Жанр: Электронное издание
Eolovy_arfy
...а служащим в своем бюро еще более возросло. Не только потому,
что это льстило бы его самолюбию, — он понимал, что такого могучего и
лютого врага лучше всего иметь на виду, держать на привязи, чем дать ему
делать что угодно и где угодно. Хили поразился тупости и близорукому
эгоизму правительств Пруссии, Франции и Бельгии, которые, как он узнал,
поочередно выпроваживали Маркса из своих пределов. «Шкурники! Предатели! —
возмущался Хили. — Все правительства мира, все состоятельные люди на свете
должны быть солидарны между собой, должны помогать друг другу в борьбе
против таких, как Маркс!»
Однако, когда пришлось окончательно решать, брать ли Маркса на службу
или нет, Хили забыл слова о солидарности и пересилил страстное желание
иметь «красного доктора» у себя в бюро на привязи: почерк Маркса был так
ужасен, что его невозможно было взять на службу, это принесло бы
материальный ущерб Хили. «Почему, в конце концов, должен страдать я? —
рассуждал он. — Разве я самый богатый человек в Англии? Есть другие. Пусть
они позаботятся».
Понимая, что он не может привязать Маркса, что он вынужден с ним
расстаться, Хили решил все-таки позволить себе хоть какое-нибудь
удовольствие: видя, как беспомощен сейчас его враг, он захотел поглумиться
над ним.
— Доктор Маркс, — начал он, пододвигая гостю кресло, — я эту неделю
не только изучал ваш почерк, но и пытался постичь мысли, изложенные вами.
Смею вас уверить, ваши мысли очень мне близки. Некоторые из них даже
выписал. Я, например, всей душой разделяю вот эти ваши прекрасные слова о
всемогуществе денег: «Они превращают верность в измену, любовь в
ненависть, ненависть в любовь, добродетель в порок, порок в добродетель,
раба в господина, господина в раба, глупость в ум, ум в глупость... Деньги
осуществляют братание невозможностей; они принуждают к поцелую то, что
противоречит друг другу». — Хили перевел дыхание, взглянул на Маркса и
воскликнул: — Замечательно сказано! Как после этого не понять желание всех
людей, вероятно, и вас в том числе, доктор Маркс, иметь денег возможно
больше...
Маркс оставался совершенно спокоен, ничем не выдавая своих чувств.
— Или вот вы пишете, — притворно доброжелательным голосом продолжал
Хили. — «Если условия нашей жизни позволяют нам избрать любую профессию,
тогда мы можем выбрать ту, которая придает нам наибольшее достоинство,
выбрать профессию, основанную на идеях, в истинности которых мы совершенно
уверены».
Хили подошел вплотную к собеседнику и с ласковой грустью взглянул ему
в глаза:
— Доктор Маркс, если бы вы стали работать у нас, то — не сомневайтесь
в этом — вы посвятили бы себя именно той профессии, которая придавала бы
вам наибольшее достоинство, которая основана на истинах, не подлежащих
сомнению.
Он вернулся к столу, на котором лежали разрозненные листы Маркса и
его, Хили, выписки. Положил одну, взял другую.
— «Мы можем выбрать профессию, открывающую наиболее широкое поприще
для деятельности во имя человечества, — читал он опять, — и для нашего
приближения к той общей цели, по отношению к которой всякая профессия
является только средством, — для приближения к совершенству».
Опустив листок, Хили тем же взглядом уставился на Маркса:
— Поверьте мне и здесь: работая у нас клерком, вы, доктор Маркс,
наиболее успешно приближались бы к совершенству.
Маркс сохранял молчание.
— Наконец, вы пишете, — все изощрялся Хили, — «тот, кто избрал
профессию, которую он высоко ценит, содрогнется при мысли, что может стать
недостойным ее». Я уверен, доктор Маркс, что по своим моральным и
интеллектуальным качествам вы были бы вполне достойны своей новой
профессии, но, увы, как это ни печально, — и тут голос Хили стал
искренним, ибо сейчас он говорил правду, — мы не можем взять вас на
службу, ваш почерк чрезвычайно неразборчив, и все говорит о том, что
станет он еще хуже. Бюро не может рисковать.
— Мистер Хили, — как ни в чем не бывало, спокойно сказал Маркс, — я
только сейчас вспомнил. Ведь я дал вам лишь очень старые образцы своего
почерка, а сегодняшнего образца там нет — я все собирался написать
несколько строк, да так и забыл...
— Как? — всполошился Хили. Он тотчас горько пожалел о своей глумливой
тираде. А вдруг сейчас Маркс пишет сносно? А вдруг его все-таки можно
взять на службу? А вдруг это не принесет ущерба бюро и его можно будет
держать на привязи, этого монстра? — О доктор Маркс, пересядьте сюда, вот
бумага, я вам сейчас продиктую.
— Это излишне. Я напишу сам. — Маркс взял чистый лист, что-то быстро
написал на нем столбиком и протянул Хили. Тот нетерпеливо поднес лист к
глазам, мгновение смотрел на него, потом с искренним огорчением вздохнул:
— Нет, доктор Маркс, сейчас вы пишете еще хуже чем раньше. Я не могу
прочитать здесь ни слова, — с нарочитым равнодушием он уронил листок на
стол.
Вдруг мистера Хили охватило чувство, похожее на жалость. Молчаливость
и сдержанность Маркса он расценил как робость. Строки, написанные им
сейчас на чистом листе, показались ему последней отчаянной попыткой — это
после таких-то насмешек! — получить место. Хили, пожалуй, даже сделалось
немного неловко за свою издевательскую речь. Он испытал потребность
какой-нибудь неофициальной фразой, житейским вопросом, интимной интонацией
сгладить происшедшее.
— Доктор Маркс, — сказал он таким дружеским тоном, что Маркс
почувствовал: сейчас должно случиться что-то очень смешное. — Доктор
Маркс, после того как наш деловой разговор окончен, я хотел бы задать вам
один приватный вопрос... Мистер Маркс, вот вы уже сравнительно пожилой
человек, жизнь ваша была нелегкой, к тому же вы очень много работаете
умственно. Я же почти на пятнадцать лет моложе вас, жизнь моя всегда была
обеспеченной и... — Хили поискал слово, — и незатруднительной. Наконец,
признаюсь вам откровенно, я не люблю переутомлять себя умственной работой.
При таких условиях, казалось бы, я должен был иметь роскошную шевелюру, а
вы — не иметь ее. Однако в действительности, увы, дело обстоит наоборот.
Вы очень ученый человек — чем вы это объясните? Как вы ухаживаете за
своими волосами? Есть ли средство, которое могло бы мне помочь? Я бы не
пожалел денег...
— Мистер Хили, — очень серьезно сказал Маркс, — я ошибся, когда писал
о всемогуществе денег. Есть нечто, чего они не могут, например, — лысого
сделать кудрявым. Я обязательно внесу эту поправку.
Хили бросил на Маркса яростный взгляд.
Как только Маркс, не попрощавшись, вышел, Хили бросился к листку
бумаги с его английскими каракулями. С огромным трудом, но все-таки он
разобрался в них. Это была слегка измененная в первой строке эпиграмма
Роберта Бернса, любимого поэта Маркса:
Году, наверное, в тридцатом
(Точнее я не помню даты)
Лепить свинью задумал черт,
Но вдруг в последнее мгновенье
Он изменил свое решенье,
И вас он вылепил, милорд!
...Шагая домой, Маркс не знал, радоваться ему «провалу на экзамене»
или огорчаться. Во всяком случае, было ясно одно: с этим кончено. Теперь
надо было во всех подробностях обдумать тот второй план, о котором он не
успел рассказать Женни. План этот был уже самой крайней, отчаянной мерой.
Он состоял в том, чтобы оставить всю мебель в уплату домохозяину, объявить
себя несостоятельным должником по отношению ко всем остальным кредиторам,
найти обеим старшим дочерям при содействии Кэннингэмов места гувернанток,
пристроить куда-нибудь Ленхен, а самому с женой и маленькой Тусси
попросить приюта в одном из казарменных домов для бедняков и бездомных.
Чем ближе он подходил к дому, тем тверже становилось его намерение
осуществить этот план. Другого выхода нет, нет и нет. Вот сейчас он
откроет дверь и все объявит жене. Никаких возражений слушать не будет. Они
бесполезны...
Он открыл дверь, и первое, что увидел, было счастливое лицо жены. Она
улыбалась, она плакала.
— Что случилось, Женни? Что с тобой? — опасение шевельнулось в душе
Маркса.
— Случилось, случилось, случилось! — радостно повторяла Женни. —
Случилось то, что и должно было случиться. Что я тебе говорила? Разве
друзья дадут нам пропасть! Они же понимают, что такое Маркс... Случилось
то, что Энгельс прислал сто фунтов стерлингов!
— Сто фунтов? Где он мог столько взять? — Маркс был и обрадован и
смущен. — Ведь он и сам получает несколько фунтов в неделю...
— Он пишет, что собрал эти деньги необычайно смелой комбинацией.
— Что еще за комбинация? Уж не ограбил ли он банк в Манчестере?
— Ради тебя он способен и на это.
— Он способен на большее. Какая трагедия, что он тратит свои
исключительные дарования на торговлю!.. Как, когда, чем я смогу
расплатиться с ним?
Маркс не рассказал жене ни о визитах в железнодорожное бюро, ни о
втором плане. Лишь с Энгельсом он поделился этим в одном из ближайших
писем.
ГЛАВА ШЕСТАЯ
Энгельс проснулся в отличном настроении, как это было почти каждый
день после недавнего возвращения с Джерси. Ему вспомнилась фраза из
полученного вчера письма Карла: «Хотя сам я испытываю финансовую нужду,
однако с 1849 года я не чувствовал себя так уютно, как при этом крахе».
Из столовой послышалось тихое позвякивание посуды.
— Мери! — весело крикнул Энгельс. — Посмотри, какой сегодня ветер.
Судя по шороху шагов, жена тотчас подошла к окну, чтобы взглянуть на
флюгер, вертевшийся на соседнем доме.
— Восточный, Фридрих, все еще восточный, — громко сказала она,
возвращаясь к столу. — Вставай, пора.
Но и эта весть не испортила настроение Энгельсу. Не будет же ветер
все время дуть в одном направлении. Ничего, еще день-другой — и
переменится!
Он встал, надел халат и сел к столу, чтобы взглянуть на свое
написанное вечером ответное письмо Марксу. Оно получилось длиннющим. Зато,
кажется, все сказал, что хотел, и ответил на все вопросы дотошного друга.
Что еще?..
На всякий случай он опять пробежал глазами его письмо. Рядом лежало
письмо Женни. Он заглянул и туда. С особым сочувствием, как и вчера,
прочитал в нем последнюю страницу: «Не правда ли, ведь испытываешь даже
радость по поводу всеобщего краха и всеобщей перетряски старой дряни...
Хотя мы очень ощущаем американский кризис на нашем кошельке, поскольку
Карл вместо двух раз в неделю пишет не более одного раза в «New York Daily
Tribune», однако Вы легко можете себе представить, какое приподнятое
настроение у Мавра. Вновь вернулась вся его прежняя работоспособность и
энергия, так же как бодрость и веселость духа, находившегося в подавленном
состоянии в течение ряда лет с тех пор, как нас постигло великое горе —
утрата любимого ребенка...* Днем Карл работает, чтобы обеспечить хлеб
насущный, ночами — чтобы завершить свою политическую экономию».
_______________
* Имеется в виду смерть 6 апреля 1855 года первого сына Эдгара,
восьми лет.
Энгельс задумался. Конечно, он тоже должен написать о своем нынешнем
настроений. Мавр прочитает это с не меньшим интересом, чем описание
кризиса в Манчестере.
Энгельс обмакнул перо, еще чуть помедлил и стал писать: «Со мной,
кстати, то же, что и с тобой. С тех пор как в Нью-Йорке спекуляция
потерпела крах, я больше не мог найти себе покоя на Джерси и при этом
всеобщем крахе чувствую себя необычайно бодро. За последние семь лет меня
все же несколько затянула буржуазная тина, теперь она смывается, и я снова
становлюсь другим человеком. Кризис будет так же полезен моему организму,
как морские купания».
Все? Энгельс положил перо и посмотрел на улицу. Там разгорался
ослепительно яркий холодный зимний день. Он минуту-другую подумал, и перо
снова побежало: «В 1848 году мы говорили: теперь наступает наше время; и в
известном смысле оно наступило; но на этот раз оно наступает окончательно,
теперь речь идет о голове».
Он опять остановился, вспомнил об усиленных занятиях Мавра и дописал:
«Мои занятия военным делом приобретают поэтому более практическое
значение; я немедленно займусь изучением существующей организации и
элементарной тактики прусской, австрийской, баварской и французской армий,
а сверх того — еще верховой ездой, то есть охотой за лисицами, которая
является настоящей школой».
Пожелав в последних строках здоровья жене и детям, Энгельс вложил
письмо в конверт, заклеил его, надписал адрес и поднялся из-за стола.
— Мери, — сказал он, входя в столовую и целуя жену, — ты когда нынче
пойдешь на почту?
— Часа через два, не раньше. У меня много дел.
— Ну, это мне не подходит. Придется зайти на почту самому.
— Я тебе не советую.
— А что такое?
Не отвечая на вопрос, Мери осторожно подвела мужа к окну, чуть
отодвинула у самого края штору и сказала:
— Смотри. Видишь там субъекта в узком сером пальто, похожем на
шинель? Он уже третий раз проходит мимо нашего дома и все косит глаза на
окна.
Энгельс знал, что за ним ведется усиленная полицейская слежка. В иные
дни он не мог и шагу ступить без того, чтобы два, а то и три шпика не
следовали за ним по пятам. Утром они сопровождали его до торговой конторы
фирмы на Саузгейт Дин-стрит семь; днем они топтались у подъезда его
деловой квартиры в центре города, если у него была там в это время встреча
с приехавшим отцом, с кем-то из братьев или с каким-нибудь коммерсантом;
вечером они крались вслед за ним до клуба, а потом — до этого тихого дома
на окраине, где он жил. Чтобы не волновать Мери, он обо всем этом ни слова
не говорил ей, он лишь просил ее отправлять корреспонденцию — то была ее
добровольно взятая на себя обязанность — по возможности на разных почтовых
отделениях города: имелись неопровержимые доказательства того, что их
переписка с Марксом частенько перлюстрируется.
— Ты думаешь, он интересуется мной? — спросил Энгельс с
беззаботностью, наигранность которой Мери тотчас уловила.
— А кем же? — вздохнула она; слежка за мужем давно не была для нее
секретом, уже не раз попадались ей на глаза под окнами эти молодцы, но она
ничего не говорила лишь потому, что ясно понимала: муж тоже видит их, но
не хочет ее беспокоить. А сегодня он в таком особенно радостном
настроении, что, кажется, ничего не замечает вокруг. — И если на его
глазах ты отправишь письмо, то уж можно не сомневаться, что, прежде чем
попасть к Мавру, оно побывает в руках и других благодарных читателей.
— Ну хорошо! — многозначительно проговорил Энгельс и вернулся в свой
кабинет.
Через несколько минут с озорным блеском в глазах он вышел оттуда,
держа в руке два конверта. В одном из них было письмо к Марксу. Он
протянул его Мери:
— Отправишь, как всегда. А это — я сам.
Она взглянула на второй конверт. Крупными, четкими буквами на нем
было написано: «Господину Бунзену, послу Его Величества короля Пруссии.
Лондон».
— Что ты задумал? — с тревогой спросила Мери.
Энгельс достал из еще не заклеенного конверта листок хорошей бумаги и
протянул жене. Она прочитала:
«Господин посол! Соблаговолите передать в Берлин г-ну
полицей-президенту Хинкельдею, что если его агенты будут продолжать столь
подолгу и столь сосредоточенно пялить глаза на мои окна, то я сильно
опасаюсь, как бы в конечном итоге их не постигла та же скорбная участь,
что и нашего обожаемого монарха.
Искренне
Фридрих Энгельс-младший,
эсквайр.
Декабрь 1857 года.
Манчестер».
Мери засмеялась: немецкие газеты сегодня принесли весть о психическом
заболевании Фридриха Вильгельма Четвертого.
— А ты не боишься навлечь этим письмом беду на свою голову? —
спросила она.
— Ничего они мне не сделают! — весело ответил Энгельс. — Не посмеют.
Да им теперь и не до нас. Хватает других хлопот.
— Хватать хватает, но слежка, однако, продолжается.
— Ну, это само собой! Это тот минимум, который они соблюдают
всегда...
Энгельс помолчал, а потом, взглянув исподлобья на жену, спросил:
— Мери, как у нас с деньгами?
— С деньгами? До твоего жалованья еще три дня, а у меня осталось
всего около двух фунтов.
— Так мало? Жалко! Надо бы фунтов десять послать Мавру, он просил. У
меня есть как раз десять, но завтра за ними придет кредитор.
— Конечно, надо бы, но где взять? Придется повременить.
— Увы, как видно, придется...
Через полчаса Энгельс вышел из дома, дразняще вертя в руках белый
конверт. Шпик не дремал. Он тотчас возник из кондитерской, куда незадолго
до того скрылся, чтобы согреться, и засеменил вслед за стремительно
шагавшим поднадзорным. Время от времени, когда не было встречных прохожих,
шпик переходил на трусцу, а то и на легкую рысь. С белого конверта он не
сводил зорких глаз...
Энгельсу надо было в свою контору, но невозможно отказать себе в
удовольствии перед конторой заглянуть на биржу. В последнее время он
позволял себе это частенько. Там, на городской Манчестерской бирже,
картина паники, охватившей английскую да и почти всю европейскую, даже
мировую буржуазию, представала в особенно беспощадной обнаженности.
Энгельс живо вообразил, как сейчас снова увидит эти перекошенные
страхом лица, растерянно блуждающие глаза, трясущиеся руки... Еще вчера
эти лица светились довольством, эти глаза были надменны, а эти руки так
уверенно, сноровисто и неутомимо считали фунты стерлингов, фунты
стерлингов, фунты стерлингов!
По пути Энгельс зашел на почту и сдал письмо. Отойдя от нее шагов
сорок, он полуобернулся и увидел, как шпик шмыгнул за почтовую дверь.
«Почитай, болван, почитай», — подумал Энгельс и прибавил шагу.
Огромный, высокий, мрачный зал биржи тревожно гудел. То кивая
головой, то приветственно поднимая руку, то стискивая в пожатии чью-то
ладонь, Энгельс медленно побрел сквозь публику, внимательно прислушиваясь
к разноголосому говору.
— В Глазго кроме крупных лопнуло еще много средних и мелких
предпринимателей. Ими никто не интересуется, о них не пишут газеты...
— Я слышал, сэр, что завтра-послезавтра приедут греческие купцы. Ах,
если бы так!..
— Вне всякого сомнения, что семьдесят пять процентов
фабрикантов-прядильщиков работают про запас и лишь немногие имеют еще
кое-какие действующие контракты...
— Фирма Пибоди спаслась лишь тем, что после двухдневных переговоров
вымолила у Английского банка ссуду в один миллион.
— Позвольте, какой Пибоди? Этот богач американец, который ежегодно
дает роскошные обеды в день независимости Штатов?
— А разве вы знаете второго Пибоди? Да, тот самый. Дело дошло и до
него. Боюсь, в будущем году четвертого июля нам с вами не удастся
пообедать за его счет...
— Разумеется, моя фабрика тоже перешла на неполную рабочую неделю.
Но, господа, мои расходы идут своим чередом. Затраты на уголь, смазочные
масла и другое остались теми же.
— Не лицемерьте! Ведь зарплату рабочим вы сократили, пожалуй, на
треть, а то и наполовину?
— Ну, в общем-то...
— В Гамбурге паника, там все обесценено, абсолютно все, кроме серебра
и золота...
— Чтоб провалиться этим немцам с их трусостью и жадностью.
— Не ройте яму другому...
— Шрёдера, сударь, я знаю прекрасно. Его фирма одна из самых богатых
и старых в Гамбурге. На днях он воззвал к своему лондонскому брату Джону о
помощи. Джон телеграфировал: если двух миллионов марок банкнотами будет
достаточно, то он готов послать на эту сумму серебра. Христиан тотчас
ответил: три миллиона или вовсе ничего. Такую сумму Джон послать не мог, и
Христиан Матиас Шрёдер взлетел на воздух...
На Энгельса многие посматривали заинтересованно. Было известно, что
молодой купец-немец получает французские, американские, прусские газеты и
потому обычно осведомлен о событиях в мире гораздо раньше и лучше, чем все
деловые люди Манчестера. К нему хотели бы подойти, с ним охотно поговорили
бы, но у него был вид человека куда-то сосредоточенно устремленного, и
никто не решался его остановить.
Вдруг Энгельс неожиданно столкнулся лицом к лицу с самим Джоном
Поттером, мэром Манчестера. Это был очень толстый сорокашестилетний
господин, рыжий, краснолицый, большой весельчак и бабник, «боров», как его
звали в городе. Ни обойти, ни сделать вид, что не узнал, тут, конечно,
невозможно, пришлось раскланяться.
— Господин Энгельс! — таким тоном, словно это встреча на охоте или на
бегах, воскликнул Поттер. — Какие новости вы нам принесли? Что происходит
в этом сумасшедшем мире?
— Новости? — во весь рот улыбнулся Энгельс. — Новостей много, сэр, но
все они сегодня отступают на задний план перед новостями, что мы узнаём
здесь, в этом зале. За этими новостями я сам сюда и пришел.
Несколько знакомых и незнакомых биржевиков приблизились к Энгельсу и
мэру. Образовалась группа, которая постепенно росла.
— Здесь новость отличная! — с преувеличенным энтузиазмом завзятого
весельчака ударил в жирные ладони Поттер. — Цена на хлопок поднялась до
семи с четвертью пенсов за фунт. Значит, самое худшее миновало!
Это было неожиданностью. Еще вчера цена на хлопок держалась около
шести с половиной центов, и все говорили о том, что она должна упасть еще
ниже. Конечно, и сейчас положение большинства фабрикантов крайне тяжелое,
некоторых — отчаянное, восемь или десять мелких текстильных фирм на днях
уже лопнули. Но, по расчетам Энгельса, кризис в этой отрасли
промышленности лишь тогда станет по-настоящему силен и страшен, когда цена
на хлопок опустится до шести пенсов.
— Да, да! — возбужденно колыхал свои телеса Поттер. — Как мэр города
я с радостью и гордостью отмечаю, что многие вновь поднимаются на ноги. Я
сам видел, что Мендл держит весь свой большой товарный склад освещенным до
десяти часов вечера — нагрянули купцы из Индии, из Леванта и покупают
огромные партии хлопка, пряжи, тканей...
— Тем самым подготавливая в Индии и Леванте резервный кризис, — со
спокойной улыбкой сказал Энгельс.
— Типун вам на язык! — с неожиданным для такой туши проворством
махнул рукой Поттер.
— Увы, господа, дело обстоит именно так, — улыбаясь, как при раздаче
рождественских подарков детям, сказал Энгельс. — Конечно, в развитии
кризиса могут быть и даже вероятны послабления, но они будут носить
временный характер. Ведь нет уже никакой новой Австралии или Калифорнии,
которые могли бы спасти. Поверьте, уедут индийские купцы с товарами,
купленными здесь за бесценок, и Мендл, которому все вы сейчас так
завидуете, снова окажется на мели. А цена на хлопок очень скоро опять
упадет.
— Вы Кассандра, Энгельс! — воскликнул кто-то.
Энгельс рассмеялся. И смех его, такой звонкий, беззаботный, веселый,
прозвучал столь неожиданно и странно в этом мрачном зале, среди охваченных
страхом и отчаянием людей, что все обернулись, а некоторые даже подошли
взглянуть на человека, который так смеется здесь в такое время.
— Вы сказали, сэр, — обратился к Энгельсу высокий господин с пышными
бакенбардами, — что мы все завидуем Мендлу. Да, это так. Но разве вы сами
ему не завидуете? Разве ваша фирма в отличие отвсех нас не несет в эти дни
никакого ущерба?
— Позвольте, господин Трост, — вмешался владелец трех крупных
шелкопрядильных фабрик желтолицый горбун Джон Понди. — Задавать такие
вопросы не корректно. В конце концов, это коммерческая тайна...
— Ах, какие теперь, к черту, тайны! — вспылил Трост. — У меня
находится в пути на кораблях тридцать пять тысяч мешков кофе, и каждый
мешок, прибыв в Англию, станет дешевле на фунт стерлингов. Значит,
господин Понди, я теряю на этой операции тридцать пять тысяч фунтов. А это
четверть всего состояния нашей семьи. Вот вам моя тайна, съешьте ее!
Казалось, Трост готов был с кулаками ринуться на горбуна, но тот
негодующей походкой отошел в сторону. Пожалев о сцене, которая могла бы
быть очень занимательной, Энгельс сказал:
— Разумеется, и наша фирма несет ущерб, господин Трост, так что все
мы сейчас, как в судный день, находимся в одинаковом положении.
— Но почему вы так беззаботны и веселы, черт возьми, почему у вас
такое радостное настроение? — не унимался кофейный торговец.
Энгельс видел, что его настроение злит не одного Троста, а всех, но
это-то ему и нравилось, ему хотелось еще подлить масла в огонь, и он
сказал:
— Вероятно, потому, господин Трост, что наша фирма пока все-таки
понесла гораздо меньший ущерб, чем вы. Я лично потерял лишь триста фунтов;
после выплаты дивидендов при благоприятном исходе эта сумма может упасть
даже до ста восьмидесяти фунтов.
— На вашем месте я бы и в этом случае не радовался. Разве сто
восемьдесят фунтов валяются на дороге? — мрачно пробубнил Трост.
— Я думаю, — Энгельс оценивающим взглядом прицелился в Троста, — что
вас может ввергнуть в безграничное уныние утрата даже одного пенса.
— Пенс — это тоже деньги! — вызывающе выпалил Трост. — И я знаю, как
из пенсов делать фунты.
— Да, конечно, вы знаете, — охотно согласился Энгельс и отвернулся от
Троста. — Надо иметь в виду, господа, что сейчас стоят морозы и дуют
восточные ветры, из-за чего ни один корабль не может прибыть в Англию.
Если это продлится еще одну-две недели, то цены на все продукты наверняка
повысятся.
— Вы в этом уверены? — тревожно спросил кто-то.
— Абсолютн
...Поділитися у соцмережах
