Жанр: Электронное издание
Eolovy_arfy
...делаться от его
присутствия в правительстве. Собственно, именно об этом он и сказал
сейчас:
— На днях господин Блинд отправляется нашим послом во Францию. Мы и
сожалеем об этом, так как лишаемся надежной опоры здесь, в Карлсруэ, но
одновременно и радуемся, ибо никто лучше Блинда не сможет представлять нас
в Париже.
Маркс и Энгельс переглянулись, и губы их чуть заметно дрогнули в
усмешке: они поняли, почему у Руге в самый последний момент были отняты
верительные грамоты.
— Время революции, господа, — продолжал хорошо поставленным голосом
Брентано, — это время взлетов не только классов и народов, но и отдельных
личностей. Здесь присутствуют люди, которым именно революция помогла
раскрыть во всей полноте их выдающиеся способности. Тут речь идет главным
образом о наших военных деятелях: о военном министре Карле Эйхфельде, его
заместителе Майерхофере, о главнокомандующем нашими войсками Франце
Зигеле.
В самом деле, еще вчера Зигель был младшим лейтенантом, а Эйхфельд —
старшим. Сегодня первый стал полковником, второй — министром. Каковы их
действительные способности, этого никто не знал, но они были чем-то угодны
Брентано, и он ввел их в правительство.
— В такой же мере мои слова о расцвете способностей в дни революции
относятся к Флориану Мёрдесу, нашему министру внутренних дел, неусыпному
стражу народных завоеваний. — Брентано пристально взглянул на гостей,
стараясь понять, какое впечатление произвел на них весь этот парад, но те
были непроницаемы. — Прошу вас, господа, поднять вместе со мной бокалы за
здоровье наших мужественных друзей из Кёльна!
Обед начался, словно корабль отчалил от пристани. Тостов было много:
за родину, за революцию, за народ, за свободу... Маркс так внимательно все
слушал и так пристально разглядывал собравшихся, что не успевал как
следует поесть: едва он проглотил две-три ложки супа, как уже подали
второе, нежную пулярку; только вошел во вкус курятины, как приспело
сладкое... Энгельс видел это и все время напоминал ему: «Да ты ешь! Гляди,
как стараются министры». Сам он успевал и слушать, и смотреть, и
управляться с блюдами не хуже министров. Ведь последние три дня в
бесконечных переездах есть приходилось кое-как, наспех...
Когда глава правительства предоставил слово Марксу, тот предложил,
чтобы сперва выступил его друг, а он потом. Предложение, разумеется,
приняли, и Энгельс, встав, начал так:
— Господа! Ваше восстание вспыхнуло при самых благоприятных условиях.
Почти весь народ был единодушен в ненависти к герцогу Леопольду и его
правительству, вероломному и жестокому. Армия оказалась не только на вашей
стороне, но и возглавила события, именно она превратила «движение» в
восстание. Приступая к исполнению своих обязанностей, вы имели готовую
преданную вам армию, арсеналы, полные оружия, и богатую государственную
казну. О чем еще можно мечтать?
— А внешняя обстановка! — вставил Маркс.
— Да, и внешняя обстановка складывалась завидно. За Рейном, в
Пфальце, уже развернулось восстание против баварцев, которое прикрывало и
прикрывает ваш левый фланг. Дальше на северо-запад, в Рейнской Пруссии, в
городах Эльберфельде, Дюссельдорфе, Золингене и других, тоже происходило
восстание, и хотя оно уже было под угрозой, но еще не подавлено. К северу
и северо-востоку от вас — в Вюртемберге, Франконии, в княжествах Гессен и
Нассау — всеобщее возбуждение, даже в армии — там достаточно было только
искры, чтобы пожар восстания охватил всю Южную и Среднюю Германию, а это
дало бы в распоряжение повстанцев не менее пятидесяти — шестидесяти тысяч
регулярных войск.
— Не преувеличиваете ли вы? — настороженно бросил военный министр
Эйхфельд.
— Я могу потом представить вам свои выкладки, но сейчас это заняло бы
слишком много времени. Поверьте пока на слово. Тем более что дело не
только в этом.
— Положим, так, господин Энгельс. — Брентано слегка звякнул по
тарелке десертной ложечкой, как бы объявляя о своем вступлении в
разговор. — Что же из всего этого следует? Нам надлежало провозгласить
коммунистическую республику?
Задетый за живое, ответить на вопрос вдруг решил Маркс:
— Нет, вам, по нашему разумению, надлежало прежде всего и немедленно
позаботиться об укреплении базы восстания и о его расширении. Для этого
следовало отменить все феодальные повинности, выпустить собственные
деньги, централизовать все силы — такие меры придали бы восстанию гораздо
более энергичный характер.
— Именно так, — подтвердил Энгельс. — А затем или даже одновременно
вы должны были, как нам думается, собрать восемь — десять тысяч регулярных
войск и с их помощью расширить восстание, бросив их туда, где
революционная ситуация уже назрела.
— Ну, об этом мы слышим с первого дня восстания от нашего
главнокомандующего. — Брентано кивнул головой в сторону Зигеля.
— Да, я разработал план перехода в наступление, — почти вызывающе
сказал Зигель. — И очень жаль, что до сих пор никто меня здесь не
поддержал. И вот только господин Энгельс... Я рад...
Энгельс заинтересовался:
— Вы не могли бы кратко сообщить, в чем состоит ваш план?
— Он очень прост и энергичен. — Зигель отодвинул от себя тарелку,
словно расчищая место для стратегической карты. — Я предлагал двинуть
войска на восток, в Гогенцоллерн, и провозгласить там республику. Затем
ударить на север, на Штуттгарт, поднять восстание в Вюртемберге. После
этого двинуться на Нюрнберг и разбить большой лагерь в сердце охваченной
восстанием Франконии. Таким образом, вся Южная Германия оказалась бы в
наших руках...
Министры выжидательно смотрели на Энгельса. Он кивнул Зигелю в знак
того, что понял его, и негромко, но внятно сказал:
— Ваш план, господин главнокомандующий, хорош, на мой взгляд, тем,
что он смел и содержит дельную мысль о необходимости при всех условиях
вести наступательные действия. Во всем же остальном, извините, — Энгельс
слегка подался в сторону Зигеля, — он представляется мне несостоятельным и
даже — ведь мы встретились для того, чтобы назвать вещи своими именами, —
авантюристическим.
— Именно это я и говорил! — как бы с вынужденным и горьким торжеством
воскликнул Брентано.
— Во-первых, для такого далекого похода и для таких грандиозных акций
у вас недостаточно сил. А ведь вашему войску пришлось бы бороться против
баварской армии, самой сильной из южногерманских армий и решительно
враждебной восстанию. Во-вторых, что крайне важно, вы совершенно
пренебрегаете нынешним моральным значением Франкфурта с его общенемецким
Национальным собранием. Только овладение Франкфуртом, мы считаем, могло бы
придать восстанию всегерманский характер. В-третьих, вы недооцениваете
стратегическое значение Майна, который в случае взятия Франкфурта был бы
для ваших войск прекрасной линией обороны против прусских и баварских сил.
— Значит, — немного приподнялся от волнения на стуле Эйхфельд, — вы
все-таки тоже за поход, но только не на Нюрнберг, а на Франкфурт?
— Да, вы поняли меня совершенно верно. Мы, конечно, за такой поход.
Те десять тысяч войск, которые при помощи железной дороги вы легко могли
бы собрать за два дня, надо было под лозунгом защиты Национального
собрания бросить на Франкфурт, надо было это дряблое Собрание поставить
под свое влияние, под влияние восставшего народа. Но, подчеркиваю, это
следовало сделать немедленно...
— Совершенно верно! — подал голос Блинд.
— В этом нет никаких сомнений! — поддержал его Амандус Гёгг,
тридцатилетний журналист.
— Хорошо, — срывающимся голосом сказал Эйхфельд. — Но вы все время
говорите о том, что следовало бы сделать с самого начала. А что,
по-вашему, надо делать сейчас?
— Вы, господа, к сожалению, упустили время, — вмешался Маркс. —
Обстановка сильно изменилась. По дороге сюда мы видели всюду на баденской
земле следы беспечности и среди войск, и среди населения. А проезжая через
Гессен, узнали, что генерал фон Пёйкер стягивает прусский армейский
корпус. Конечно же, эта сила в ближайшее время будет брошена против Бадена
и Пфальца.
— Что касается ваших войск, — Энгельс кивнул в сторону военного
министра Эйхфельда, — то у нас сложилось такое впечатление, что кто-то
сознательно стремится их деморализовать: эшелоны бесцельно перебрасываются
по железной дороге друг другу навстречу; части направляются сегодня в
одном направлении, завтра — в противоположном, и никто не знает, для чего
это делается. Солдаты недовольны, они говорят: мы совершили восстание,
теперь очередь за штатскими, которые должны взять на себя руководство, а
они бездействуют и тем губят дело...
— Ну, пересказывать здесь солдатские разговоры, вероятно,
необязательно, — поморщился Эйхфельд.
Блинда эта реплика возмутила, он вскочил:
— Скажите, какая брезгливость у вчерашнего лейтенанта! Мы здесь не
для упражнения в красноречии и галантности, а для выяснения истинного
положения вещей, господин военный министр.
Эйхфельд побагровел, и, видимо, вспыхнул бы скандал, но в это время в
дверях раздался какой-то шум, спор, они распахнулись, и, отстранив рукой
охрану, в зал стремительно вошел никому незнакомый человек лет сорока с
небольшим. Обведя глазами стол и, видимо, решив, что главный здесь Маркс,
он направился к нему и, подойдя, громко сказал:
— Господин премьер-министр! Я чрезвычайный уполномоченный временного
революционного правительства Пфальца...
— Извините, вы не по адресу, — остановил его Маркс и указал рукой на
противоположный конец стола.
Все сдержанно улыбнулись, а Энгельс чуть не расхохотался и вполголоса
сказал:
— А жаль! «Премьер-министр Маркс!» — звучит неплохо.
Уполномоченный был несколько разочарован: Маркс ему сразу чем-то
понравился. Он подошел к Брентано:
— Прошу извинить. Николаус Шмитт. Дело крайне срочное, и потому я не
мог ждать вашего официального приема, а явился сразу сюда.
— В чем дело? — Брентано был явно раздосадован — У нас тут, как
видите, обед.
— Понимаю. Еще раз прошу прощения, но время не терпит. Я могу
говорить все, что нужпо?
— Да, здесь только члены правительства и люди, пользующиеся нашим
полным доверием. Постарайтесь коротко. Садитесь.
— Хорошо. Я буду краток. Мое правительство предлагает вам объединить
Пфальц и Баден под властью единого правительства или, по крайней мере,
установить общее военное командование.
— О! Энергичная мера! — воскликнул Брентано. — Но такие вопросы не
решаются за обедом, господин Шмитт.
— Я, конечно, и не требую от вас немедленного ответа, — сказал тот. —
Но есть и такой вопрос, который надо решить тут же: у нас острая нехватка
ружей, артиллерии, боеприпасов. Дайте нам их, и через несколько дней
крепости Ландау и Гермерсгейм будут наши!
— Но у нас нет излишков ни того, ни другого, ни третьего. Правда,
господин Эйхфельд? — Брентано жалел, что так опрометчиво позволил Шмитту
здесь, в присутствии Маркса и Энгельса, излагать свои предложения и
просьбы. А впрочем, может быть, это избавление от еще больших
неприятностей, которыми мог закончиться обед?
— У нас нет излишков! — тупо поддакнул Эйхфельд.
— Не забывайте, господа, — сказал Энгельс, — что Пфальц — это в
прямом смысле слова ваш левый фланг. Чем он крепче, тем надежнее ваше
положение.
— Но мы не можем помогать другим за счет собственного ослабления. —
Брентано нервно откинулся на стуле. — Мы уже и так оказали некоторую
денежную поддержку Пфальцу...
— Простите, господин премьер-министр, но она не покрыла и ничтожной
доли наших потребностей, — мрачно проговорил Шмитт.
— Мы еще отменили и мостовую пошлину между вашим Людвигсхафеном и
нашим Мангеймом — это новая материальная помощь вам.
При этих словах Маркс и Энгельс о чем-то пошептались, после чего
Маркс с недоумением в голосе сказал:
— Господин Брентано, когда мы с Энгельсом из Мангейма перебрались на
левый берег Рейна, то там, в Людвигсхафене, с нас действительно никто не
взял пошлины, но, когда мы возвращались в Мангейм, на баденскую землю,
таковая была с нас взыскана.
Над столом прошелестел недоуменный ропот. Брентано в замешательстве
заерзал на стуле:
— Это какое-то недоразумение.
— Никакого недоразумения здесь нет! — почти выкрикнул Амандус Гёгг. —
Это делается систематически — мне доподлинно известно. Договор об отмене
мостовой пошлины соблюдается односторонне. Получается, что выгоду из
договора извлекаем только мы.
— Я прикажу разобраться в этом, — пробормотал Брентано, прекрасно
знавший, что так оно на самом деле все и есть, и потому еще более
раздосадованный таким неожиданным поворотом разговора. — Вы, господин
Шмитт, изложили все просьбы вашего правительства?
— Все. Но я хочу добавить, что, по имеющимся у нас сведениям,
прусские войска уже концентрируются в районе Саарбрюккена, в
непосредственной близости от нашей границы. Видимо, свой первый удар они
намерены нанести в направлении на Хомбург.
— Хорошо. Мы это все обдумаем и взвесим. Я приму вас в шесть часов
вечера.
— Я буду ровно в шесть, — сказал Шмитт и решительной походкой
направился к двери.
Некоторое время в зале царила почти полная тишина, только изредка
раздавался звук передвигаемой посуды, бокалов или перекладываемых ножей,
вилок.
— Как же вас понять, господа? — наконец заговорил Брентано. — С одной
стороны, вы утверждаете, что мы непоправимо упустили время и тем весьма
ухудшили свое положение, а с другой — вы все-таки призываете к походу на
Франкфурт. Не окажется ли этот поход с самого начала обреченным на
неудачу?
Энгельс не спеша сделал глоток вина и ответил:
— Да, господин премьер-министр, вы упустили время, и вы с каждым
часом ухудшаете свое положение, вы сделали это даже только что на наших
глазах, отказав в немедленной помощи Пфальцу. Если сведения о концентрации
пруссаков на западе, в районе Саарбрюккена, верны, то, значит, вас уже
берут в клещи: с востока и северо-востока ударил генерал Пёйкер.
— Так о походе ли думать нам в таких условиях? — навалился грудью на
стол Эйхфельд.
— О походе! — Энгельс поднялся. — Лишь овладение Франкфуртом, только
расширение восстания, придание ему общенемецкого характера может еще его
спасти. Иначе вас легко и просто задавят как маленький провинциальный
бунт. Да, ваши шансы сильно понизились, но они еще есть. Сейчас ваш успех
во многом зависит от международных событий, главным образом во Франции и в
Венгрии: если в Париже начнется новая революционная волна, если Гёргей
двинет на Вену революционные венгерские войска, то это окажет вам огромную
помощь. А ни то, ни другое событие не представляются нам фантастическими.
— Вы хотите ввергнуть нас в пучину новых кровавых событий огромного
масштаба, — вдруг словно проснулся Струве. — А ведь мы ценим свою
революцию прежде всего именно за то, что пока все обошлось так тихо и
мирно. Вы забываете, что мы маленькая страна. Мы хотели бы жить так, как
вот уже двадцать лет живут в соседней с нами Швейцарии...
— О, понимаем! — усмехнулся выведенный из себя Энгельс. — Ваш идеал —
небольшая буржуазно-крестьянская республика. Маленькое поле деятельности
для маленьких непритязательных людей. Государство в виде несколько
расширенной общины, кантона. Маленькая промышленность, маленькая торговля,
маленькое богатство и маленькая бедность. Я бывал в Швейцарии и все это
видел воочию. Ни внешней политики, ни активного участия в истории. Только
внутренняя политика, сведенная к мелким распрям в семейном кругу. Тихая,
уютная жизнь, полная благочестия и респектабельности. Этакая безмятежная
Аркадия. Главная забота ее жителей — не оставить следа в истории. Вы
мечтаете об этом!
В поднявшемся шуме и гвалте трудно было что-либо разобрать. Министры
вскакивали с мест, что-то кричали, протестовали, доказывали.
— Да, они хотят именно этого! — крикнул Зигель. — Но они забывают,
что времена таких Аркадий прошли. И не понимают, что генералу Пёйкеру
плевать на их мечты. Ему безразлично, что предавать мечу и огню — Аркадию
или Вавилон. Слепцы!
Маркс тронул за рукав Энгельса:
— По-моему, нам уже нечего тут делать. Эти обыватели боятся, что
события могут поглотить их любезную Аркадию, и потому не ударят палец о
палец, чтобы придать им больший размах.
— Ну ты хоть поешь. Смотри, какая прекрасная ветчина, — ответил
вполголоса Энгельс. — Во всех случаях, одерживаешь ли ты победу, терпишь
ли поражение, надо быть сытым. Мы бы не были материалистами, если бы
думали иначе. — Глаза Энгельса озорно смеялись.
— Нет, не хочу, — сказал Маркс, отодвигая тарелку с ветчиной. — Да
уже и время. Пошли, Фридрих, пора. Сказать им что-нибудь напоследок?
— Скажи Брентано, что он по духу родной брат эльберфельдского
Хёхстера и что, таких типов мы уже давно изучили.
Маркс встал и поднял руку. Гвалт довольно быстро смолк.
— Господа, наш обед затянулся. Нас ждут другие дела. Позвольте на
прощание сказать, что вам все равно не удастся переждать бурю в тихой
заводи. Ближайшие дни вынудят вас принять важные решения. И если эти
решения будут смелыми, достойными нашего революционного времени, то
считайте нас своими друзьями и братьями; если же ваши решения окажутся
продиктованными страхом и желанием избежать исторической ответственности,
то ни на какое наше сочувствие вам рассчитывать не следует. Прощайте,
господа. Нам пора.
Маркс и Энгельс поднялись из-за стола, кивнули всему собранию и
вышли. По коридору шли молча. А когда спускались по лестнице в вестибюль,
Энгельс устало проговорил:
— Министры, полковники, послы... И все это только для услады
собственного честолюбия... Неужели то же самое ждет нас и на левом берегу
Рейна?
Маркс ничего не ответил. Он тоже вдруг почувствовал, что устал — от
переездов, от встреч и разговоров, но более всего — от безнадежности.
В вестибюле к ним бросился Руге:
— Ну как? Вы сказали ему? Он понял, что это неприлично?
— Послом во Францию назначен Карл Блинд, — спокойно сказал Маркс.
— Этот мальчишка?! — Руге задохнулся от возмущения. — Он на двадцать
пять лет моложе меня. Это еще один способ унизить старого борца за
свободу! Ну, хорошо. Я завтра же еду в Париж. Я докажу Брентано!..
— Да, да, докажите ему, по крайней мере, что вы знаете французский
язык лучше, чем Блинд, — насмешливо сказал Энгельс и увлек Маркса к
выходу.
После долгого неподвижного сидения в закрытом зале им захотелось
пройтись и подышать свежим весенним воздухом. Гуляя, они забрели в
городской сад. Весна была здесь во всем зрелом блеске. Где-то в глуши им
попалась уединенная скамья, и они блаженно опустились на нее, откинулись
на спинку, вытянули ноги.
— Ах, красота! — Маркс потряс головой и закрыл глаза. — По-моему,
этот сад не только неизмеримо прекраснее, но и гораздо умнее, чем
правительство Брентано. Если бы я не истратил все свое красноречие там, я
объяснил бы этим деревьям необходимость похода на Франкфурт, и они, я
уверен, пошли бы.
— Вне всякого сомнения, — охотно согласился Энгельс — Как Бирнамский
лес.
Они помолчали, наслаждаясь прохладой тени, свежестью воздуха,
буйством зелени.
— Знаешь, — вдруг встрепенулся Маркс, — я зверски проголодался. За
этими словопрениями мне некогда было поесть. Надо бы куда-то пойти
пообедать, но у меня нет сил...
— Я же тебе внушал: ешь, — нравоучительно сказал Энгельс. — Не
хватает еще, чтобы из-за этих господ мы померли голодной смертью. — Он
полез в карман, достал оттуда что-то завернутое в салфетку и протянул
другу: — А ну...
— Что это?
— Ветчина.
— Откуда?
— Да оттуда! — Энгельс весело засмеялся. — С того самого стола.
— Фридрих! Ты с ума сошел! Правительственный обед... А если бы кто
заметил?
— Кажется, министр внутренних дел заметил. Но мне наплевать. Что
дороже — твоя жизнь или чье-то мнение обо мне? Уж если от Брентано нельзя
добиться ничего больше...
— Но когда ты успел?
— Это уж мое дело. Тайна мастера.
— Тут и хлеб!
— Кто же ветчину ест без хлеба?
Маркс тоже засмеялся и принялся за еду.
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
По последним сведениям, которыми располагали Маркс и Энгельс,
временное правительство Пфальца должно было находиться в Шпейере — в
городе, стоящем при впадении одноименной реки в Рейн, то есть на границе с
Баденом, на самом восточном краю Пфальца. Туда на другой день утром друзья
и отправились. Там они прежде всего надеялись повидаться со своим добрым
приятелем Д'Эстером. Они хорошо знали его по Кёльну. Карлу Людвигу
Д'Эстеру около сорока. Врач по профессии, он примкнул к революционному
движению и вступил в кёльнскую общину Союза коммунистов, являясь
одновременно членом Центрального комитета демократов Германии. До конца
прошлого года, когда оно было разогнано кайзером, Д'Эстер был депутатом
прусского Национального собрания, принадлежа к наиболее решительным
деятелям левого крыла. У этого человека за плечами довольно богатый и
разнообразный опыт, как жизненный, так и политический. Поэтому, когда
началось восстание в Пфальце и он явился туда, то без особых усилий с его
стороны приобрел большое влияние на членов временного правительства и на
правительство в целом.
Маркс и Энгельс, естественно, рассчитывали воспользоваться и влиянием
своего друга, и его осведомленностью во всех делах восстания. Но, увы, в
Шпейере их ждала досадная неожиданность: правительство переехало в
Кайзерслаутерн, с ним отбыл и Д'Эстер. Новое местопребывание правительства
имело то преимущество, что находилось в самом центре Пфальца, но теряло
бесспорное достоинство Шпейера, который находился в непосредственном
соседстве с Баденом, с товарищами по восстанию.
Досада друзей была в значительной мере скрашена неожиданной встречей
с Августом Виллихом. В недавпем прошлом прусский офицер, он уволился из
армии, стал членом Союза коммунистов, деятельным революционером. Когда
началось восстание в Пфальце, Виллих вместе с некоторыми другими
соотечественниками, главным образом рабочими — участниками революции,
находился в изгнании во Франции, в городе Безансоне, всего в нескольких
десятках километров от Германии. Там он сформировал отряд — безансонскую
рабочую роту — и явился с ним на помощь восстанию. Здесь, в Пфальце, отряд
увеличился до нескольких сот, окреп и стал деятельной боевой силой.
— Я полагаю, вы сразу, как только прибыли в Шпейер, поняли, в чем
сейчас главное отличие Пфальца от Бадена? — мрачновато улыбаясь, спросил
Виллих.
— Да нет, еще не успели, — сказал Маркс.
— Ну, тогда пойдемте в ближайший трактир.
— Охотно, — ответил за себя и за друга Энгельс. — Трактир — далеко не
самый худший наблюдательный пункт для изучения обстановки в стране.
И они пошли в трактир, потом во второй и в третий. Картина везде была
одна и та же: многолюдство, шум, бесконечные тосты. Граждане свободного
Пфальца веселились!
В последнем из трех трактиров друзья задержались подольше и не
ограничились ролью наблюдателей: сели за единственный свободный столик и
заказали по бутылке пфальцского вина.
— Чтобы непременно прошлогоднего сбора! — строго сказал Энгельс
лакею.
— Конечно, конечно, сударь, — весело ответил тот.
Вино, приготовленное из винограда урожая 1848 года, было отменным, и
оно долго еще будет славиться среди знатоков как едва ли не самое лучшее
за весь девятнадцатый век.
Лакей очень скоро принес бутылки и хотел было сам разлить вино по
стаканам. Энгельс остановил его:
— Только откройте, разольем мы сами.
Он взял открытую бутылку и не спеша стал разливать. Ему доставляло
явное удовольствие и видеть и слышать, как льется светлая мягкая струя.
Когда стаканы были полны, он поднял свой и, любуясь, сказал:
— Ах, какой цвет, какая чистота! Вы только взгляните!
Вокруг слышался веселый говор, смех, мелькали оживленные лица, в
одном углу провозглашали тост за революцию, в другом — за свободу, в
третьем — за непобедимый пфальцский народ...
Поставив опорожненный стакан, Маркс невесело проговорил:
— Вино прекрасное, но какое разочарование принесет этим весельчакам
прусская армия!
— О да! — подтвердил Виллих. — Пруссаки их отрезвят.
За соседним столиком полноватый, лет сорока господин в расстегнутом
жилете и спущенном галстуке — сюртук он уже давно снял и повесил на спинку
стула — услышал этот разговор и вмешался:
— Простите, сударь, в каком смысле пруссаки нас отрезвят?
— Да в самом прямом, — ответил Виллих. — Весь хмель выскочит у вас из
головы.
— Но и в переносном тоже, — сказал Энгельс. — Пруссаки отучат вас
ораторствовать о своей непобедимости.
Разгоряченное вином лицо полноватого господина запылало еще ярче.
— Во-первых, — возбужденно возгласил он, — пруссаки никогда не
решатся вступить на землю свободного Пфальца, если мы будем едины и
решительны. А во-вторых, если и решатся, то их ждет гибель, если мы будем
действовать, как Кошут в Венгрии!
— Слишком много «если», сударь, — насмешливо сказал Маркс.
— Да уж вы не вражеские ли лазутчики? — Господин пробежал
помутившимися глазками по лицам всех троих и повернулся к тем, кто сидел с
ним за одним столом: — Господа, вы только послушайте, что они говорят. Это
прусские агенты!
— Именно они и есть. — Энгельс звучно стукнул пустым стаканом о
стол. — И присланы мы
...Поділитися у соцмережах
