Жанр: Электронное издание
bayazet
...то, которое чешется!
Некоторые рассмелись, но Ватнин продолжал в том же духе:
- А чешется, господа собрание, у меня вся шкура. Говорить-то красиво любой скажет. А вот свалка вещей, как в крепость
въезжаешь, - мешает она? Мешает. Убрать надобно? Надо... Простите, господа собрание: мы с вами в ретираду ходим, в
которую и шахи ходили. А куды солдат бегает - вы подумали? В кусты?.. А ежели завтра нас в Баязете запрут? Тогда как? -
"Дизентерство" начнется, дохнуть будем?..
Исмаил-хан Нахичеванский рассмеялся, но на этот раз его уже никто не поддержал: Ватнин резал правду-матку, от которой
многих коробило.
- Ну, - спросил есаул, - тогда как?..
- Верно, Ватнин, - поддакнул Некрасов.
- И это ишо не все, господа собрание... Огороды в Баязете убрать надо, с хозяевами расплатиться. Пущай недозрело что, а все
наше. На корню скупить надобно. И - в крепость! По саклям провести повальный обыск. Отобрать все ружья, все пистоли, все
ятаганы. Майдан разогнать к чертям собачьим! Чтобы никаких ораторов, никакой политики, никаких сплетен!.. Послухать их,
так мы, русские, и грязные, и пьяницы, а сами хуже свиней живут, от жадности за копейку удавятся...
Он передохнул и закончил с грозной силой:
- Русский солдат пришел - то власть пришла русская! И никаких гвоздей! Не давать им, собакам, хулить да хаять нашу
Россию и человека русского!.. Извините, господа собрание, ежели не так что ляпнул. Мы люди необразованные...
И он сел. Собрание оживилось. Некрасов взял слово.
- Уважаемые коллеги, - уверенно начал штабс-капитан, - Петр Великий как-то сказал: "Азардовать не велят и не советуют,
но деньги брать и не служить - стыдно!.." Итак, здесь, помимо дельных выводов сотника Ватнина, заявлено деловое
предложение капитана Штоквица о проведении рекогносцировки. Я согласен - это нужно. Но, господа, ни в коем случае не
массовую. Только конную. Для этого надо послать ночью две сотни на Ванскую дорогу. Пусть казаки взлетят на вершины скал,
быстро осветят табор фальшфейерами и, не мешкая, возвратятся обратно в Баязет.
Казачьи сотники тревожно переглянулись.
- Так, - одобрительно, хотя и не сразу, крякнул Ватнин.
Карабанов - тот слегка лишь кивнул.
- А что скажет капитан Сивицкий? - спросил Пацевич, очень внимательно слушавший все речи офицеров.
Сивицкий отчитался в своих делах:
- За свою часть я спокоен. Партия хлороформа и корпии вчера прибыла. Постельное белье выстирано. Инструмент и
медикаменты в порядке. Раненых пятнадцать, из них один умрет вечером. Больных восемь. Зараза в гарнизоне, если она и есть,
то не смеет поднять голову. А что касается упреков Ватнина, то пусть он обращается с ними к барону Клюгенау. Федор
Петрович устроил в ретирадах бойницы для стрельбы!
Клюгенау развел своими по-детски маленькими руками:
- Господа, но ведь стрелять тоже надо.
- Да, чуть было не забыл, - спохватился доктор. - Надобно срочно послать кого-нибудь в Тифлис: поторопить с доставкой
ледоделательной машины. Также для лазарета необходимо карболовое мыло!
- Еще чего! - рассердился Штоквиц. - Может, они пожелают лафиту или туалетный уксус?
- Лафиту солдату не надобно, - без тени улыбки ответил Сивицкий, - а вот за туалетный уксус благодарю: спасибо, что
напомнили. И еще будьте так добры записать: требуются походные суспензории, хотя бы гусарские, во избежание появления у
солдат паховой грыжи.
- Вы испортите нам солдат!
- Не спорьте, капитан, - приказал коменданту Пацевич, - и запишите, что говорит Александр Борисович.
Подошла очередь высказаться майору Потресову; раскатав перед собой рулон кальки с чертежом окрестностей Баязета,
артиллерист неожиданно произнес:
- Позвольте высказаться старому солдату, который имеет честь командовать людьми, обреченными на смерть... Да, да,
господа:
мешки с песком - это хорошо, но канонирам еще надо добежать до орудий. А пространства дворов, и в особенности заднего,
простреливаются с любой горушки. И это еще не все... Дурацкий план крепости дает возможность действовать только двум
нашим орудиям. Таким образом, благодаря мечети и этому вот зданию мы имеем колоссальный мертвый угол. Планировка
Баязета создавалась целиком из расчета отражения нападения со стороны русской границы. Теперь же нам, уважаемое
собрание, предстоит выдержать штурм как раз с обратной высоты, и, таким образом...
- Ясно, - махнул рукой Исмаил-хан и встал, - теперь я скажу.
Ничего не надо! Надо поджечь город и уйти обратно в Игдыр...
Надо перерезать всех в Баязете, как щенят, и уйти в Игдыр. Я всех слушал. Хоть один сказал что-нибудь хорошее? Ни один
не сказал... Все плохо! Я, Исмаил-хан Нахичеванский, говорю вам:
надо уйти на соединение с войсками генерала Тер-Гукасова. И все!.. Баязет пусть сгорит...
- Мы живем в девятнадцатом веке, хан, - заметил Некрасов.
- Понимаю, - ощетинился хан, блестя обритым черепом. - Вас здесь много, а я один. Я молчу...
- И будет лучше, хан, - заметил ему Пацевич, поворачиваясь к полковнику Хвощинскому. - Никита Семенович, -
миролюбиво сказал он, - мне кажется, следовало бы начать не с юнкера Евдокимова, а прямо с вас. Мы ждем...
Хвощинский медленно поднялся.
- Господа, - сказал он, посмотрев на Карабанова, - я чувствую, что здесь как-то исподволь, незаметно, созрел важный вопрос
о проведении рекогносцировки. Но странно, что все обходят этот вопрос, словно боятся его... Заранее предупреждая вас, что я
подчинюсь мнению большинства, хочу, однако, заметить, что я резко против подобных мероприятий. Провести стремительный
рейд кавалерии, осветить долину... Но, помилуйте, зачем же выставлять в поле весь гарнизон? Никто не станет искать дохлого
осла, чтобы снять с него подковы: легче выковать подковы новые - так же и мы можем узнать о противнике все, что нужно, не
выходя из цитадели. Нет, нет, как хотите, но я не согласен здесь с господином Штоквицем!..
- Вы кончили? - спросил Пацевич.
- Да мне как-то уже и нечего говорить.
- Хорошо. - Пацевич грузно поднялся из-за стола. - Слово за мной... Я недоволен вами, господа, - строго выговорил он
офицерам. - Никто из вас не сделал упора на главном - на героизме русского солдатика! А об этом как раз очень хорошо
сказано в зелененькой книжечке генерала Безака...
- По-моему, - буркнул Сивицкий, попыхивая сигарой, - это подразумевалось всеми и без книжечки зеленого цвета...
- Перед нами, господа, - напористо продолжал полковник, - дикие и неорганизованные орды. Смешно говорить, чтобы
сидеть в крепости. Если во время рекогносцировки, которой вы все так боитесь (и я не могу понять, почему боитесь),
противник и встретится нам, то это даже хорошо. Солдатики будут только рады.
И, как говорится, пуля - дура, штык-молодец!
Некрасов недовольно буркнул себе под нос:
- И пуля - дура, и штык - не умнее...
- Что вы там сказали, штабс-капитан?
- Простите, господин полковник, но я позволил себе заметить, что штык не умнее пули.
- Парадокс! - криво улыбнулся Штоквиц.
- Так вот, - настойчиво, словно вбил гвоздь до самой шляпки, закрепил разговор Пацевич. - Рекогносцировка, господа, что
бы вы там ни говорили, все равно будет проведена. Завтра же!.. Солдата нужно встряхнуть, он засиделся в крепости. Тифлис
ждет от нас дела!.. Я мог бы, конечно, пользуясь правом власти, мне данной, просто приказать. Но я не желаю нарушать
традиции офицерского собрания, а потому вопрос о рекогносцировке выношу на открытое голосование!..
Все офицеры как-то невольно поежились.
- Итак, начнем, господа, - сказал Штоквиц. - Кто за проведение рекогносцировки, прошу поднять руки.
Подняли руки: полковник Пацевич, штабс-капитан Некрасов, прапорщик Латышев, капитан Штоквиц и, совсем
неожиданно, подполковник Исмаил-хан Нахичеванский.
- Пять человек, - подсчитал комендант Баязета.
Некрасов, опуская руку, добавил:
- Я за рекогносцировку, но с условием, чтобы казаки, осветив долину со скал, сразу же вернулись обратно.
- Пять человек, очень хорошо, - сказал Штоквиц. - Кто против, господа?
Подняли руки: полковник Хвощинский, юнкер Евдокимов, прапорщик Клюгенау, майор Потресов и есаул Ватнин.
- Тоже пять человек, - удивился Штоквиц. - И все, наверное, хотят по стакану лафита...
Вопрос, таким образом, оставался неразрешенным: пять против пяти. Но еще остался один - Карабанов, и комендант Баязета
обратился к нему:
- А вы что же молчите, поручик?
Карабанов медленно поднял руку.
- Я, - сказал он с усилием, - за... рекогносцировку!..
- Молодцом, - похвалил его Пацевич. - Итак, господа, казакам готовить лошадей, солдаты пусть получают сухари и патроны.
Бурдюки с ночи заполнить свежей водой. Дело начнется завтра. ..
Когда офицеры выходили на улицу, Андрея тронул за локоть полковник Хвощинский:
- Я удивлен, господин Карабанов... Вы же сами, помните, пришли ко мне, так верно рассуждали... Вы даже заметили тогда,
что возлагаете столько надежд на это совещание. И вдруг - пошли на поводу у Пацевича!
- Мне все надоело, - сказал Карабанов. - Тучи уже собрались, так пусть же гром грянет.
- Я не понимаю вас...
- Ах, что тут не понимать! Мне действительно все равно. И черт с ним со всем!.. Чем скорее, тем даже лучше...
- Тогда простите, - сказал Хвощинский. - Выходит, что я ошибался в вас...
Разбитый и раздавленный, словно на него навалили какую-то непомерную тяжесть, Андрей бесцельно бродил весь этот день
по майдану.
11
Закрыв глаза и запрокинув к небу нехитрые мужицкие лица, горнисты протрубили свой зов:
"Вставай, вставай, вставай! Печаль дорог, ночные костры, шорохи пикетов, звон сабель и треск штыков, - вставай, солдат:
они ждут тебя!"
Над барабанами повисли легкие быстрые палочки и вот упали, замолотили по тугим звонким шкурам: тра-та-та-та-тра-тра.
"Иди, солдат, не забыл ли ты чего в казарме? Иди, не ты первый, не ты последний, кому суждено умирать за Россию... Так
иди же, солдат; мы тебе барабаним самый веселый сигнал - сигнал похода!"
- Седьмая рота Крымского полка... арш!
- Батальон Ставропольского полка... арш!
- Елизаветопольцы, эриванцы... арш!
Качнулись ряды штыков, звякнули у поясов манерки, белая волна солдатских рубах вдруг повернулась пропотелыми
спинами, и вот уже - пошла, пошла, пошла: молодые и старые, рязанские и тамбовские, питерские и ярославские, женатые и
холостые, веселые и печальные - они пошли, пошли, пошли; и вот они уже выходят за ворота Баязета, они идут, а барабаны
рокочут им вслед, а трубы трубят им вслед...
- Пошли, - сказал Ватнин. - Кому-то, видать, в Тифлисе крестом пофорсить захотелось... Будут кресты, гадючьи души!..
На рысях, обгоняя пехоту, рванулась первая сотня. Ветер распахнул казачьи черкески, мелькнули газыри, звон стремян,
лошадиный храп и фырканье - все это пролетело и унеслось куда-то...
- Карабанов! - крикнул Штоквиц. - Выводите свою сотню...
Вы пойдете слева...
- Выведу, - неласково отозвался поручик. - До ночи успеется... Все там будем!
Он ни за что дал по зубам своему Лорду, нехотя поднялся в седло. Так же нехотя, встав в голову колонны, вывел сотню из
крепости, выстроил вдоль рва и медленно объезжал ее, всматриваясь в казацкие лица.
- Подтяни стремя... Воды не забыли?.. Закрой саквы... Пику подвысь... Что смеешься, дурак?..
И тут увидел, как из распахнутых ворот Баязета, на своей Длинноногой лошади, выехал полковник Хвощинский. Аглая шла
рядом с ним, в белом нарядном платье с алой розой, приколотой У плеча, как будто шла к венцу, и держалась рукой за стремя.
- Со-о-отня!.. - начал команду Андрей, но в горле у него вдруг что-то перехватило, и он замолк...
Хвощинский перевесился с седла и поцеловал на глазах Карабанова свою жену долгим поцелуем. Они что-то сказали друг
другу.
И полковник засмеялся.
- Хорошо, - донеслось до Андрея, - я буду ждать...
Потом Аглая забежала вперед и, взяв лошадь под уздцы, повела се за собою на поводу. Полковник, глядя куда-то далекодалеко,
молча покачивался в седле, а жена шла перед ним и вела его лошадь.
И, не выдержав, Андрей отвернулся:
- За мной, сотня, рысью... марш!..
Я был тогда молод и, как мне кажется,
многого не понимал. Мы кровью расквитались
за чужие ошибки, но если бы видели, как
мы умирали! Я не знаю, какие чудовищные
цветы могли взрасти на той земле, что напоена
нами. Но я видел своими глазами, как змеи в
пустыне припадали к ранам убитых и пили их
кровь, толстея от этой крови. И нам не было
страшно - мы знали, за что сражаемся, и
престиж русского солдата оставался за нами!
Юнкер А.Н.Евдокимов
ПОД ЯТАГАНАМИ
И вот - горы. И вот - простор. И вот - ночь, "И вот я, поручик Андрей Карабанов. Чего хочу я от этой жизни? Чего не хватает
мне?.. Все, кажется, уже было: и любовь, и пороки, и гордость, и унижение, и все-таки что-то не пережито...
Знать бы - чего я хочу?"
Карабанов повернулся в седле к одному казаку:
- Послушай, ты чего-нибудь хочешь сейчас?
- До матки бы съездить, - вздохнул тот печально. - Старая уже... Крышу бы ей подновил, девок бы станишных пощупал. А
потом и опять на коня можно!..
- Завидую я тебе, - сказал поручик. - Как все просто у вашего брата...
Никто не видел в темноте, как Андрей, припав к ласковой холке своего Лорда, от жалости к себе тихо плакал, кусая губы, и
было ему в этот момент очень горько и даже как-то необыкновенно хорошо от этой горечи.
"Люди, - спрашивал он темноту, - почему вы меня забыли?..
Люди, хорошо ли вам без меня?.. Люди, я хочу быть с вами...
Люди, покажите мне дорогу к себе... Люди, сжальтесь надо мною!.."
Глубокой ночью, почти на ощупь, в пугливой, вздрагивающей тьме, ведя лошадей в поводу по козьим тропам,
карабановские всадники обошли горы и, спустившись в долину, сомкнулись с первой сотней.
- Как странно плачут шакалы, - сказал Карабанов. - Так плачут, наверное, дети или обиженные женщины...
Костров не разводили. Близость противника не дозволяла пасти лошадей. Их даже не расседлали, держа для осторожности в
поводу.
Жесткие камыши не шелестели во тьме, а скрежетали, как ножи.
Люди томились без сна, поджидая рассвета.
- Уже шестой, - сказал Ватнин мрачно, - Поскорей бы подошел пехотный эшелон. Хуже нет такой ночи!
- Огонек вот там светится, - показал в черноту ночи вахмистр. - Видать, курд у костра греется...
На заре казаки вышли на Ванскую дорогу, и вскоре с гор спустились пехотные колонны; впереди ехали на лошадях
полковники Пацевич и Хвощинский. Сотни обрадовались пехоте, солдаты обрадовались казакам.
- Вы уж нас не выдавайте, - неслось из колонны. - Мы вам тоже подсобим!
Распорядок движения войска был разработан Хвощинским, и Пацевич покорно с ним согласился. На расстояние полета пули
вперед был выдвинут взвод хоперцев; карабановская сотня, перемахнув через завалы камней, прикрыла колонну с левого
фланга; сотня Ватнина на рысях пошла по солончакам с правой стороны пехоты; немного отстав от колонны, шла пестрая
милиция Елисаветополя и Эривани.
Вставало солнце. Начиналась жара. Головы солдат были прикрыты белыми противосолнечными шлемами. Все чаще и чаще
звякали, передаваемые из рук в руки, солдатские фляги. Однако, несмотря на утомительный ночной переход, люди были бодры
и даже веселы.
Изредка по обочинам дороги встречались камни, отмечавшие мусульманские могилы.
В одном месте строй сломался.
- Братцы, коса! - крикнул кто-то. - От девки...
На турецкой могиле действительно лежала женская коса соломенного цвета, толстая и длинная. Зачем она здесь - никто не
знал. Но, проехав немного вперед, хоперцы наткнулись на тело полураздетой русской женщины; из шеи торчал какой-то
кривой железный обломок, ноги ее уже были объедены шакалами. Кто она, как попала сюда, какие муки вынесла - это было для
всех тайной...
Панацевич первым надел фуражку.
- Значит, - сказал он, - турки где-то рядом. Уже мы видим их следы... Братцы, похороните по-христиански страдалицу эту...
Колонна двинулась дальше. Солнце жгло солдатские спины.
Ненавистная Туретчина, дичь ее гор и сухая синь небес, ярая зернь бордовых песков, гнусавые ветры в ущельях,
хрюкающие, как свиньи, мутные реки - все это открывалось солдатскому взору. И, может быть, по этой же дороге прошли уже
тысячи русских людей, чтобы навсегда сгинуть рабами на галерах и каторгах, в гаремах и рудниках...
В тылу колонны сухо затрещали выстрелы. Банда редифов напала из укрытия на отставших. Но в колонне не растерялись.
Вместе с милицией солдаты насели на турок дружным скопом.
Редифы бросились назад, но Карабанов уже скакал с полусотней напересечку банде. Короткие выстрелы, режущий пересвист
шашек - и сорок редифов полегли в схватке. Начальника их спасли от смерти широченные шальвары, в которых он запутался
ногами, упал и остался живым.
В колонне сразу повеселели. Правда, многие имели несколько ошалелый вид, особенно молодые солдаты, которые как-то
тупо, чересчур внимательно глядели на острия окровавленных штыков.
Отовсюду слышались голоса:
- А я его прикладом, ей-бо. Да в зубы!
- У меня живуч был... Ровно зверь!
- То он гашиша, видать, покурил перед смертью...
В конце эшелона, вслед за верблюдами, тащившими тулуки с водой, дребезжали санитарная полуфурка с аптечной
двуколкой.
Фельдшер Ненюков как бы замыкал колонну, чтобы принять от ослабевшего ранец, подобрать на дороге обморочного,
подкислить воду во фляге, если кто из солдат попросит об этом.
Но еще до привала Ненюков стал посасывать спирт из аптечного ящика и вскоре едва сидел на двуколке. Хвощинский,
увидев лекаря пьяным, рванул из ножен шашку, и никто еще не видел полковника в такой страшной ярости.
- Изрублю, собаку! - орал он, лупцуя лекаря плашмя клинком по плечам и прямо по башке, а на белых от жары губах
полковника вскипала пена бешенства. - Очухайся скорее, подлец! Грязная свинья, мерзавец!..
Вскоре был сделан привал. Присев на камень, Хвощинский разложил на коленях походную тетрадь и что-то долго писал,
изредка поглядывая по сторонам. Пацевич, сидя на барабане, жевал мятный пряник и, наверное, воображал себя Наполеоном.
Казаки по-прежнему гарцевали в отдалении, а пехота разбрелась в поисках воды и ягод. Бегали за водой куда-то к ручью.
Пили.
Кое-кто мыл лицо, по-крестьянски вытираясь подолом рубахи.
Собирали комки сухого перекати-поле; разводили костры.
А старый гренадер Хренов, увязавшийся в поход за солдатами, даже поставил чай в котелке. Один молоденький солдат
смотрел на него, смотрел да и спросил:
- Дяденька, а как же чай-то пить будете? Из котелка, что ли, лакать? Аль из фляжки?
Лохматые брови кавалера грозно вздернулись кверху:
- Брысь, котенок, отседова! Сопляк...
Наломал дед стеблей травы посуше. Сунул друзьям по трубочке, сам лег животом у костра:
- Лакайте, слюнявые... Отпусти туда и тяни, будто граф. Не знаете, што ли, как из одного котелка всей ротой чай хлебать
надо? Только уговор: кто пузыря в котел пустит, - тут для него чай и кончился...
И пили чай. И висло солнце. И качались травы.
Пацевич тем временем, докушав пряник, ходил среди солдат, от одного костра к другому, велел кричать "ура" и, стуча себя
кулаком в жирную грудь, клялся:
- Братцы, если бусурман встретится, отступления не жди - его не будет. Затрубил горнист отход - не верь ему: это изменник!
Если я прикажу отступить - коли меня штыком, братцы!
Ватнин подскакал к Карабанову. Безо всякого дела. Просто так - поговорить. Махнул нагайкой куда-то вдаль, сказал
обеспокоснно:
- По всему видать, ежели пойдут, так эвон, поручик, откуда...
Рубиться-то - ладно, в хузары их, в песи, не делибаши ведь перед нами. Делибаш - тот был ловок, из наемных. За деньги да
за чапаул резался. Этих-то, говорю, башибузуков и порубали бы мы с тобой. А только - эх, брат! - по рукам и ногам связаны.
Пехоту ведь не кинешь. Свои парни... Некрасов-то - мужик с головой:
верно сказал - наверх взлетел, осветил, по башке трахнул, и вертайся до дому... Да чтобы не сейчас, а ночью!..
Карабанов промолчал. Казаки быстро смахали куда-то за водой.
Вернулись с полными флягами. Но ему не предложили. Просить он не захотел.
- Люди, люди, - вздохнул он, - хорошо ли вам без меня?..
В гарнизоне Баязета, конечно, не знали, что в канун войны вожди курдских племен тайно от турок предлагали свое боевое
содружество России, но Петербург, плохо извещенный о делах Курдистана, отказался от союза с курдами. Теперь же курдский
шейх Обейдулла поклялся Фаик-паше выставить в поле пятнадцать тысяч сабель. Но курдов, мастеров стрельбы, кажется,
больше соблазняли английские винтовки, получив которые многие и разбежались. Конечно, разбойничая в округе Вана, они
причинили немало зла бедным армянам и даже туркам, жившим в деревнях. Но турки, поголовно вооруженные до зубов,
давали крепкий отпор налетчикам, зато армянам в Турции носить оружие всегда воспрещалось.
Русские люди всегда удивлялись курдам:
- Что за народ? Живут где хотят, словно цыгане, а своей земли не имеют. Если б не мыкались по белу свету, наверно, и не
лезли бы в каждую заваруху...
Всюду гонимые, эти парии мусульманского Востока издревле использовались владыками Персии и Турции как боевая
подручная сила, и под стенами Баязета курдские шейхи возглавили отряды фанатиков из религиозной общины
"накшддандийя". В самом деле, чудовищна трагедия этого народа, рожденного в очаге древней цивилизации и бредущего
теперь в стороне от главных дорог человечества. Если не турки и не свои продажные шейхи, то англичане сбивали курдов на
кровавые обочины истории, и без того орошенные кровью...
Когда отряд, миновав скалистое крутогорье, стал спускаться в соседнюю долину, появились сильные разъезды противника.
Они пристроились к левому флангу колонны, но Карабанов, желая поберечь лошадей, погони не выслал. И курды на виду всего
эшелона, не навязывая боя, медленно отходили к персидской границе.
- Курды бы еще ничего, - сказал Хвощинский, - они зачастую совсем не ввязываются в бой: ждут - кто выйдет победителем?
Победили турки - прутся всем табором, с детьми и женами, нашего брата грабить. Мы победим - они под орех разделают
своих друзей-турок... Однако, - заметил полковник, опуская бинокль, - на этот раз курды выглядят чересчур воинственно!..
Казаки отчетливо видели рубахи всадников из красного коленкора, их круглые щиты - как дамские шляпы; на концах
длинных пик развевались пестрые хвосты. Лошади у курдов были большей частью арабской породы и горячие карабахи, -
бежали они резво, словно играючи, совсем не утомленные, свежие.
Некрасов, опустив бинокль, сказал Евдокимову:
- Нагляделся, ажио с души воротит! Верно говорят солдаты, что, имей курды свой огород, в чужой бы и не совались. Нет
страшнее народа без родины: сегодня нас режут, завтра армян, а потом их самих турки вырежут. К нам же и бегают спасаться!
Однако в Крымскую кампанию, помнится, эти молодчики здорово помогли нашей армии восстанием - чуть было и Багдад
не взяли.
Вояки матерые!
- Они и сейчас, - поддакнул Евдокимов, - под Карсом в нашу кавалерию пошли, и слышал, что отлично воюют.
- А эти воюют здесь, юнкер.
- Знать бы - сколько их?
- Меньше турок, но зато больше нас...
Ватнин послал одного казака поопытнее в сторону от колонны, велел ему послушать землю. Тот надолго приник ухом к
жаркой земле и вернулся обратно, еще издали крича:
- Тьма-тьмущая валит!
- Куды валит?
- Кубыть, налево.
- Конница аль пехота?
- Шайтан разберет. Гудит "сакма".
- Хорошо, братец. Спасибочко.
За кавалерией курдов скоро завиднелись орды турецких конников-"сувари", пылила турецкая пехота - низама и редифа.
Противник начал взбираться в горы. Изредка курды что-то кричали в сторону казаков, взмахивая щитами. Скалы были
бурые, иссеченные трещинами, кое-где зеленел кустарник; сахарные головы Арарата голубели вдалеке, но Карабанова сейчас
эти красоты не могли тешить...
К нему подскакал Евдокимов.
- Андрей Елисеевич, - задыхаясь, передал юнкер, - полковник Пацевич приказывает навязать бой и сесть курдам на плечи.
Первая сотня уже идет к вам... Пехота перестраивается в каре...
- Зачем? - спросил Карабанов.
- То есть, - не понял юнкер, - как это - зачем?
- А на кой черт полковнику понадобилось лезть на эти горы?
Здесь ему не Швейцария, а мы не туристы-англичане. Откуда я знаю, что за этими скалами?.. Может, там мне снимут башку
так же легко, как я снимаю фуражку...
Но, ковылем под ветром ложась и колеблясь, вдали уже разворачивалась первая сотня, уже бежали среди камней солдаты, и
Карабанов в ярости рванул шашку из ножен:
- За мно-ой... ры-ысью...
Подножие гор было пологим, его взяли единым махом. Потом копыта лошадей стали срываться с крутизны. Казаки
похватали из седел винтовки, каждый нахлестнул своего конягу нагайкой, чтобы тот бежал вниз.
И началась просто обыкновенная перестрелка.
- Ну какая глупость! - возмущался Карабанов. - Хвощинский - тоже дурак хороший, кому все это нужно?
Стреляя из револьвера, он вместе с казаками взбирался на вершину скал. Турки отвечали недружно и даже как-то неохотно.
Но вот, подтягивая лошадей, враги добрались до перевала - и сразу захлопали плотные пачки выстрелов.
Казаки с руганью залегли.
- Не давайте им спускаться! - крикнул Карабанов и, перепрыгивая через солдат, добежал до Хвощинского, который, лежа на
боку, протирал носовым платком линзы громадного бинокля.
- Я не понимаю, что происходит? - нервно выкрикнул Андрей, падая под зыканье пуль рядом с полковником. - Ведь навязав
туркам этот бой, мы уже не сможем и отступить без боя! Ясно, как дважды два... Совсем не надо быть для этого Суворовым!
- Карабанов, - невозмутимо ответил Никита Семенович, - вы особенно-то не нервничайте: умирать надо всегда спокойно...
Андрея передернуло от обиды:
- Я не трус, вы это знаете!
- Один мундир еще не делает человека храбрым.
Карабанов вскочил, вернулся к своим казакам. Перебежками,
громыхая сапожищами по каменьям, стреляя с колена, поодиночке подтягивались ставропольцы. Милиция стала обходить
выступ скалы.
Убитые как-то сразу шлепались навзничь, катились под крутизну, застревали в кустах и ра
...Закладка в соц.сетях
