Бадена, находится километрах в ста тридцати к югу
от Франкфурта-на-Майне. Расстояние невелико, но Маркс и Энгельс
преодолевали его по частям, знакомясь в городах, через которые проезжали,
с обстановкой. В Мангейме и Людвигсхафене они встретились с местными
руководителями восстания. Картина, представившаяся им, была пестрой и в
целом неутешительной. Всюду царили веселье, беспечность, бездеятельность.
Двери трактиров почти не закрывались. Там много пили, много смеялись,
много болтали о готовности умереть за конституцию, но почти ничего не
делалось для укрепления обороны городов, для обучения новобранцев, для
охраны железных дорог и других важных военных объектов.
Что касается руководителей восстания, которым Маркс и Энгельс
стремились внушить мысль о необходимости военного похода на Франкфурт, то
они ясно дали понять, что без призыва франкфуртского Национального
собрания поход невозможен. А такой призыв, как это стало очевидно из
встречи с депутатами, тоже невозможен. Получался заколдованный круг. Но
друзья не теряли надежды разорвать его в столице Бадена.
Они приехали в Карлсруэ двадцать третьего мая утром. Стояла
прекрасная пора зрелой весны, уже переходящей в лето. Над городом
проплывали незримые облака весенне-летних ароматов: то запах поздней
сирени, то раннего жасмина, то расцветающих окрестных лугов и полей. Но
прибывшим было сейчас не до красот южнонемецкой весны...
На другой день в гостинице «Париж» назначался обед, на котором Маркс
и Энгельс должны были встретиться с руководителями баденского временного
правительства. Друзья явились точно в условленное время. В вестибюле
гостиницы уже толпилось немало народа, но обед еще не начинали, ожидая
руководителей правительства.
Никем не узнанные, Маркс и Энгельс забрели в какую-то боковую
проходную комнату и в ожидании опустились на диван.
Они просидели всего несколько минут, как вдруг одна из дверей
распахнулась и вошел мужчина лет около пятидесяти, довольно неряшливо
одетый. Он куда-то спешил через эту комнату. Друзья были увлечены
разговором и не обратили внимания на вошедшего. Но он сам остановился
около них и воскликнул:
— Господа! Что я вижу? Вы здесь? Какими судьбами? Здравствуйте!
Это был Арнольд Руге, с которым пять лет назад Маркс издавал в Париже
«Немецко-французский ежегодник». Сотрудничество оказалось тяжелым, ибо на
слишком многие вещи соредакторы смотрели совершенно по-разному. К тому же
Руге обнаружил невероятную скаредность. Он был не только редактором, но
также издателем и, случалось, доходил до того, что платил Марксу жалованье
экземплярами их «Ежегодника». Одного этого, конечно, достаточно, чтобы не
испытывать к такому человеку никакой симпатии. Но за минувшие годы
возникли еще и другие, гораздо более важные причины: Руге все больше
превращался в политического дельца и философствующего болтуна.
Поздоровались не подавая друг другу рук. Маркс сказал:
— Вы говорите, какими судьбами? Мы журналисты. Журналистская судьба
может забросить нас и забрасывает куда угодно. Естественнее удивиться нам,
как оказались здесь вы. Броде бы ваше место сейчас во Франкфурте — вы же
депутат Национального собрания!
— Да, конечно, — скорее с замешательством, чем с гордостью ответил
Руге. — Но баденское правительство — представьте себе, как это для меня не
ко времени! — попросило вашего покорного слугу поехать послом во Францию.
— Послом?! — не сдержал удивления Энгельс.
— Да, послом. Вы же знаете, что я два года прожил в Париже...
— И за это время не выучились там французскому языку, — скорбно
покачал головой Энгельс.
— Ну, не у всех же такие способности к языкам, как у тебя, —
примирительно сказал Маркс.
— В самом деле, — обрадовался поддержке Руге. — А кроме того, у меня
же будут секретари!
— Ах, еще и секретари... Однако все-таки странно видеть философа и
публициста, издателя и депутата общегерманского парламента баденским
послом. Ну хотя бы имперским! Ведь все так привыкли видеть вас в
учрежденной вами величественной должности редактора разума событий. —
Энгельс подчеркнул последние три слова, ибо они принадлежали Руге, который
еще год назад провозгласил главной задачей общегерманского Национального
собрания именно «редактирование разума событий». — Разве в Париже удобнее,
чем во Франкфурте, редактировать разум немецких событий?
Руге в душе досадовал на себя за то, что сам остановился,
поздоровался и завязал разговор. Маркс спросил:
— А что же теперь будет с вашей газетой «Реформа»? Послу и впрямь
как-то не пристало заниматься журналистикой. Да и весьма затруднительно из
Парижа руководить газетой, издаваемой в Берлине.
— Ну уж как-нибудь... — неопределенно пробормотал Руге.
— Я совсем забыл! — развел руками Энгельс. — Вы же еще и «Реформу»
издаете. О, тогда вы непременно должны быть послом во Франции! Ведь там
сейчас у власти правительство Одилона Барро, творца лозунга «Реформа во
избежание революции!». Более желанного посла, чем вы, для Барро не может
быть. Поздравляю, господин Руге, с прекрасным назначением.
— Вы, господин Энгельс, не меняетесь — все так же любите шутки и
острое словцо.
— Помилуйте, какие же шутки — посол в Париже!
— Но, господа, — Руге хитровато склонил голову набок, — вы задали мне
уже так много вопросов, а между тем на мой вопрос еще не ответили: что вас
сюда привело? Кого вы ждете в этой комнате?
— Что ж, Фридрих, у нас ведь нет причин, чтобы скрытничать. — Маркс
обернулся к Энгельсу, а затем к Руге. — У нас тут назначена встреча с
некоторыми лицами из правительства.
Руге очень оживился:
— Может быть, вы приглашены на этот обед? Говорят, будет сам
Брентано...
— Этот обед господин Брентано как раз и дает в нашу честь, — сказал
Энгельс, с удовольствием наблюдая, как тень изумления и зависти стала
шириться на лице собеседника.
Руге немного помолчал, видимо что-то обдумывая и с чем-то борясь в
душе. Наконец он решился:
— Господа, у меня к вам большая просьба... Во имя старой дружбы...
Совершенно нелепое недоразумение... Несколько дней назад я действительно
был назначен послом в Париж и уже готовился к отъезду, но сегодня утром
Брентано вызвал меня к себе, буквально из кармана вытащил у меня
верительные грамоты и не отдал их.
Друзья в один голос захохотали.
— Даже ничего не объяснил! — сокрушался Руге.
— Ну и нравы! — подавляя смех, воскликнул Маркс.
— Может быть, он пронюхал через своего министра внутренних дел, через
разведку, что вы не знаете французский? — все еще смеялся Энгельс.
— Через Флориана Мёрдеса? — вполне серьезно переспросил Руге, никогда
не отличавшийся по части юмора.
— А может быть, вы просто не поняли Брентано и он хотел послать вас
не в тот Париж, что во Франции, а в тот, где мы сейчас находимся, в
гостиницу «Париж»? — Новый приступ смеха сотряс плечи Энгельса, снова
засмеялся и Маркс. — Выходит, я поздравил вас преждевременно!
— Господа, я вас прошу, — Руге взял и того и другого за руки, — когда
будете беседовать с Брентано, скажите ему, что серьезные правители так не
поступают. Пусть он вернет мне верительные грамоты, они по праву мои, я
должен ехать в Париж. Я всегда, господа, восхищался вашим умением
убеждать.
В этот момент с треском распахнулась дверь, через которую вошли сюда
Маркс и Энгельс, и на пороге показалась некая запыхавшаяся личность.
— Господа, тут есть доктор Маркс? А Энгельс?.. Боже мой! Ну что же
вы! Вас ищут по всей гостинице. Уже все в сборр, а вас нет. Пожалуйста,
поторопитесь. Вас ждут!
Руге засуетился:
— Я пойду с вами. Мне же необходимо объясниться. Я должен знать.
— Давай возьмем. Пусть поест, — сказал Энгельс.
Маркс пожал плечами:
— Едва ли это возможно, господин Руге. Все-таки обед
правительственный.
— Да пусть поест, — махнул рукой Энгельс. — Человек пострадал! Вместо
одного Парижа оказался в другом. Пусть. Он же философ — много не съест...
Но Маркс уже не был склонен шутить. Он понимал, как понимал это,
конечно, и его друг, что появиться перед членами правительства в обществе
Руге было бы совершенно ни к чему, это могло бы сразу подорвать
авторитетность их миссии.
...Брентано хотел посадить Маркса и Энгельса за столом рядом с собой:
одного по правую руку, другого по левую. Но гости под предлогом, что для
удобства ведения беседы лучше бы сидеть напротив, предпочли занять места
на противоположном конце стола.
Когда обычный в таких случаях шум и говор затихли, Брентано поднялся
с бокалом в руке и сказал:
— Господа! Нашему восстанию всего полторы недели, но оно уже
привлекло к себе взоры многих лучших людей отечества. Одним из наиболее
ярких доказательств этого является приезд в Карлсруэ всем вам известных
революционных деятелей, редакторов «Новой Рейнской газеты» доктора Маркса
и его коллеги господина Энгельса, которые находятся сегодня среди нас за
этим дружеским столом.
Голос Брентано был торжественным и задушевным одновременно. Этот
тридцатипятилетний адвокат был хорошим провинциальным актером. В нем
сочетались честолюбие, хитрость и немалая проницательность. Он умел войти
людям в душу, ему почти всегда удавалось, как говорится, подать себя
должным образом. Эти способности пришлись как нельзя кстати, когда десять
дней назад, тринадцатого мая, в страхе перед начавшимся восстанием бежал
великий герцог Леопольд и было создано временное правительство Бадена, во
главе которого он, Лоренц Брентано, и встал. Он был, бесспорно, умнее и
оборотистее всех членов своего кабинета, может быть, даже вместе взятых.
— Дорогие и высокоуважаемые гости! — Глава правительства слегка
поклонился Марксу и Энгельсу. — Мы приветствуем вас на прекрасной
баденской земле не только как официальные лица, но и как люди революции.
Некоторые из нас — и мы этим особенно гордимся — вошли в правительство,
можно сказать, прямо из тюремных камер, где томились за свое участие в
недавних героических, но безуспешных восстаниях на многострадальной
баденской земле. Я имею в виду прежде всего нашего замечательного философа
и журналиста Густава Струве...
Струве сидел рядом с Марксом. Крупный, седоватый, лет сорока пяти, он
был одним из самых старших за этим столом. Ему явно польстило звание
философа.
— ...известного журналиста, неутомимого Йозефа Фиклера...
Маркс поискал глазами Фиклера, но едва нашел, как оратор уже назвал
новое имя.
— ...бесстрашного Карла Блинда, тоже журналиста...
Энгельс шепнул Марксу:
— У них что — все правительство из журналистов? Это правительство или
редколлегия?
— Есть и адвокаты, — не шевеля губами, ответил Маркс.
Блинду было всего двадцать три года. Высокий, худой, словно состоящий
из одних острых углов, он держался как-то особняком, независимо. Брентано
недолюбливал его и опасался, мечтая поскорее как-нибудь от
...Закладка в соц.сетях
