Жанр: Электронное издание
bayazet
... же выбила флягу из его пальцев.
- Я... болен. Да. Правда, - сказал он. - Не в мои годы переносить такое... Передайте Хвощи некому, чтобы он взял
командование на себя!
И, снова сунув руки в карманы, полковник забился в самую глубину войска - прекрасного войска, которое он превратил в
бессмысленное стадо...
6
- Хорошо, - согласился Хвощинский, и щека его нервно передернулась. - Хорошо. Я принимаю командование... Объявите
солдатам, что отныне веду их я! Раненых - в середину, пики и штыки - в дело!
Он широко раскинул руки, словно пытаясь задержать отступавших, и - в редких паузах затишья - прокричал:
- Братцы мои, не давай ему подходить на пику!.. Резерва не будет: ты бей, а не отбивайся!..
- Наконец-то! - обрадовались солдаты. - И не такое бывалоча:
старик не выдаст - отобьемся!..
За этой сутулой спиной, что обтянута такой же белой рубахой солдата, отгремело уже немало дел русской армии: походы на
Самарканд и Хиву, горечь поражения в балках Инкермана, покорение мятежной Бухары, жуткие битвы с мюридами Шамиля в
скалах и, наконец, проклятый Баязет - он тоже за ним...
- Казачьих сотников - ко мне! Живо!..
Ватнин и Карабанов уже вертелись перед ним на лошадях, оба без фуражек, потерянных в суматохе, грязные от пыли,
охрипшие от ругани и озверелые.
- Господа, - сказал им Хвошинский, нащупав пулю, засевшую под шкурой на холке его коня. - Слово теперь за казаками...
Пехоту я двину вперед. На переправе - перестроение. А вы, сотники, ударьте по этой сволочи с флангов... Хоть духом святым,
но чтобы осмяны были задержаны! Как хотите, господа, это уж ваше дело...
Ватнин оглядел взбаламученное море солдатских голов, среди которых мелькали мохнатые папахи.
- Собрать нелегко, - заметил есаул. - Размельчала сотня, всяк по себе драку ведет...
- А вы, Карабанов, - добавил Хвощинский, - ваша сотня и без того истрепана, берите еще милицию и хоперцев... Ну, господа,
целовать вас я не буду, вы должны вернуться живыми... С богом!..
Казаков - правда, не сразу - удалось стянуть, кое-как вырвать из драки, посадить на коней, отвести подальше от гущи
сражения, чтобы они немного успокоились. Увидев себя снова в седлах, выравнивая лошадей и пики, люди приободрились.
Карабанов не спеша проезжал вдоль строя, вглядывался в казацкие лица и... подводил под своей жизнью последнюю
красную черту. Она как смерть, которую он сейчас встретит, и пусть уж другие подсчитывают за него: заимодавцы вспомнят
долги, а женщины вспомнят ласки, враги - пороки, друзья - тихие вечерние беседы.
А в итоге была просто жизнь!.,
И тут ему стало страшно. Такого страха еще никогда не испытывал. Тряслась спина, вдруг лязгнули зубы и мелко забилась
каждая кость. Казалось, ребро за ребро задевает...
- Дрожишь, проклятый скелет? - сказал Карабанов выдергивая шашку из ножен. - Погоди, ты затрясешься еще не так, когда
узнаешь, куда я тебя сейчас поведу!..
Одним дыханием ахнули люди. Гикнули, свистнули. Под дружным ударом копыт вздрогтла земля. Пыль присела, словно в
ужасе. Вытянулись в полете диковатые казацкие кони.
И по камням - цок-цок-цок!
И по солончакам - том-топ-топ!
И по траве - шух-шух-шух!
- Руби их в песи, круши в хузары! - Это кричит Ватнин (его сотня идет справа).
А впереди, ошалело вскидываясь, жеребец поручика: глаза как два яблока, морда в бешеной розовой пене, и копыта
саженями отхватывают землю: одна, две, три...
"Сколько их там еще будет?.."
Хороший жеребец и шашка острая - спасибо Дениске, хорошо наточил.
- А-а-а-а-а-а-а! - настигало поручика.
Уже не страшно. Смерть так смерть. Судьба! Как говорил Некрасов? - "Наплюем судьбе в ее длинную противную бороду".
Все ближе, ближе, ближе...
- Бери на пики, ребята! - крикнул Карабанов.
Цок-цок-цок...
Топ-топ-топ...
Шух-шух-шух...
Вот сейчас сшибутся, закружат в горьких полынных запахах и топот коней сгинет в ненастье полыхающей кровью стали.
Карабанов закрыл глаза.
Открыл.
- Вон того, - решил сразу, - рыжего...
Сшиблись!
Коротко всхрапнул Лорд, скрестились два лезвия. Только - вжиг, вжиг, хрясть - и присел рыжий курд в седле, косо
хлестнула кровь.
- Алла!.. Алла!..
- Бей их, станишные!..
- Суворовские, не выдавай!..
- Ля-иллаха-илля-аллаху!..
- Крести их накрест!..
- Вздымай яво!..
- Куды, стерво? Лежи...
- Замолчь, курва!..
- Дениска, вжарь эфтому!..
Дело привычное, дело лихое. Рубились отцы их, рубились деды.
Еще прадеды хвастались с печки о былых с басурманами сечах.
- Руби их! - слышался голос Ватнина, и Карабанов, уже не человек, а комок, почти сгусток силы и нервов, знал только одно:
.. .влево - вправо...
...раз - два...
.. .снизу - сверху...
...в песи - в хузары...
Лязг и стон висел над ордою. Вместо турецкой рожи - один сплошной рот, кричащий от боли.
Все смешалось в этой свалке. Какие-то зубы, чьи-то рваные спины, где-то сейчас Баязет, при чем тут Аглая, почему я
Карабанов, если повсюду - одно.
- А-а-а-а-а-а-а!..
И - звон. И - кровь. И - все...
Но вот ударило что-то сбоку, и это была уже его кровь. Кровь его матери, кровь его отца. Карабановская кровь. Билась она
толчками у левого плеча. Вот тогда глянул вокруг поручик и понял, что не уйти. Мелькали, как в дыму, разъяренные курды,
крестя перед собой ятаганами воздух.
- Дениска!.. Дениска... sauvez-nous la vie!., - молил Карабанов о помощи, отбивая удары, и уже не ощущал того, что кричит
по-французски.
И тут горячка схлынула. Он понял, что один. И тот, конопатый, гвозди пропил и будет жить. И завтра кобылу свою пропьет.
И не умрет. А он вот его избил, и сотня отвернулась, и никто не придет на помощь.
И это уже конец, это уже - смерть...
"Люди, люди, почему вы меня забыли?.. Люди, хорошо ли вам без меня?.. Люди, я хочу быть с вами... Люди, покажите мне
дорогу к себе... Люди, сжальтесь надо мною!.."
И тот, конопатый Егорыч, что пропил ящик гвоздей для подковки, - он пришел, проломился, а за ним другие, и, разбросав
шашками ятаганы, они избавили его от верной и лютой смерти!..
Турецкая орда до поры была остановлена. Чего это стоило уманцам и хоперцам, знают только сухие ветры, что по ночам
сползают с гор в голубые долины; помнят пустынные орлы, клевавшие светлые русские очи, да еще долго-долго, до гробовой
доски, не забудут их матери с Дону, Кубани да Терека...
Пехота уже подходила к переправе. Хвощинский правильно рассчитал казацкую ярость - ее хватило с избытком, чтобы
прикрыть отступление солдат. Оторвавшись от курдов, всадники на рысях возвращались обратно; колонны скорым шагом
стягивались у реки.
Здесь готовилось перестроение.
Уже стоя по пояс в воде, Хвощинский грозными окриками наводил порядок:
- Эриванцы, отойти правее... В колонну!.. Оружие на плечо!..
Подтяните раненых!.. Раненых вперед!.. Кто там лезет скопом?..
Евдокимов, следите за строем!
И юнкер Евдокимов поначалу не мог понять - зачем это нужно полковнику. Но если бы он лучше знал историю русских
войн, то он бы, наверное, вспомнил, что говорил Кутузов-Смоленский: "Каре - против мусульман! - завещал полководец
потомкам. - Но при перевесе врага каре должно соединяться в колонны...
И солдаты Баязета выходили на другой берег, словно умытые живою водой: стройными колоннами, рота к роте.
Хвощинский пропускал мимо себя солдат, покрикивал:
- Веселей, ребятки!.. Не замочи сумки... Береги патроны...
Оглядись каждый... Не так уж и весело... Но не так уж и страшно!..
И вдруг упал, всплеснул руками. По воде быстро расплывалось красное пятно, тонкой струей убегая по течению. Полковника
подхватили, вытянули на берег. Санитары раздвинули перед ним носилки, запахнули его войлочною кошмой.
- Я, кажется, ранен... да? - спросил Хвощинский и, выдавив первый стон через желтые зубы, он цепко скрючил руки на
животе.
Когда казаки присоединились к колонне, Хвощинский уже лежал на носилках; зажимая ладонью рану в самом низу живота,
он плыл над головами людей и командовал:
- Выше!.. Выше, черт возьми, поднимите меня... Не бойтесь!
Я должен все видеть!..
Карабанов и Ватнин, устало покачиваясь в седлах, подъехали к нему, молча остановились.
- Я всегда знал, - произнес полковник, пересиливая страшную боль, - да, знал и верил, что на вас можно положиться. А вы,
Карабанов, ранены?
Андрей шевельнул тяжело повисшей рукой, с концов пальцев стекали по голенищу сапога темные капли крови.
- Что прикажете далее? - спросил поручик, глядя прямо перед собой. - Моя сотня сделает все!
Боль повалила Хвощинского на носилки, острые колени его вздернулись кверху. Он, уже одним взглядом, подозвал к себе
сотников поближе, сказал прерывисто:
- Следите за флангами... Бунчук Кази-Магомы опять ползет в горы, я вижу его отсюда... На перевале, господа, пади
захватить отроги. Иначе нам в Баязет не пройти... Берегите, господа, фланги!..
Фланги... обязательно - фланги...
Он замолк, и Карабанов тревожно переглянулся с Ватниным; но, помедлив немного, Хвощинский снова стал подниматься
на локте.
- Где Пацевич?.. Позовите полковника...
Адам Платонович, семеня рядом с носильщиками, поправил под Хвощинским скомканную, всю в крови и пыли, войлочную
кошму.
- Да, я вас слушаю...
- Господин полковник, - распорядился Хвощинский, - правом власти, принятой мною от вас, приказываю... взять коноводов,
собрать раненых и, сразу от перевала, пробиваться на Баязет. Я остаюсь с отрядом до конца... Передайте Штоквицу, чтобы
срочно выслал подкрепление!.. Хорошо бы не милицию, а Крымский батальон...
Отряд уже поднимался в горы. Сражение, так трагически развернувшееся в долине, постепенно переходило на высоты. Жара
стояла нестерпимая, и от каменных скал, раскаленных солнцем, несло удушливым зноем. У ставропольцев, бежавших под
носилками с полковником, перехватывало дух в сухом горле, дыхание опаляло грудь, силы их таяли...
- Держи, братцы! - крикнул один из них, падая от усталости; кто-то подхватил носилки, но тут же был убит пулей;
Хвощинского стали окружать солдаты, чтобы в любой момент подоспеть на помощь; всего было убито под ним двадцать два
человека (это не выдумка автора, а точная цифра)...
Хвощинский, видя эти неизбежные жертвы ради него, сказал с носилок:
- Вам, ребята, спасибо. Как вы меня, старика, бережете, так и вас когда-нибудь беречь будут... А сейчас - выше! Выше
поднимайте меня! - просил полковник. - Я должен все ви...
Не договорив, полковник рухнул на носилки. Вторая пуля попала опять в живот, и - как это ни странно! - попала прямо в
первую рану; смерть наступила мгновенно...
Пацевич велел носильщикам бегом вырваться вперед и бежать к Баязету не останавливаясь. Коноводы, привязав к седлам
раненых, погнали лошадей тоже вперед; пехота и казаки продолжали бой, но бунчук Кази-Магомы уже реял возле
Зангезурских высот - турецкая конница отсекала пути отступления.
- Ну, поручик, пошли, - сказал Ватнин, перекрестившись, - опять лапшу рубить надо!
И сотни двинулись...
В неглубокой лощине, стиснутой рыжими осыпями песков и глины, Карабанов остановил своих казаков, крикнув Ватнину:
- Назар Минаевич, поезжай с богом, я догоню...
И здесь, под шелест высоких трав, под клекот орлов, висших над скалами, под храп лошадей и лязг стремян, Андрей сказал:
- Господа казаки! - Он так и сказал: - Господа казаки, товарищи мои... Виноват я был перед вами, а в чем виноват - то вы
знаете сами. И прошу прощения у вас!..
Потом подвел своего Лорда к конопатому Егорычу, обратился отдельно:
- А у тебя и просить не могу: боюсь - не остыл еще ты, не простишь...
Но казак перегнулся с седла, оспины на его лице даже сгладились в широкой улыбке:
- Дык, ваше добродие, чего не бывает. Кубыть, мне и надо так, гвозди-то прогулял я... Верно ведь! Да и любо под тобою-то
султана бить: замах у тебя свойский, не как у Пацевича... И ты прости меня!
Карабанов обнял казака, они поцеловались при всех, и отлегло от сердца; засмеялись они оба - молодой и старый.
- Теперь - пошли... ры-ысью! Подстегни коней!..
Первую сотню нагнали уже на подъеме. Выпархивая из-за камней, бунчук Кази-Магомы плясал еще где-то в отдалении, но
разъезды башибузуков, пьяных от дешевой крови, уже взбирались в горы, тащили лощадей в поводу. На высоком плоскогорье,
огражденном крутым обрывом, турки готовились встретить русских, чтобы ни одна колонна не прорвалась в Баязет, чтобы
чапаул был богатым и верным.
- Назар Минаевич! - Карабанов надрал своему Лорду уши, чтобы жеребец стал злее перед атакой. - Ты меня опытнее.
Говори, что делать... Буду слушать!
Ватнин ответил:
- Ежели бы после первой сшибки, пока рука зудит, да сразу бы и вторую, тогда ладно... А сейчас хреново, приустали казаки,
да и кони уже не те - выдохлись. Одначе попробуем...
Сотник прикинул на глаз расстояние до бунчука, посмотрел направо, потом налево, назад оглянулся.
- Аи неумны мы с тобой, поручик, - засмеялся он вдруг, пригладив бороду. - На такой глупый шармиц мы туркам свою
стратагему покажем... Давай свою сотню, вертай ее за те скалы, а я за бунчук забегу... Ударишь, Елисеич, как можно бойчее.
Ежели двинешь враз - хорошо будет: полетят турки с камней, как вода с клеенки... Понял сказ мой?..
Разворачивая сотню перед атакой, Карабанов раскусил "стратагему" Ватнина; он велел вахмистру примотать эфес шашки
ремнем к своему запястью и сказал казакам:
- Только разом, братцы!.. Знаю - устали. Знаю - трудно сейчас. Но - разом только, братцы! А там и все: пехота проскочит за
нами...
Описывать вторую атаку нет смысла. Кони на разбеге даже шли слабо, спотыкаясь от усталости. Казаки, пригнувшись к
лукам седел, напряженно молчали. Пики у многих были уже обломаны, острия торчали свежей щепой.
Но постепенно всадники воодушевились, засвистели нагайки и шашки, и уже ничто не могло остановить эту вгикающую и
орущую от злобы лавину.
- Ги, ги, ги! - кричали казаки. - Ги, ги...
Снова началась работа. Короткая, красная, звонкая. Трусам в ней - не место! Тут было уже не до пощады, и турки, дрогнув,
попятились на край ущелья.
- Аль иман! Али! Мухаммед!
- Кидай! Режь их, станишные!..
- У рус - не бей! У рус - живи хорошо!..
Но вот последний из них был сброшен в крутизну. Тогда подошел Дениска на край обрыва, глянул в пропасть и улыбнулся.
- Чисто! - подмигнул он казакам, вытирая о чикчиры шашку. - С пехтуры, братцы, по ведру чихиря с каждого взвода берем.
Пущай ставят, коли мы для них такие добрые!..
Итак, сотни ушли.
Пацевич хватается рукой за сердце, говорит, что одышка, ему не дойти. Хвощинский, - ему сложили на груди руки, и он
плывет над головами осиротевших людей, как знамя. Барабанщики, чтобы воодушевить усталых людей, грохочут все время,
веселая дробь их заглушает посвисты пуль и крики...
И остался один он, юнкер Алеша Евдокимов, желторотый птенец.
Не генерал и не полковник, даже не прапорщик, просто - юнкер.
Вывести людей, пробиться с ними через теснины во что бы то ни стало, и он принял на себя командование, а люди вдруг
поверши?
в него.
- Вот так надо воевать, - сказал Потемкин, когда в расщелине показался Баязет.
Словно предчувствуя тяжесть событий, которые уже нависли над Баязегом, офицеры в этот день собрались обедать вместе -
за столом капитана Штоквица. Все настолько были утомлены, что решили на этот раз не говорить о делах гарнизона и болтали
о разных пустяках.
- Господа, господа, - смеялся Некрасов, стуча ножом по тарелке, - знаменитая Орлеанская девственница Жанна д'Арк,
сожженная англичанами за колдовство, кажется, не сгорела. Мало того:
она не была и девственницей. Через пять лет после своей "смерти"
она вышла замуж за шевалье де Армуаза. Об этом в Метце найдены документы, истина которых заверена нотариусом.
- Я не думаю, капитан, - улыбнулся Штоквиц, обсасывая бледными губами жирную кость, - чтобы Вольтер мог ошибаться:
скорее в этом ошибся кавалер шевалье де Армуаз, который взял в жены самозванку. Что скажет барон?
Клюгенау отпил воды, повертел в пальцах стакан.
- Я думаю о другом, господа... Как много ни сжигали в старину колдуний, они все-таки не переводились. Зато когда их
перестали жечь, о них что-то не слыхать. Из этого я умозаключаю, что колдуньи даже любили, чтобы их жарили!
Все ьевольно засмеялись. Штоквиц снова потянулся к графину с вином. Исмаил-хан рассказал отцу Герасиму на ушко, что
однажды, когда его полк стоял в Вильне, он остался ночевать в харчевне, а наутро - какой ужас! - нашел на столе...
Отец Герасим прыснул хохотом и огорошил офицеров стихами:
- Господа, хану повезло:
Наутро девушка так скоро укатила
В далекий трудный путь.
Что на столе она забыла
Платок, перчатки, зубы, грудь...
Через открытые окна донесся шум солдатских голосов, топотня и суматошные выкрики. Оставив обед, офицеры бросились к
двери, на ходу хватая бинокли, револьверы и шашки. В крепости уже играли тревогу, по темным кривым лестницам солдаты
бежали на стены, лезли на крыши цитадели.
Откуда-то издалека на Баязет наплывал какой-то неровный тяжелый гул...
- Господа, что случилось?
- Братцы, кажись, наших бьют!..
Клюгенау вместе со всеми поднялся на крышу южного фаса.
Жаркий ветер горных пустынь шевельнул его редкие светлые волосы.
Он задумчиво посмотрел вдаль, где петляла среди острых черных утесов Ванская дорога, где в знойных вихрях гибли и
пропадали очертания Араратской долины.
- Что скажете, капитан? - обратился он к Некрасову. - Эта пальба не залпами...
- Смотрите, кто идет, - показал Юрии Тимофеевич вниз, в глубину двора: там, легко виляя среди повозок и лошадей, бежал
Хаджи-Джамал-бек.
Увидев его, комендант крепости еще издали крикнул:
- Кто родился: мальчик или девочка?
- Девочка, сердар, больная девочка "Среди кавказцев такой вопрос - мальчик или девочка? - означает хорошо или плохо?
Мальчик - удачa, девочка - горе", - ответил лазутчик. - Майдан уже знает, что ваших побили. В городе даже портные разломали
свои ножницы и делают из них пики - колоть вас!..
Фаик-паша и Кази-Магома сейчас будут здесь... Баязет надо бросать. Армян уже начали резать...
Штоквиц, не отвечая лазутчику, выбрался на третий двор, тронул Потресова за худое плечо.
- Господин майор, - сказал он, - ваш бинокль сильнее моего, вы что-нибудь видите?
- Я вижу пока только пыль в стороне от дороги. Впрочем, моя прислуга готова действовать. Но, мне кажется, пора выводить
Крымский батальон для поддержки.
Гром сражения гремел еще где-то там, вдалеке, за высотами Зангезура; спешно заряжая карабины и подтягивая голенища
сапог, свежий батальон ударников выстраивался в крепости.
- Идут... идут! - закричал кто-то сверху.
Да, они шли...
Теперь уже было видно и без бинокля, как, растекаясь по горным лощинам, тянулась рваная лента солдат и серые хлопья
разрозненных залпов нависали над ними. Затем в отдалении показались всадники; одинокие фигуры раненых, словно жуки,
медленно тащились по Ванской дороге.
- Господин майор, - крикнул Штоквиц. - почему ваши батареи молчат?
- Я не могу стрелять, - ответил Потресов, внутренне страдая. - Вы же сами видите, что между нашей цепью и противником
совсем нет разрыва. Курды сидят у них на плечах... А картечь не шутка: я переколочу своих же людей.
- Тогда попробуйте бить с ракетных станков, - посоветовал Ефрем Иванович. - Азиатская конница, как правило, бежит от
наших pакет, как черт от ладана!
Потресов пожал плечами:
- И этого не могу... Ракеты далеко не совершенны, капитан.
Они дают на излете большое рассеивание!..
Крымский батальон, славный отчаянными штыковыми ударами и лихими забубёнными песнями, не ломал строя во дворе:
солдаты, поправляя один другому ранцы на спине, ждали, что прикажут офицеры.
Один к одному (обожженные солнцем лица без улыбок, усы закручены кверху), они стояли, облокотясь на дула "снайдеров",
готовые на смерть, готовые на все, - солдаты бывалые, еще ни разу не отступавшие.
Тихо переговаривались:
- Голнышко-то горячее...
- Да, сегодня палит...
- А я так и не доел кашу...
- У тебя, эвон, каблуки сбились...
- Починить-то негде...
- Ну, чего же стоим-то?..
Наконец примчались коноводы с лошадьми, и, еще не остывшие от пережитого, они впопыхах рассказали, что случилось с
отрядом.
Положение отступающих стало известно в крепости, и Штоквиц приказал:
- Долой с фасов! Берись за дело...
- Хватились! После дождичка с похмелья! - проворчал Клюгенау и, видя, что уже никто не нуждается в командах, сам
подцепил зарядный фургон за оглоблю, крикнул: "А ну, помогайте!" - И фургон, грохоча по камням, покатился в цитадель.
Постепенно вся эта свалка, которая была за воротами крепости, перекочевывала на первый двор цитадели: торчали оглобли
фургонов, катались бочки, ржали лошади, какие-то котлы, бревна, ящики снарядов, тюки прессованного сена, свертки шинелей,
трубы оркестра, походные кухни.
- Быстрее, быстрее! - покрикивали солдаты.
Примчались казачьи сотни и, поспешно сбатовав измученных лошадей на кладбищенском кургане, кинулись обратно в
сумятицу уже близкой перестрелки. Крымский батальон так и остался во дворе, стоя в ружье, а вместо него Штоквиц бросил в
сражение отряды милиции. Грохот стрельбы приближался, и эхо блуждало по окрестным ущельям, плавало под раскаленным
небом.
Некрасов поймал за рукав ординатора Китаевского, бежавшего куда-то с красным от крови корнцангом в руках, отвел его в
сторону.
- Слушайте, доктор, страшная весть... Мне даже не хочется верить: Хвошинский ранен, и, кажется, смертельно. Сейчас его
принесут...
К ним подошел растерянный Клюгенау, рот его был полуоткрыт, глаза глядели жалко.
- Я не знаю, что делать, - сказал он. - Лучше бы меня или вас, господин Некрасов... Хвощинский убит! И видеть страдания
женщины...
- Ранен, - поправил Китаевский.
- Нет, уже убит. Так сказали казаки...
- Не говорите пока ничего Аглае Егоровне, - посоветовал Некрасов. - Сейчас нам всем не до утешений...
А турки за это время подошли ближе, и вот настал вожделенный момент.
- Первая! - крикнул Потресов, махнув рукой, и орудие, подпрыгнув на барбете, изрыгнуло огонь и ярость картечи...
Дистанция в тысячу восемьсот сажен была слишком большой, и первая граната не долетела.
Кирюха Постный виновато моргал глазами.
- Подвысь прицел! Вторая...
Шипнуло газом, рявкнуло дымом и жаром, прислуга отскочила в сторону, вторая граната, печально завывая, врезалась в
самую гущу турецкой своры.
Потресов, опуская бинокль, вдруг весело рассмеялся:
- Эх, вояки... Картечи-то на вас жалко - вы только дубину и понимаете!..
- Гошпитальные! - заорал кто-то на дворе. - Принимай побитых...
Они шли поодиночке и группами; кто опирался на винтовку, кто баюкал свою рассеченную ятаганом руку, словно мать
младенца; одни ползли без поддержки, других несли санитары. На все вопросы раненые хмуро отмалчивались и просили только
об одном:
- Пить, братцы... Водицы бы нам... Ой, не можу, душа за день обуглилась!..
Когда показались носилки с телом Хвощинского, штабс-капитан Некрасов сам выбежал им навстречу, велел солдатам
задернуть покойного кошмою и незаметно внести его в крепость, чтобы не возбуждать лишнего любопытства.
А по улицам Баязета и вокруг цитадели в жестоких муках бродили раненые и потерявшие хозяев лошади. Они собирались
иногда в кучи - кружком, голова к голове, звякая пустыми стременами, словно делились своим - непонятным людям -
лошадиным горем...
Капитан Штоквиц поморщился так, словно из лица своего яблоко спек. Потом не спеша подошел к фонтанному крану и
хлопнул по лбу солдата, надолго припавшего к жидкой струе.
- Передохни, - вроде бы заботливо сказал он, - а то духу не хватит... Это тебе не стакан лафиту. И не закрывай крана: пусть
вода соберется в бассейн!
Юнкер Евдокимов вступил со своим отрядом уже на окраины города. Но едва солдаты появились на улицах, как все окна
баязетских трущоб задымились от выстрелов - жители открыто перешли на сторону Фаик-паши и Кази-Магомы; стиснутые
саклями, узкие зловонные улицы с нависшими над ними балконами стали для многих гибельной ловушкой.
"Были случаи, - вспоминал один участник событий, - когда солдат, засев за стенкой или за грудой каменьев, погибал не от
выстрела боевого врага, а от подкравшегося сзади какого-нибудь мальчишки..."
Но капитан Штоквиц, быстро сообразив, вовремя подбросил людей на захват караван-сарая и городского казначейства, - это
помогло отряду прорваться к цитадели.
Измученного Карабанова казаки сняли с лошади, он сначала лег на землю, потом со стоном сел и непослушными пальцами
поправил оторванный в суматохе боя погон.
- Кошмар... Что это было, юнкер? - чужим голосом спросил он.
- Избиение, - ответил Евдокимов, падая с ним рядом в жесткую траву. - Избиение... полковника Пацевича.
- Пахнет полным разгромом, - хмуро посулил Штоквиц. - Разгромом или блокадой. Я велел сейчас спрятать труп
Хвощинского и не говорить пока о его смерти... Турки уже обложили нас, и если...
- Чепуха! - отозвался Ватнин, легко выпрыгивая из седла и батуя свою лошадь в ряд с казацкими. - И не такое бывало,
господа офицеры... Выдюжим!..
На первом дворе уже разносились пронзительные матюги Пацевича:
- Назад! Куда прете, сволочи?.. Становись в очередь!.. Караул!
Где караул?.. Стрелять буду, канальи!..
Но как он ни старался, а людей, проделавших за сутки страшный боевой марш в семьдесят верст, уже было не оторвать от
водопроводного крана. Солдаты и казаки как один бросились - пить, пить, пить!
Адам Платонович, лягаясь и раздавая затрещины, героически кинулся загораживать кран, но его тут же завертело штопором
в дикой свалке потных и жарких тел и вышвырнуло из толпы, словно пробку.
- Не давать по второму!..
- Братцы, не пущай ево!..
- Куда лезешь?..
- Ногу, ой, пусти ногу!..
- Отходи, коли хлебнул...
К этой жалкой струе воды тянулись над гвалтом людских голов мятые кружки, закопченные манерки и даже просто
пыльные ладони. Счастливец едва успевал сделать глоток, как его сразу же отпихивали от крана, а на его место уже тянулись
десятки и сотни воспаленных жаждущих ртов. Люди послабее, которые не
...Закладка в соц.сетях
