Жанр: Электронное издание
bayazet
... надеялись добыть для себя воду в этой костоломкой
давке, бродили из угла в угол по крепости, вымаливая подачку при виде каждой фляги.
А за стенами цитадели еще громыхала стрельба; распаренные от быстрого бега санитары таскали убитых и раненых. И, как
бы дополняя эту картину, на каменных плитах дворов, ища спасительной тени в коридорах и подвалах, молча лежали и сидели
покрытые потом, душевно потрясенные пережитым люди; им даже вода была не нужна сейчас - тень и покой, тишина и отдых.
Евдокимову сказали, что вода есть у артиллеристов на третьем дворе. Юнкер прошел к батареям, пороховым совком ему
зачерпнули из бочки, дали напиться вволю.
- Вы уже знаете? - спросил он.
- Знаю, - хмуро отозвался Потресов. - Как там Аглая Егоровна?
- Решили пока не говорить ей об этом.
- Ну и глупо решили, лучше бы сразу!..
- Может быть, - согласился юнкер и катнул ногой лежавший на земле тупорылый снаряд шрапнели.
- Черт знает что творится, - ругался майор Потресов, приказывая развернуть орудия в сторону Красных Гор. - Высота
прицела семьсот! - крикнул он канонирам. - Нет, ставь на восемьсот сразу!..
Красные Горы, безжизненные скалы из рыжей обожженной глины, постепенно покрывались тучами турецкой конницы;
было ясно, что обложение цитадели началось, и петля на шее Баязета стала медленно затягиваться...
- Отскочи! - крикнули фейерверкеры, и пушки, присев на барбетах задами, как испуганные бабы, отхаркнулись жаркой
картечью.
- Одна... две... три, - считал Потресов секунды, а на четвертой рвануло свежим облаком, словно в небе раскрыли зонтик, и
шрапнель густо осыпала турецкую конницу.
- Заряжай... Прикрой... Отскочи!
Внизу же, у ворот крепости, где и без того было тесно, творилось что-то непонятное: Штоквиц, исполняя приказ Пацевича,
пропускал в цитадель вернувшуюся с водопоя команду артиллерийских лошадей и загораживал дорогу милиции.
- Без лошадей - пущу, - кричал он, - бросайте лошадей... Батуйте их с казачьими!..
И, словно нарочно, будто издеваясь, у входа в Баязет завыли избиваемые палками ишаки маркитанта Ага-Мамукова, только
сейчас привезшего гарнизону сухари и ячмень.
- Дениска, милый, - позвал Карабанов своего любимца, - сил, братец, нету... Видишь вон того толстоносого? - Поручик
показал на маркитанта. - Поди и набей ему за меня морду. Смотри, как следует набей, Дениска!..
- За что, ваше благородие? - спросил казак.
- Скажи, что я велел. А за что - он сам, подлец, догадается!..
Трехжонный помог поручику подняться, отвел в казарму казачьей сотни.
- Андрей Лисеич, - посоветовал он душевно, - вам бы до лекаря надо. Сходили бы в госпиталь. Хоша кость и не задета, а все
ж мясо-то живое...
- Нет, - резко возразил Карабанов, вспомнив Аглаю, - не пойду к ней... К черту все! Пусть заживает, как на паршивой
собаке... Не пойду в госпиталь!..
Вахмистр стянул с офицера мундир, рванул на нем голубую рубаху. Плюнув для начала на рану поручика, он зубами
выломал из патрона пулю, выбил на ладонь порох из гильзы.
- Зачем плюешь? - спросил Карабанов.
- Держись, благородие! - крикнул вахмистр. - Ох и заест сейчас. ..
Он круто посыпал рану порохом, и Карабанов скрежетнул зубами. Ловко бинтуя плечо, Трехжонный приговаривал:
- Потом бы маслица коровьего... Да хорошо бы не порохом, а солью. Это уж я пожалел вас, а казаки-то все больше солью!..
Вахмистр ушел. Карабанов ничком ткнулся в постель, стал сучить ногами, в гармошку сбивая войлочные подстилки. Ему
было больно, но боль сердца была в нем сильнее, и страшная злоба на самого себя душила его в этот момент. Боль оттого, что
виноват перед людьми, боль оттого, что в жизни все не так, как хочется, боль оттого, что Аглая сейчас уже, наверное, заломила
руки, и, наконец, - просто боль...
Дверь, выбитая ударом ноги, распахнулась. Клюгенау сказал с придыханием:
- Я больше так не могу... Сейчас она спросила меня, где полковник. У меня смелости не хватило сказать ей правду...
- Ага! - злорадно засмеялся Карабанов. - Значит, не хватило, говорите?
- Слушайте, поручик, вы давно дружны с госпожой Хвощинской: это ваш долг - объявите ей о гибели мужа. Вы обязаны это
сделать...
- Иди ты к черту, барон! - заорал Андрей и, вырвав револьвер, наставил его на Клюгенау.
Прапорщик поправил очки и спокойно повернулся к дверям.
- Вы сошли с ума, - сказал он, - вам вредно воевать...
Пацевич за это время успел переменить мокрое от пота белье на сухое. Прислушиваясь к грохоту стрельбы, доносившейся
через узкие окна с улицы, полковник наполнил свою флягу. Хвощинского уже не было - он снова становился хозяином
Баязета, и надо было действовать. Штоквиц доложил, что все летит к чертям и пора уже прекращать бессмысленную бойню.
"Лучше сидеть за стенами, - добавил капитан, - нежели ждать, пока тебя зарежут на дороге..."
- У меня разбились часы, - виновато признался Пацевич, - который сейчас час?
- Шестой.
- Хорошо. Я сейчас приду...
Описывая поведение полковника в этот тяжелый для гарнизона момент, один из очевидцев добавляет такую подробность:
отдавая приказания, Пацевич... "поспешно прихлебывал чай". Но мы уже не верим этому, и не чай прихлебывал Адам
Платонович, а водку!..
Около половины седьмого вечера Некрасов пришел проститься с Потресовым и Клюгенау; чехол на его фуражке был
свежий, сапоги он начистил, мундир был перетянут парадным поясом.
- Почему так торжественно? - удивился Клюгенау.
- Я ухожу...
- Говорите громче, я ничего не слышу! - крикнул Потресов, оглохший от стрельбы и криков.
- Я поведу сейчас ударный батальон, чтобы еще раз попытаться отбить турок от Баязета... Таков приказ Пацевича...
Прощайте, господа!
Клюгенау был возмущен:
- Что можно сделать с одним батальоном? Пусть даже ударным... Не надо никуда ходить. Это гибель. Смерть... Пацевич
снова, наверное, пьян, но вы-то - трезвы... Если вы желаете удивить нас своей храбростью, то это в Баязете уже никого не
удивит...
- Здесь я не согласен с вами, барон, - невозмутимо возразил Некрасов, натягивая белые нитяные перчатки. - Турок мы не
остановим - сие справедливо, но... Смотрите в бинокль, барон: вы же видите, сколько пропадает наших людей на одних
перебежках? Мы не остановим турок, господа, - повторил он, - но я надеюсь выиграть время, чтобы наши люди успели
собраться в крепости...
Ну, еше раз прощайте, славные мои товарищи!..
Он крепко поцеловал каждого, и Клюгенау заметил, что усы штабс-капитана надушены, - он шел на смерть как на праздник,
и накрахмаленный белый китель даже похрустывал на нем, портупея нежно поскрипывала.
- Если увидите Карабанова, - крикнул Некрасов уже издали, - передайте ему от меня, что я, несмотря ни на что, любил его!..
Придерживая шашку, Юрий Тимофеевич сбежал под откос аппарели, мимо конюшен, среди всхрапывающих лошадей,
вышел во второй двор, где были построены солдаты Крымского ударного батальона.
- Где вы там болтаетесь, капитан? - встретил его Пацевич. - Пора выводить людей из крепости!
- Я готов, - просто ответил Некрасов.
Мимо них пронесли носилки с тяжело раненным солдатом; отец Герасим, не находя себе дела, уже заступил на место
санитара.
Заметив его, Адам Платонович решил разделаться со строптивым батькой.
- Это не твое дело, святой отец, таскать покойников, - сказал он. - Давай-ка вот, иди вместе с ударниками... Может, твое
божье слово и поможет сломить басурманов!..
Отец Герасим понял, что это месть, но прекословить не стал и, сбегав к себе за распятием на георгиевской ленте, покорно
встал в голову колонны рядом со штабс-капитаном.
- Юрий Тимофеевич, командуйте, - устало разрешил полковник, махнув платком, и батальон двинулся на выход из
крепости.
Два юных барабанщика, совсем еще мальчики, стоя под развернутым знаменем, переглянулись и согласным грохотом
заставили расступиться людей перед ударным батальоном. Лиловая ряса отца Герасима развевалась на ветру. Некрасов шагал
впереди, спокойный и даже красивый.
- Ать-два... ать-два! - сказал он скорее для себя.
Среди баррикад тюков, среди телег и навала ящиков, освещаемых сполохами улетавших ядер, шли ударники, покачивая
иглами звонких штыков. Они знали, что идут на лютую смерть, как знали л о и те, кто оставался в крепости.
Барабанная дробь сухо потрескивала, люди расступались, сминая задних, в воздух взлетали на прощание солдатские
бескозырки.
- Прощайте, братцы!..
- И ты прости, - отзывалось в рядах.
- России - поклон!
- Поклон... до земли самой!..
- Ладно, поклонимся...
- Не унывай, землячок!..
- Васька, фляжку-то не взял!
- Себе оставь...
- Не забывайте нас, братцы!..
- Грех забыть...
- Прощайте все!..
Но отступающие отряды еще не успели стянуться к цитадели, как возле ворот стали собираться армяне.
- Пустите нас! - кричали люди, волоча за собой блеющих коз и растрепанные узлы с домашним скарбом; матери, обезумев от
ужаса, совали в лицо плачущих детей, армянские старухи рвали на себе одежду, чтобы показать кресты.
- Мы не османы, - рыдали женщины, падая перед полковником на колени. - Добрый сердар, пусти нас... Спаси детей
наших!..
- Армян можно пустить, - распорядился Пацевич, невольно отстраняясь...
Тут к нему подошел Карабанов. бледный и страшный; поглядев на полковника сумасшедшими глазами, сказал с радостной
злобой:
- А-а, вог вы где... Вы, кажется, обещали поговорить со мною в Баязете... Я слушаю!
Пацевич, убегая от него, махнул рукой:
- Идите к черту, поручик, отстаньте от меня, наконец! Не до вас мне теперь...
Милиция снова, пользуясь и матохои возле ворот, пыталась пробиться в крепость с лошадьми, но Штоквиц был чорошим
цербером: он отогнат их обратно. Стоя за воротами, милиционеры ещедолго обсуждали распоряжение Пацевича, потом
разбрелись кто куда. Дальнейшая судьба их была ужасной, и вина за это опять-таки падала на полковника Пацевича, который
все это время, невзирая на близость блокады, "поспешно прихлебывал чай".
Вскоре показались и отступающие. Они скопом вломились через ворота крепости. В плотной давке узкого прохода солдат
несло и кружило, словно щепки в глубокой воронке, душные хрипы озверевших людей затопили дворы крепости.
- Все? - спросил Штоквиц, когда толпа схлынула.
- Кажется, все.
- Запирай ворота!
Ворота стали закрывать, но кто-то забарабанил кулаком, остервенело крича:
- Куды, в такую мать... Сволочи!.. Пропадаем!..
Впустили и этих. Подождали, пока соберутся отставшие. Некоторые еще несли раненых и убитых.
- Все? - спрашивал Штоквиц, когда пули уже стали зыкать под аркой, соскабливая кафельные плитки.
- Можно закрывать, - ответили солдаты, - остатних еще много, да пусть через бойницы лезут.
Изнутри крепости подкатили к воротам телеги, стали наваливать на них груды камней, разламывая для этого стенки
бассейна. Кто-то еще долго стучал в ворота, ругался, молил, плакал, но ему уже не открыли.
- Болван! - орал Штоквиц. - Беги через ров! Бойница еще открыта, там тебе дадут стакан лафита!..
Только тут многие осознали весь ужас своего положения. Но вода из крана еще лилась: турки, очевидно, не успели
захватить ущелье, откуда выбегал ручей в город, или же еще искали исток водопровода, чтобы перекрыть его трубы.
Теперь у крана стояли двое часовых. Вода тихо струилась в госпитальную бочку, и часовые пугали штыком каждого, кто
хотел подсунуть под струю свою манерку:
- Назад!
- Да мне бы вот столько... Хоть капнуло бы!
- Назад!..
10
Раненые поступали один за другим, сидели в ожидании очереди на лестницах; на полу и вдоль стен лежали умирающие,
ноги санитаров скользили в крови; тут же, на двух высоких столах, Китаевский и Сивицкий оперировали людей, за этот день
было извлечено уже пятьдесят восемь пуль; раненые затыкали уши.
чтобы не слышать, как тонко зыкает хирургическая пила, ерзая по живой человеческой кости.
- Вы куда, Аглая Егоровна?
- Сейчас вернусь.
- Нет, нет. голубушка. Некогда...
Хвощинская поила раненых водою с уксл сом и лимонною кислотой; в ожидании очереди солдаты сами, покоряясь
необходимости, бинтовали свои раны. Наконец до госпиталя дошла весть о том, что ворота крепости забаррикадированы,
гарнизон уже перешел на осадное положение.
Теперь орда была уже под самыми стенами цитадели, и пули, влетая через окна, засвистели в палатах госпиталя, добивая
раненых.
Началась суматоха: вдребезги разлетались посуда и склянки, хрипели умирающие, жаркие сквозняки задували трепетные
свечи.
- На пол! Все - на пол! - крикнул Сивицкий, и раненые вместе с врачами припали к земле в поисках выхода в безопасное
помещение.
В эту минуту замешательства, когда люди еще не успели свыкнуться с мыслью, что они осаждены в запертой крепости,
раздался чей-го голос:
- На стены, братцы!..
Тут уже не было ни приказов, ни советчиков, ни ревнителей порядка - каждый был для других солдатом, каждый был для
себя генералом. Возле софитов и окон шла ретивая возня, у любой пробоины в стене копошились люди: отверстие велико -
заваливали камнями, казалось узким - разбивали ломами и прикладами.
- Дураки! - завопил Карабанов на своих казаков, выбираясь на крышу переднего фаса. - Полегли здесь, как дачники, а там
"крупа" уже бассейн ломает... Давай за камнями!
Вскрикивая от усилий, под грохот стрельбы, глотая пылищу раскрытыми ртами, таскали на крыши каменья. Обкладывались
ими, считали деловито патроны, вертели в корявых пальцах цигарки, делились впечатлениями:
- Эдак-то ничего... Табак пока имеется...
Турки заметно ослабили огонь, продолжая окружение цитадели, хотя с каждой вновь занятой позиции спешили сразу же
пристреляться. А крепостное имущество, которое не успели внести в цитадель, еще грудами лежало у ворот; и тут же, стоя
сбатованными, не в силах бежать, понурили головы казацкие кони, точно укоряя своих хозяев, что их покинули.
- Дениска, - - хмуро сказал вахмистр, - иди: там твоего Беса ранило... Бьется жеребец!..
Лошади двух сотен были сбатованы на славу: хвост к голове, голова к хвосту, повода одной пропущены под ременную пахву
другой; и если падала одна под пулей, то билась, бедная, в тесной упряжке, таща за собой соседнюю, и тогда начинали жалобно
ржать все лошади разом, задирая головы кверху, словно обращались к казакам: видите, как нам плохо?..
Дениска вернулся обрачно, по-детски всхлипнув, сказал Карабанову:
- Спасибо, ваше благородие. Больно уж хороший конь был... Такого теперь не будет...
Ватнин отыскал Пацевича в шахской усыпальнице; сидя на гробнице жены Исхак-паши, Адам Платонович стриг себе ногти
и говорил Клюгенау:
- Надо попытаться, Федор Петрович: не может же так быть, чтобы воды не было совсем. Ну, пять метров, десять метров,
двадцать, но до воды все равно можно докопаться!.. Что вам, сотник? - крикнул полковник, завидев Ватнина, и в темных
переходах подземелья еще долго блуждало эхо: "...отник... отник... отник!"
- Лошади гибнут, - сказал Ватнин, - добро лежит. Не пропадать же? Надобно в крепость тащить.
- Да вы с ума сошли, батенька. Не-не-не, ни в коем случае!
- Ночью, - перейдя на шепот, подсказал Ватнин, - когда стемнеет. Чтобы - охотники. Раз-раз - и в ворота! Нешто не жалко?
Ведь смешно сказать, даже котелки у казаков в казармах остались...
Жрать да пить не из чего!
- Ночью можно, - поддержал сотника Клюгенау. - Казаки - ловкий народ: они сатану из чистилища уведут, и бесы не сразу
заметят.
- Ну, ладно, - согласился Пацевич, отряхивая со штанин шелуху остриженных ногтей, - ночью, господа, разрешаю...
Ватнин, ободренный этим согласием, вызвал по двадцать охотников из каждой сотни: попросился идти на вылазку и солдат
Потемкин.
- А тебе зачем?
- Гардероба моя не в порядке, - пояснил Потемкин. - Надо бы турецкий "снайдер" найти, чтобы стрелять подале, да хоть
барана свести у турок, а то мяса давно не ел.
И вот наступили сумерки. Враги тоже устали и, как видно, хотели освоиться с обстановкой: стрельба понемногу стихала.
Ватнин велел собраться охотникам на первом дворе, в прикрытие вылазки назначили хоперцев. Ожидали, когда стемнеет
совсем, чтобы рвануться из ворот, но обстоятельства сложились иначе.
- Стучит вроде кто, - сказал Потемкин.
Прислушались. Да, кто-то стучал в ворота.
- Дениска, поди-ка послухай...
Казак взобрался на груду камней, заграждавших ворота, приник ухом к старинной узорчатой бронзе.
- Эй, кто там? - крикнул он. - Ежели за милостыней, так мы по субботам подаем... В субботу зайди!
- Я тебя, нечестивца, - послышался голос отца Герасима, - узнаю по гласу смердящему... Открывай, Дениска, а то двери
сломаю... Здеся не один я - с милицией... Нас много!
Ватнин тоже приник к воротам.
- Эй, батька, - посоветовал он, - перестань лаяться... Лезьте через пролом. Только тихонько... Это я говорю, Ватнин,
слышишь меня?
Карабанов лежал на крыше, медленно остывающей от дневного жара. Подостлав под себя шинель, он смотрел, как
разгораются в бездонной синеве чистые звезды. Казаки дернули его за штаны - поручик, всхлипнув от боли, перевернулся на
живот, подполз к самому краю крепостной стены и глянул вниз.
- Только бы османы не заметили, - забеспокоился он, - а то, брат, худо им будет...
Людей с высоты почти не было видно, только по земле неслышно скользили их косо распластанные тени; вот один нырнул в
амбразуру, вот другой; вот и отец Герасим, сверкнув при свете луны распятием, оттопырив зад, втиснулся в узкую бойницу.
Еще идут и еще...
- Некрасова-то, кажись, среди них нетути, - сказал кто-то, приглядываясь. - Жаль, добрый был дяденька...
И вдруг:
- Трах-тах-тах-тах-та-та... фьють-фить-фить...
Турки, подкравшись из темноты, дали по милиции плотный залп. Эриванцы кинулись назад, и Ватнин в этот момент забыл
о близости врага.
- Настежь ворота! - зарычал он. - Не пропадать же им без толку!..
Желание выручить милицию бросило казаков на завал:
пятипудовые камни залетали из рук в руки, как мячики, охотники с грохотом откатили телегу, и ворота распахнулись.
- Входи, братцы!..
Несколько человек успели вскочить в крепость, но с верхних фасов дико заголосили стрелки:
- Закрой ворота... Скорей запахни... Турки!
Турецкий отряд - около тысячи редифов - вырос, будто из-под земли, с криком бросился к воротам; карабановская сотня
ударила по ним дружным залпом; сверкнуло, падая в пропасть, множество расстрелянных гильз; ворота успели захлопнуть,
прижали их для начала телегой, и Ватнин, устало присев на корточки, вытер пот.
- Да, - признался он, - кажись, не выйти...
Темнело. Небеса присели к земле, наливаясь тяжестью черной азиатской ночи. На окраине Баязета турки подожгли склад
телеграфных столбов, и шаткое пламя бросалось под ударами ветра над плоскими саклями. Было как-то тихо и жутко. Но вот
грянули отдельные выстрелы, похожие на сигналы, и тогда горы окрестностей, каждая улица и площадь майдана вдруг
зашевелились от множества огоньков.
Сотни и тысячи фонарей задвигались в нестройном движении, по земле шел ровный гул от топота человеческого стада,
глухой шум голосов висел под небом на одной очень низкой ноте: это усталые за день турки стали размещаться на ночлег, и
баязетцы невольно ужаснулись - как их много!
- Странно ведут себя османы, - заметил Штоквиц.
Да, турки вели себя странно: в первую ночь они не производили обычных неистовств, только из низины армянского города
долетал иногда до крепости треск выламываемых дверей, чьи-то протяжные вопли. Но зато с полуночи враги стаями закружили
вокруг настороженной цитадели. Раненые лошади еще бились под стенам F крепости в предсмертных судорогах. Турки тихо
подкрадывались к казачьим вещам; обрезая повода, уводили здоровых коней, Страсть к хищничеству часто подводила их под
меткие выстрелы...
- Я их давно знаю, - сказал Хренов, придя к казакам, чтобы выпросить табачку. - Турок не украдет, так не проживет...
Сказывали мне, что они даже Шамиля ограбили!..
Карабанов не выдержал: послал Дениску к Клюгенау, чтобы тот дал нефти намочить несколько солдатских шинелей.
Намоченные в нефти шинели подожгли и яркими факелами сбросили с фасоь цитадели.
Стало светло, и поручик крикнул:
- Бей, ребята! Чтобы не досталось... Бей!
Зачастили выстрелы. Как ни больно было казакам, они все-таки добили своих лошадей и потом долго сидели, молчаливые,
стараясь не смотреть вниз, где полегли их боевые друзья, которых они помнили еще в станицах игривыми жеребятами,
которые так ласково и нежно, шумно вздыхая, брали с ладоней куски сахару.
- Будто бабу свою убил, - сказал вахмистр. - А чего хорошего-то он у меня видел? По горам да по степу гонял я его. Коли что
не так, - нагайкой.
- Заныл, - огрызнулся Егорыч, - не тяни душу!..
Когда обстановка немного разрядилась, Штоквиц собрал у себя офицеров гарнизона. По привычке он играл с котенком, но
лицо у него было мрачным.
- Господа, - заявил капитан, - я созвал вас затем, чтобы узнать, кто отважится объявить госпоже Хвощинской о гибели ее
мужа и передаст ей вот это письмо?
Офицеры понуро молчали. Котенок изо всех сил кусал палец коменданта. Штоквиц любовно поддал ему под зад и помял в
руках конверт со следами запекшейся крови.
- Очевидно, никто не возьмется добровольно?.. Тогда, господа, придется начать жеребьевку...
Сивицкий сказал:
- Сразу же ставлю в известность, что я отказываюсь от жеребьевки. И не по своей слабости, господа. Нет... Просто я имею от
покойного Никиты Семеновича в отношении его супруги обязанность гораздо ужаснее, нежели только то, чтобы сообщить ей о
смерти мужа...
- Господа, - тихо признался вслед за врачом Клюгенау, - я тоже отказываюсь тянуть жребий. Простите меня, но я не могу ..
Поверьте - не могу.
- Но это нечестно, барон! - заметил Евдокимов. - И простите: совсем на вас не похоже.
- Да я признаю, что это нечестно. - Клюгенау низко опустил голову; он был без фуражки, и Карабанов заметил среди редких
волос розовую проплешину. - Я всю жизнь, - продолжал барон, - стремился быть честным. Позвольте же мне, господа, хоть раз
в жизни быть подлецом. Но принести к порогу этой женщины горе - я не в силах. Как хотите!..
Клюгенау, не поднимая головы, молча отступил в тень. Штоквиц скатал жеребьевочные бумажки между ладоней. Побросал
их на дно своей пропотелой фуражки.
- Кто первый, господа? - спросил он. - Не хотите ли вы, Карабанов, стакан лафиту?..
Первому в таких случаях всегда везет, и Карабанов, не долго думая, сунул руку в ворох бумажек. Развернул свой жребий,
тихо удивился:
- Дальше можете не тянуть... Какие вы все счастливые, господа!..
Три дня подряд, с шестого и до восьмого июня 1877 года, в Баязете шла армянская резня, устроенная турками. В крепости
спасались лишь немногие, большая часть армян осталась в городе, рассчитывая на милость победителя... Хотелось бы закрыть
глаза, но все-таки прочтите, что писал очевидец: "На глазах всего гарнизона резали мужчин, женщин, детей, еще живыми их
кидали в огонь горевших домов. Весь город объяло пламенем, раздавались стоны, плачи, мольбы. Гул орудий и выстрелов
носился в воздухе. Кровавая картина представляла какой-то адский шабаш, бойню людей, варварский пир... Горсть русских
солдат, запертая в маленькой цитадели, с отчаянием взирала на эту картину, чувствуя свое бессилие помочь истерзанным
армянам. Многие солдаты горько плакали, иные бросались очертя голову в этот кошмарный омут огня и крови, чтобы
вызволить несчастных от резни, и там они погибали сами".
Сохранился рисунок тех лет: окутанная дымом выстрелов, Баязетская цитадель величаво высится на вершине неприступной
скалы; над башнями минаретов развевается русское знамя; солдаты стоят вдоль фасов с разинутыми в крике "ура" ртами, а
толпы турок в ужасе скатываются под откос, бросая оружие.
Все это очень красиво, но - неверно...
Что такое Баязет? Верное понятие о нем дают не рисунки, а планы. Рыцарскую романтику средневековых замков,
огражденных подъемными мостами, следует сразу же отбросить. Два тесных захламленных двора, окруженные зданиями, и
один - третий двор, окружающий редут, - все это опоясано каменной стеной, опутано узкими переходами, снабжено люками и
подземельями, - вот что такое Баязет!
Мы знаем, что ворота в цитадель уже закрыты. Пусть читатель извинит нас за неумение приукрашивать, но теперь
единственный выход из Баязета наружу был через отверстие отхожего места с северной стороны. Это нехорошо припахивает,
но зато правдиво.
Впредь, чтобы пощадить читателя, мы будем называть этот выход амбразурой.
- Капитан, - приказал Пацевич, - я пойду сейчас немного вздремну, а вы следите, чтобы никто не выбирался из крепости.
Мы и так потеряли сегодня больше половины всего гарнизона!
- Хорошо, - покорно согласился Штоквиц, чтобы не спорить с полковником, и, поощряя смельчаков, стал смотреть на
одиночные вылазки сквозь пальцы, словно не замечая нарушения приказа.
Казакам сверху было видно, как ползают перед входом в крепость солдаты, согнувшись в три погибели, перебегают среди
вещей, отыскивая нужное для себя; казаки громким шепотом покрикивали вниз:
- Правее возьми, правее... Там, кажись, мешки с чем-то...
Эвон за горушкой блестит что-то... Веревку прихвати, сгодится...
Вороватые турки тоже ползали среди вещей, и в ночи часто вспыхивали короткие схватки, беглая стрельба, потом снова все
стихало; набрав патронов, солдаты возвращались в крепость: нл смену им, решив попытать счастья, выползали в темноту
амбразуры другие.
Откуда-то из темноты выступила громоздкая артиллерийская лошадь с оторванной нижней челюстью, помахивая хвостом и
неся на спине казенную сбрую, тоже подошла к огню. Сбрую с нес тут же сняли, погладили несчастную кобылу, сообща
пожалели.
- Животная, - плачуще сказал Кирюха Постный, - вот ведь:
как человек, на людях помереть хочет...
Спать в эту ночь никто не ложился. Усталость заглушалась чувством самосохранения. Ожидание повторных нападений,
неизвестность замыслов коварного врага, невозможность уплотнить цепи стрелков, лежавших на крышах и стенах, - все это
дисциплинировало людей.
Люди, не нашедшие себе места, всю ночь блуждали по крепости, останавливаясь во
...Закладка в соц.сетях
