Жанр: Электронное издание
Eolovy_arfy
...я нет денег, — проговорил бледный Тернер.
— Что?! — взревел Энгельс, монокль выпал у него из глаза и повис на
шнурке. — У вас нет денег, а вы начинаете игру? Да еще на такую ставку?
Ваше величество, самое малое за это бьют по физиономии!
— Я был уверен, что выиграю, — лепетал Тернер.
— Ах, вы были уверены! — Энгельс, как видно, для острастки перехватил
кий подобно дубинке, тяжелым концом вниз, и угрожающе двинулся на
Тернера. — Даже Карл Девятый не был уверен в исходе Варфоломеевской
ночи...
Харпер, видя, что дело может кончиться крупным скандалом, и желая
скорее заполучить Энгельса, примирительно сказал:
— Бывает, господин Энгельс, со всеми случается... Я заплачу вам
десять фунтов. А господин Тернер потом мне отдаст, — вынув из кармана два
пятифунтовика, он протянул их победителю.
— Ни в коем случае, господин Харпер, я не приму эти деньги из ваших
рук. — Энгельс поставил кий и глубоко засунул руки в карманы. — Пусть
Тернер возьмет их у вас и передаст мне.
Мгновение помешкав, Тернер схватил деньги Харпера и торопливо сунул
Энгельсу. Но тот не спеша, внимательно оглядел всю фигуру дрожавшего от
нетерпения и страха Тернера, наслаждаясь этим зрелищем, и лишь потом взял
деньги.
— То-то, евнух! — бросил он вдогонку уже летевшему к двери королю. —
И завтра же отдайте долг Харперу. Иначе в правлении окажется два моих
заявления на вас.
— Скорее, господин Энгельс, скорее! — тянул за рукав Харпер.
Энгельс снова взял кий, как дубинку, и они вышли в зал. Сразу
бросилось в глаза, что здесь почти все протрезвели. Лишь несколько совсем
уж безнадежных голов свисали над столами. Из вестибюля действительно
доносились крики, кто-то неистово стучал в дверь. Энгельс направился туда.
Вдруг из-за столика навстречу ему поднялась нескладная, совершенно пьяная
фигура. Энгельсу показалось, что это все тот же шпик. Он не ошибся. Шпик,
весь день следивший за поднадзорным, весь день слушавший его, был
буквально перенасыщен рассуждениями, доводами и предсказаниями Энгельса.
Они произвели на него такое гнетущее впечатление, что к концу дня, уже
здесь, в клубе, он впал в состояние меланхолической депрессии. Стремясь
выйти из этого состояния, он пропустил несколько рюмок. Не помогло. Выпил
еще — опять нет желаемого результата. И так, все повторяя и повторяя
попытки, он постепенно до того наспиртовался, что совершенно забыл, где
он, кто он и что с ним происходит.
Когда шпик увидел приближающегося к нему Энгельса, какое-то подобие
должностного рвения слабой тенью мелькнуло на его лице. Он встал, вышел в
проход между столиками, что-то промычал в лицо своему поднадзорному и
вдруг рухнул поперек прохода.
— Бедняга! — сочувственно сказал Энгельс. — А ведь полицей-президент
Хинкельдей так на тебя рассчитывал!
Легонько ткнув несколько раз кием в бесчувственное тело, Энгельс
перешагнул через него и, не оглядываясь, пошел дальше.
Вестибюль был пуст. Только в кресле сидел швейцар. Его, конечно,
никто не убивал, просто, пользуясь содомской кутерьмой, он каким-то
образом тоже набрался и сейчас, мертвецки пьяный, спал.
Дверь трещала под ударами. За ней пыхтели, кричали, ругались.
Зазвенело разбитое снаружи одно из окон вестибюля. Было ясно, что те, кто
хотел ворваться в клуб, все равно вот-вот ворвутся.
Энгельс отомкнул внутренний замок. Оставалась большая, тяжелая
щеколда. Он отошел от двери и издали кием отбросил щеколду вверх. Дверь
распахнулась, и в вестибюль, падая друг на друга, ввалилось несколько
человек... Как Энгельс и предполагал, это были, конечно, вовсе не
«озверевшие рабочие», а коллеги-бизнесмены, совершенно одуревшие от уже
выпитого и от желания выпить еще.
— Вы почему нас не пускаете? Что за свинство! Как вы смеете! —
выкрикивали они, поднимаясь с пола.
Когда вновь прибывшие появились в зале, там послышались вздохи и
возгласы облегчения.
Зачумленный корабль снова тронулся в путь...
Энгельс еще раз окинул взглядом зал. Шпик все еще валялся. Харпер
снова стоял за стойкой. За одним из столов мелькнула рожа Тернера, уже
опять наглая и самоуверенная...
— Пропадите вы пропадом! — сказал Энгельс вслух и пошел в гардероб
одеваться.
...Утром, едва проснувшись и заслышав привычное позвякивание посуды в
столовой, Энгельс воскликнул:
— Мери! Какой ветер?
— Западный, Фридрих, западный! — тотчас отозвалась жена. — Я не
дождусь, когда ты проснешься, чтобы порадовать тебя. К тому же и шпика,
кажется, нет. Посмотри!
Энгельс вскочил с постели и кинулся к окну. В самом деле, флюгер
показывал западный ветер, а шпика не было.
— Прекрасно! Теперь им станет еще хуже.
Он быстро оделся, позавтракал и отправился в контору. По пути зашел
на почту и послал Марксу те десять фунтов, что выиграл вчера в столь
славном бильярдном сражении.
ГЛАВА СЕДЬМАЯ
В день рождения, когда Питу исполнилось восемь лет, отец подарил ему
нож, замечательный перочинный нож с красивой костяной ручкой. Пит очень
гордился ножом, и многие мальчишки в школе ему завидовали. Нож составлял
все богатство Пита; это было единственное, что давало ему превосходство
над мальчиками богатых родителей. Их зависть доставляла ему некоторое
утешение за те обиды, которые он, самый бедный в классе, часто терпел от
них.
Так продолжалось несколько дней, в течение которых Пит был, возможно,
самым счастливым мальчиком во всем Лондоне. Но однажды все переменилось.
Красавчик Бен, что сидит на первой парте у окна, как-то пришел в школу с
ножом, сразу затмившим славу Пита: нож был с двумя лезвиями. Пит старался
держаться так, будто ничего не произошло, хотя в душе понимал всю
огромность случившегося. Но он был мужественным мальчиком и решил так
просто своей славы не уступать.
Пит начал усиленно ухаживать за ножом, чистил его, протирал, чтобы
блестел, и то и дело точил. Приходя на уроки, он клал сверкающий нож на
край парты и с замиранием сердца ждал, чтобы кто-нибудь его попросил. Пит
рассказывал товарищам, будто нож его теперь такой острый, что если бросить
пушинку и подставить под нее лезвие, то оно рассечет пушинку надвое. Но
почему-то никому даже не захотелось проверить эту отчаянную выдумку Пита,
которая самому ему скоро стала казаться правдой. Как только начиналась
перемена, кто-нибудь обязательно подходил к Бену и просил у него на
минутку подержать нож. Тот почти никому не отказывал, иногда даже разрешал
открывать и то и другое лезвие. Пит не подходил к парте Бена.
Шли дни, и Питом все сильнее овладевала мысль: достать ножик с двумя
лезвиями! Но где? Как? Денег, чтобы купить, у Пита не было. Оставалось
одно — поменяться. Но кто же будет менять нож с двумя лезвиями на нож с
одним? Где найдешь такого чудака? Правда, Пит мог дать в придачу еще
раковину, великолепную морскую раковину величиной с папин кулак, но все
равно шансы были ничтожны — он это понимал. И тем не менее делал одну
попытку за другой. Всюду, кроме школы, как только Пит встречал
сверстников, он заводил речь об обмене ножами. У многих были такие ножи, о
каком мечтал Пит, но никто и слушать не хотел об обмене на нож с одним
лезвием, хотя и очень острым. А один незнакомый хорошо одетый мальчик, к
которому Пит обратился на улице со своим предложением, даже сказал,
выпучив глаза: «Сэр, да вы просто жулик!»
Положение становилось отчаянным. И тут Питу пришла в голову мысль: а
что, если попробовать среди взрослых? Но и здесь он ничего не добился.
Взрослые, к которым Пит подходил, смущенно подавляя страх, не слушали его,
отмахивались, а некоторые, не разобрав, в чем дело, принимали мальчика за
попрошайку и гнали от себя.
Однажды, усталый и совершенно удрученный, Пит возвращался домой через
Мейтленд-парк. Вдруг он увидел среднего роста плотного господина с
широкой, чуть тронутой проседью бородой и величественной гривой полуседых
волос. Господин держал за руку девочку, может быть ровесницу Пита,
вероятно, дочь. Они шли не торопясь, как видно, гуляя, и о чем-то
негромко, но увлеченно разговаривали. Пит разглядел его глаза. Они были
карие и такие добрые, такие веселые, что у мальчика от какого-то сладкого
предчувствия екнуло сердце.
Не доходя четырех-пяти шагов до господина с девочкой, Пит встал на их
пути и неожиданно для себя выпалил:
— Давай меняться!
— Что? — останавливаясь, удивленно спросил господин.
— Видите ли, сэр... — смутился Пит. — Простите, сэр... У меня есть
очень хороший нож, замечательный нож. И еще раковина, — Пит похлопал себя
по оттопыренному карману. — Ну вот... я хотел бы, если, конечно, вы не
против, сэр, посмотреть ваш нож, и, может быть, мы поменялись бы...
— А откуда тебе известно, что у меня есть нож? — едва сдерживая смех,
спросил господин.
— Мне так кажется, сэр...
— Тусси, — обратился господин к девочке, — смотри, какой странный
мальчик. Ему кажется, что у меня есть нож!
— Но ведь он прав, папа, — сказала девочка и прильнула головой к руке
отца.
— Да, он прав. А ну, покажи свой нож... Постой, а как тебя звать?
— Пит, — все более смелея, ответил мальчик. — А тебя?.. А вас, сэр?
— Карл Маркс, или лучше дядя Чарли.
— А это кто? — Пит кивнул головой на девочку.
— Это моя дочь Тусси. Когда она вырастет, ее будут звать Элеонорой.
Знакомясь, все трое подошли к скамейке под деревом и сели. Пит и дядя
Чарли вынули из карманов ножи и положили их рядом. Мальчик минуту не мигая
смотрел на чужой нож, потом наклонил голову и, чтобы никто не видел,
зажмурил глаза, боясь открыть их: вдруг видение исчезнет! Это был именно
такой нож, о каком он мечтал, — с двумя лезвиями! Пит открыл глаза. Нож
лежал спокойно-преспокойно. «Конечно, — подумал с тревогой мальчик,
взглянув на владельца замечательного ножа, — он потребует в придачу не
только раковину, но и еще что-нибудь, если вообще захочет меняться».
Маркс взял оба ножа, подбросил их на ладони, словно взвешивая, и
уверенно сказал:
— Мой нож лучше.
У Пита остановилось дыхание. Чуть слышно он спросил:
— Простите, сэр, но чем?
Вопрос был хитрым. Ответ должен был показать, насколько хорошо этот
Чарли разбирается в ножах, понимает ли он, каким сокровищем владеет и
можно ли с ним торговаться.
— Да как же! — широко улыбнулся Владелец Ножа о Двумя Лезвиями. — Мой
нож поновее да и побольше на целый дюйм...
Ни слова о двух лезвиях! Пит влюбленными глазами посмотрел на Маркса.
Его взгляд говорил: «Милый бородатый дядя! Ты ничего, ничегошеньки не
понимаешь!» А вслух он сказал:
— Конечно, мой нож не так нов и чуть-чуть поменьше. Но посмотрите,
какой он острый. — Пит поднял с земли прутик и легким взмахом своего ножа
пересек его.
— Замечательно! — воскликнул Маркс, а Тусси подняла прутик и
внимательно посмотрела на срез.
«Ты, наверное, и не догадываешься, дядя, что твой нож можно наточить
ничуть не хуже», — подумал Пит и сказал:
— Как видите, сэр, если говорить по-настоящему, то мой нож гораздо
лучше. Ведь ножи существуют для того, чтобы ими что-то резать. Не так ли?
— Конечно, так — ты прав. У тебя великолепный нож, но все-таки и мой
неплох, согласись, — Маркс закончил фразу не очень уверенно.
— Я и не хулю ваш нож, — ответил Пит. Он набрал полную грудь воздуха
и сделал отчаянный рывок навстречу успеху или поражению. — Если вы дадите
в придачу три пенса, то я согласен с вами поменяться.
— Три пенса? — переспросил Маркс и, уже почти не придавая своим
словам никакого значения, добавил как последний слабый довод: — Но у меня
два лезвия, а у тебя одно...
— Хорошо! — стремительно выдохнул Пит, почуяв ужасную угрозу своему
плану. — Я согласен...
Он хотел сказать: «Я согласен дать в придачу раковину», но, посмотрев
в бесконечно добрые, смеющиеся глаза собеседника, закончил:
— ...на один пенс.
— Как ты думаешь, Тусси, — обратился Маркс к девочке, которая все еще
держала в руке лрутик, — мы не прогадаем на такой коммерции?
— Нет, папа, — убежденно заявила Тусси. — Зачем нож с двумя лезвиями?
Ведь нельзя резать сразу обоими?
— Конечно, — подхватил Пит и даже засмеялся радостно и облегченно. —
Зачем два лезвия? Уверяю вас, мне придется одно лезвие просто отломать.
Между прочим, это дополнительная работа...
— Послушай, коммерсант, — вдруг осенило Маркса, — ты что-то хитришь.
Твой нож лучше, мой хуже, так зачем ты меняешь лучшее на худшее?
Пит не предвидел такого вопроса. Он понял, что переборщил, и теперь
молчал, не зная, что ответить.
В тягостном молчании прошла минута-другая. Пит краснел, пыхтел,
переминался с ноги на ногу, но не находил ответа.
— Сэр, я вам все расскажу, — наконец проговорил он, — но пусть леди
оставит нас.
Тусси отошла на несколько шагов в сторону.
Маркс взял в свои большие смуглые руки худенькие бледные ручонки
Пита:
— Итак, коммерсант...
Не вынимая своих рук из теплых ладоней дяди Чарли, сбиваясь,
захлебываясь, торопясь, мальчик рассказал все: о своей бедности, об обидах
в школе, о тех нескольких днях всеобщего поклонения, которые ему принес
именинный подарок отца, о красавчике Бене и его ноже, о своих долгих и
безуспешных попытках выменять нож с двумя лезвиями...
Маркс слушал, и внимательные карие глаза его становились все
печальнее и печальнее. Когда Пит умолк, он пожал его согревшиеся маленькие
руки и, выпуская их, сказал:
— Ничего. Это будет не вечно. Придут иные времена. Придут! — Он
тряхнул головой, словно желая прогнать грусть, и крикнул: — Тусси, иди
сюда! Мы кончили наш мужской разговор... Бери, Пит, мой нож, и вот тебе
еще пенс.
— Нет, сэр, это было бы несправедливо, — вздохнул мальчик, стараясь
взять себя в руки после разволновавшей его исповеди. — Ваш нож лучше. И я
могу его взять только в том случае, если вы возьмете мой вместе с
раковиной.
— Ну хорошо, беру, но без раковины. Как условились вначале,
коммерсант.
Пит засунул в карман нож, зажал в кулаке пенс и сказал уже гораздо
спокойнее:
— Напрасно, сэр, вы отказываетесь от такой раковины. Послушайте, как
она шумит... Может быть, вы позволите мне подарить ее молодой леди?
— Хорошо. Коли не жалко, дари.
Тусси приняла подарок и вежливо поклонилась.
— До свидания, коммерсант. Приходи сюда, в парк, в ближайшее
воскресенье. Будем вместе гулять.
— Непременно приду! — ответил Пит.
В его голосе мешались еще не совсем ушедшая горечь доверительного
рассказа и радость давно лелеемой и наконец-то сбывшейся мечты. Ему не
терпелось пуститься во все лопатки со своим приобретением домой, но он
понимал, что это выглядело бы некрасиво, несдержанно, и потому оставался у
скамейки, словно его еще задерживало здесь какое-то дело.
Отец и дочь были уже далеко. Вот-вот они скроются за поворотом. В
этот момент Тусси обернулась и помахала Питу, все еще стоявшему у
скамейки, прутиком, который так и остался у нее в руке.
В апреле 1861 года началась гражданская война в Америке. Она вошла в
маленький домик на Графтон-террес не только сообщениями газет. Она вошла
новыми раздумьями Маркса, тревогой всей семьи за исход сражений, спорами о
возможном ходе событий, досадой и горечью из-за неудач северян, радостью
за их успехи, напряженным ожиданием известий, страхом за жизнь друзей,
оказавшихся там и принявших участие в борьбе северян...
Все это было ново, неожиданно, волнующе. Но война посещала дом на
Графтон-террес не в одних лишь новых романтических одеждах, она не
стеснялась заявляться сюда и в старом, обтрепанном, до омерзения надоевшем
здесь обличье нужды: порвав десятилетней давности корреспондентскую связь
Маркса с американской газетой «Нью-Йорк дейли трибюн», война тем самым
лишила его семью весьма существенного источника существования.
Маркс придавал событиям по ту сторону Атлантического океана очень
важное значение.
Семья Маркса в той или иной степени всегда жила тем, чем жил он сам,
но на этот раз его интерес буквально захватил всех — от Женни и Елены до
шестилетней Тусси, самой младшей дочери Марксов. В доме только и
разговоров было что о войне, весь день только и слышались имена политиков,
генералов, названия американских штатов и городов, гор и рек. Но чаще всех
произносилось, конечно, имя Авраама Линкольна. Дровосек и охотник, ставший
президентом огромной страны, вызывал у всех в доме Марксов интерес и
симпатию. В нем привлекало все: и плебейское происхождение, и вражда к
рабству, и смелость, и сочетающаяся с глубиной народная простота, живость
его речей, и физическая сила, о которой рассказывали легенды, и
мужественное лицо в решительном обрамлении короткой бороды...
Маленькая Тусси, еще вчера то проливавшая слезы над судьбой
несчастной леди Джен Грей, внучатой племянницы Генриха Седьмого, которую
дворцовые интриги вопреки ее воле в семнадцать лет возвели на престол, а
через девять дней — на плаху, то мечтавшая разделить превратную судьбу с
героями морских рассказов Марриэта, то жившая любовью, страданиями и
подвигами героев Вальтера Скотта, — теперь все это отодвинула, забросила и
не хотела больше ни слушать, ни читать ни о чем, кроме войны Севера и Юга,
и не знала отныне другого героя, кроме Авраама Линкольна.
В начале войны, точнее говоря, почти целых два года, дела северян шли
неважно. Четырнадцатого апреля 1861 года мятежники южане захватили
правительственный форт Самтер на атлантическом побережье, а двадцать
первого июля в первом крупном сражении при Манассасе, в нескольких
десятках километров от столицы, их армия, насчитывавшая лишь 31 тысячу
штыков, нанесла большие потери 35-тысячной армии северян и заставила ее
отступить под самые стены Вашингтона.
В тот день, когда газеты сообщили об этом поражении, они вышли с
опозданием, их принесли через полчаса после того, как Маркс уже ушел в
библиотеку. Поэтому до самого вечера, пока он не вернулся, все в доме были
угнетены, неразговорчивы, за каждым как тень стояли горечь, разочарование,
тоска...
У Тусси не хватило терпения дождаться отца, она удрала его встречать,
хотя не очень-то уверенно знала дорогу, по которой он возвращался. Маркс
подобрал ее, уставшую и печальную, уже довольно далеко от дома.
Едва он показался на пороге с задремавшей Тусси на руках, все
кинулись к нему. Маркс успокаивал и ободрял, отвечая на расспросы. Он
говорил, что это временные неудачи. Он приводил цифры и факты. На Юге
только девять миллионов населения, а на Севере — двадцать два, то есть в
два с половиной раза больше, причем почти половина населения Южных
штатов — негры. На Севере развитая промышленность, много железных дорог,
он богат хлебом, а на Юге ничего этого нет или почти нет, хлеба своего не
хватает, его надо ввозить. Все это очень важно для конечного исхода
борьбы. А кроме того, Север борется за благородное дело свободы, способное
сплотить миллионы, а у южан подобной вдохновляющей идеи нет.
Тусси внимательно слушала отца. Она, конечно, еще не знала, что такое
миллионы, но уже имела представление о том, что значит в два с половиной
раза больше: Лаура не так давно говорила, что она старше Тусси в два с
половиной раза — это много! Она понимала и то, что железные дороги очень
нужны, но особенно важным и убедительным ей показался довод, что у южан не
хватает хлеба. Ведь Ленхен всегда говорила: «Если хочешь стать моряком (а
Тусси ужасно хотела), если вообще хочешь вырасти и быть сильной, то ешь
все с хлебом, как я».
Когда, немного успокоенные Марксом, все разошлись по своим делам,
Тусси спросила:
— Мавр, ты сказал, у южан мало хлеба, Едят они в день хотя бы по
кусочку?
— По кусочку-то, пожалуй, едят, — улыбнулся отец. — Во время обеда.
— А Линкольн знает обо всем этом?
— О чем? — не понял Маркс.
— Что северян в два с половиной раза больше, что у южан мало хлеба,
ну и все остальное, о чем ты говорил.
— Конечно, знает!
— Но ведь у него так много сейчас дел, забот, что он мог и забыть.
— Нет, Тусси, нет, это невозможно, — убежденно сказал Маркс,
заканчивая разговор.
Но дочь думала иначе...
Потянулись долгие месяцы затишья. Бездействие южан, как говорил Мавр,
объяснялось тем, что они ожидали высадки себе на помощь войск Англии и
Франции. Но почему бездействовали северяне? Это, как решила про себя
Тусси, лишь потому, что они забыли о своем огромном численном
превосходстве; о том, что у южан мало хлеба, северяне, вероятно, вообще не
знают. Тусси пришла к выводу, что другого выхода нет — надо написать
письмо Линкольну и обо всем напомнить ему.
Приближалось рождество, бездействие на фронте длилось вот уже почти
полгода. Едва ли не единственной новостью оттуда за все это время было
сообщение о назначении главнокомандующим всех войск северян генерала
Мак-Клеллана. Но это была тоже нерадостная весть. Энгельс писал из
Манчестера, что назначение произошло под давлением крупной буржуазии, что
Мак-Клеллан совершенно бездарен, что он реакционер, что даже есть
основания подозревать его в симпатиях рабовладельцам.
Тусси чувствовала, что больше молчать не может. Однажды, когда отец
пришел из библиотеки, она отозвала его в угол и протянула листок бумаги,
исписанный ее старательными каракулями.
— Прочитай, — попросила она тихо.
— Дорогой Авраам Линкольн!.. — начал было Маркс.
— Тсс, — всполошилась Тусси, — читай про себя.
Маркс читал: «Дорогой Авраам Линкольн! Вам пишет Элеонора Маркс.
Тусси. Мы все очень уважаем вас и ненавидим южан. Рабовладельцев. Мы
переживаем за вас, за ваши поражения, мы желаем поражения южанам, а вам —
победы.
Дорогой Авраам Линкольн!
Ваше бездействие меня удивляет.
Чего вы ждете? Или вы забыли, что вас в два с половиной раза больше,
чем южан? Вам стоит только собраться всем вместе, и они пропали. У них нет
железных дорог, а хлеба так мало, что хватает только на обед по одному
маленькому кусочку. А тот, кто мало ест хлеба, у того и силы мало. Так
всегда говорит Ленхен, а она зря не скажет.
Дорогой Авраам Линкольн! Я вам советую сформировать один полк из
мальчишек и один полк из девочек, таких, как я. Мы везде можем пройти и
все разузнать.
А еще я вам хочу прямо сказать, что вы зря назначили
главнокомандующим Мак-Клеллана. Он в душе на стороне южан и плохой
полководец. Я советую вам его уволить и назначить главнокомандующим нашего
дядю Фреда. Он живет в Манчестере. Мавр говорит, что лучшего знатока
военного дела трудно представить. И он большой, смелый и сильный. Вы ему
только напишите, он сразу приедет. А я, если вы не возражаете, могла бы
быть его адъютантом. Правда, я девочка, но Мавр всегда говорит, что это
ошибка, что на самом деле я мальчик. И мне уже девять лет.
Жду ответа.
Э л е о н о р а М а р к с. Т у с с и.
Извините, сэр. Поздравляю вас с наступающим Рождеством. Желаю побед и
счастья. Есть ли у вас дети?
Э л е о н о р а М а р к с. Т у с с и.
Лондон. Графтон-террес, 9».
Маркс прочитал и, хотя его разбирал смех, очень серьезно взглянул на
дочь.
— Ну как? — с тревогой спросила она, вытаращив глаза.
— По-моему, очень толково, — ответил отец.
— Ничего поправлять не надо? Или что-нибудь дописать?
— Да нет, все прекрасно, — Маркс минутку помешкал. — Только вот
насчет главнокомандующего... Мак-Клеллана, бесспорно, надо сменить, но
если Линкольн назначит Энгельса, то как же мы тут без него останемся?.. Да
и сама ты с ним собираешься туда...
— Мавр! — возмутилась Тусси. — Как можно так говорить? Там мы гораздо
нужней! Там война. И ведь мы же уедем ненадолго. Как только дядю Фреда
назначат главнокомандующим, дела там пойдут совсем по-другому, вы увидите.
Мы с ним быстро наведем порядок, — она помолчала и грустно добавила: —
Только вот я не уверена, что Линкольн согласится, чтобы я была адъютантом,
ведь все-таки я девочка.
— Ну отчего же! — подбодрил Маркс — Если дядя Фред лично попросит
Линкольна... Но вот ты прибавляешь себе целых два года, это нехорошо.
— Ах, какой пустяк! — попыталась отмахнуться Тусси, немного смущенная
тем, что ее уличили в обмане. — Семь, девять. Пока письмо идет, пока он
пишет ответ...
— Нет, — твердо сказал Мавр, — семь — это семь, а девять — девять, —
он взял карандаш и исправил нужное слово. — Да и семь-то тебе еще только
будет через две недели.
— Слушай, Мавр, — вдруг осенило дочь. — А может быть, мне не писать
ему, что я девочка, а притвориться мальчиком и имя какое-нибудь придумать,
как у мальчишки? А когда мы с дядей Фредом туда поедем, я надену брюки,
остригусь, и Линкольн ничего не узнает.
— Нет, это тоже нечестно, — решительно сказал отец. — Пусть все будет
так, как есть.
Тусси немного помолчала. В ее блестящих черных глазах метались
отблески каких-то новых замыслов, предположений, планов. С трудом подавив
их в себе — и видно было, что лишь на время, — она спросила:
— Ну а как же теперь отправить письмо? Запечатать в бутылку?
— Что ты! Этот способ хорош там, где нет других, например в океане,
на необитаемом острове. А мы должны побеспокоиться, чтобы письмо дошло
возможно скорей, — для этого его надо отнести на почту.
— Когда?
— Завтра пойду в Британский музей и занесу.
— Нет, Мавр, это надо сделать сегодня.
— Хорошо. Вот уложу тебя спать и схожу.
— Нет, ты иди сейчас.
Марксу ничего не оставалось, ка
...Поділитися у соцмережах
