Жанр: Электронное издание
bayazet
...пять потрясла свое генеалогическое древо, и московские
тетушки пришли на помощь. В одну из встречь Долли протянула Андрею коротенький списочек вакантных синекур.
- Взгляните на этот брульон, - сказала она.
Первое предположение: место третьего секретаря при русской дипломатической миссии в Копенгагене, что сулило со
временем, при некотором совершенстве в знаниях, продвижения по служебной лестнице.
- Навряд ли сие возможно, милая кузина, - комментировал Карабанов. - Для службы в миссиях нужны люди с хорошими и
выдержанными характерами. Я же не могу похвалиться таким качеством и способен не столько подняться по служебной
лестнице, сколько скатиться, больно ударившись...
Второе предположение: место управляющего на сахарных заводах, принадлежащих барону де Мольво, несущее выгоду
настолько явную, что через год-два можно открыть и свое дело.
- Это бы и подошло, может быть, - задумался Карабанов, - но барон де Мольво заманивает меня доходами, заведомо зная,
что я буду воровать. А если я не буду воровать, то все равно он не поверит, и потому оставим это сладкое место...
Третье предположение: место квартального надзирателя в Москве на Плющихе, что дает возможность пользоваться
положением в обществе. Карабанов искренне расхохотался:
- Ха-ха-ха!.. Уж не думаете ли вы, кузина, что я, вроде гоголевского городничего, стану принимать от купцов сахарные
головы и визжащих поросят в лукошках со стружками!
Княжна Долли прикусила губку:
- Так чего же вы хотите?
- Вот и я бы хотел знать - чего я хочу?..
Разговор повис в воздухе, и в этот день Карабанов был вовлечен в круговорот событий, которые оказались для него
роковыми. Мишка Уваров, однокашник Карабанова по Пажескому корпусу, уговорил Андрея ехать кутить куда-то к черту на
кулички - за Тимоти-субани.
- А князинька будет? - спросил Карабанов.
- Да плюнь ты на князиньку... Просто напьемся как свиньи, и больше нам ничего не нужно! Поедешь?
Поехали...
Унгерн-Витгенштейн сидел в одной коляске с Карабановым, удерживая меж колен ящик с шампанским. Сзади, утопая в
клубах пыли, катили четыре брички с девками, взятыми напрокат до утра.
Мишка Уваров дурачился, изображая из себя рекрута:
Прощай, ловки, прощай бабы,
Уезжаю я oт вас,
Но тот самый распроклятый,
Па погибельный Кавказ...
Пили в какой-то горной харчевне - бывшей буйволятне, широкой и просторной. Карабанов окунулся в разгул, как в былые
времена, - беззаветно и бездумно. Хмелел он быстро, вино согнуло его надвое еще за столом. Хорошо лишь запомнил, как
Мишка Уваров орал кому-то:
- Песельников сюда!
Вошли казаки. Здоровенные, мрачные. Волосы в скобку, как у приказчиков. Животы их, туго набитые казенной кашей, круто
выпирали из-под ремней. Разом они распахнули свои волосатые пасти и дружно затянули:
А и бывало-да, да и давала-да
Да другу милому да целовать себя,
Л теперь не то, да не стоит его
Да лейб-гвардейский полк
По нашей улице...
Девки визжали от похабщины, но казаки свое дело твердо знали - довели песню до конца и, разом повернувшись, согласно
топая сапожищами, маршем отправились в казармы. На их выпуклых грудях сверкали медали, полученные за "аллилуйю".
Таких казаков в Баязете поручик Карабанов что-то не видывал.
Стало ему на миг немножко тошно. Но Мишка Уваров, подлец, тут же подлил ему чего-то, и Карабанов, словно в сизом
чаду, видел взлетающие кверху женские ноги, слышал визг бабьей песни:
А я люблю военных, военных!
Военных-дерзновенных...
Последнее, что запомнилось ему в этой пьянке, так это черт, ласковый и хвостатый, которому он отдал все свои деньги, а
потом заснул на теплом плече этого черта, раскисший и плачущий от какой-то обиды...
Утром Карабанов проснулся и увидел, что лежит рядом с чертом в возрасте примерно сорока лет, рыжим и вульгарным.
Хвост действительно у черта имелся, пришитый к задней части серебристых рейтуз шантанной певички.
Андрей, плохо соображая, огляделся по сторонам, но где он находится, этого понять не мог и грубо растолкал черта кулаком
в пышный бок.
- Эй, - сказал он, - как тебя?.. Проснись!
Женщина открыла слипшиеся глаза, мутно посмотрела на Карабанова.
- Господи, - сказала она, - никак, приехали?..
Она скинула ноги с постели, прошлась по комнате. Чертов хвост с кисточкой на конце хлестал походя по углам мебели,
стегал влево-вправо, и Карабанов не выдержал, рассмеялся.
- Скажи хоть, как зовут тебя?
- Здрасьте, мой милый, - огрызнулась женщина. - Вчера меня в Копенгаген к дипломатам звали ехать, а сегодня имечко
вспомнить не можете!
Она взяла кувшин с отбитым горлышком, жадно и долго булькала горлом. Карабанов сказал ей:
- Лопнешь! Остановись...
Женщина прикрикнула на кошку:
- Брысь, окаянная! - И поскребла у себя в голове пальцами. - Таких кавалеров-то, - сказала она, - как ты, не дай-то бог
иметь...
Надрался хуже сапожника, потом всех перестрелять грозился!
Карабанов невольно похолодел, что-то вспоминая.
- Не может быть, - сказал он.
- А как тебя казаки в коляску тащили? - равнодушно сказала женщина. - Тоже не помнишь? Я вон в суматохе даже платье
свое там оставила - чертякой такой через весь город на позор кавалерам ехала!
- Ничего не помню, - сказал Карабанов, пощупав биение сердца: оно билось вяло и безразлично.
Мысль, что он тоже ехал через весь город в обнимку с этим рыжим чертом, показалась ему дикой.
- Ладно, - сказал, вставая. - Ты деньги взяла?
- Сами дали. Мы не какие-нибудь, чтобы по карманам залазить...
Придя к себе домой, Карабанов застал в комнате все такого же свежего, как огурчик, будто и не было вчерашней пьянки,
Мишку Уварова.
- Карабанчик, - сказал он, - ты кабанчик!
- Иди к черту, - отругнулся Андрей.
- Да вот и не уйду... Вчера ты такого натворил, что одной аллокацией теперь не отделаешься!
- Что? - спросил Карабанов в растерянности.
- Князинька пришлет тебе секунданта. Приготовь своего, в ком ты уверен... Оде де Сион или я, наверное, будем судить за
князя. Без крови не обойдется на этот раз, ибо обида была нанесена действием
- Я? - спросил Андрей.
- Да плюнь ты. Карабанчик, - успокоил его Уваров. - Ты же знаешь, что князинька трус. Он уже с утра взял пистолет и садит
пулю за пулей по бутылкам. Боится тебя!..
Лакей подал письмо.
"Что вы там наглупили, безумный? - писала княжна Долли. - Сейчас же, по получении этой записки, явитесь ко мне".
Карабанов, вовлеченный в работу какого-то чудовищного жернова, в котором его мололо и перетрясало, явился к кузине.
Встретила она его такими словами:
- Дорогой мой друг, я весьма благодарна вам, что вы вчера вступились за мою честь. Но я вполне самостоятельна в своих
поступках и могу обойтись без вашей неумной защиты.
- Позвольте, кузина. Вчера, я чувствую, произошло что-то такое, где было задето и ваше имя... Но причем здесь я?
Княжна Долли брезгливо отряхнулась:
- Впрочем, вы были так пьяны... фи! А что касается моей любовной связи с князем Витгенштейном, так это позвольте мне
самой решать...
"Что же я там натворил вчера?" - мучительно раздумывал Карабанов, а жернова крутились все быстрее, вовлекая его в свою
работу, перетирая его в порошок...
Он посмотрел на кузину: она стремительно двигалась по комнате, ее крохотные ладошки, которым он всегда так умилялся,
были злобно сведены в кулачки.
Наконец она села перед ним.
- Давайте думать, - сказала она.
- О чем думать?
- О вас, мой друг. Мы же ведь не чужие люди...
Легко сказать - начинайте думать, когда в голове нет ни одной мысли, только тупое отчаяние, словно стоишь перед
высоченной стеной и знаешь, что под нее не подлезть, а тем более не перелезть.
- Скажите, - жалобно попросил Андрей, - неужели все это правда?
- Что?
- То, что вы... и князь?
- Да о чем вы говорите! - крикнула Долли. - Дело идет о вашей жизни, а вы о князе. Ведь не можете же вы ревновать меня к
нему... Думайте, Андре! Думайте.
Андрей закрыл глаза и покачнулся.
- Я бы хотел вернуться в Баязет, - сказал он. - Как там было... хорошо!
- Надо вернуться в Петербург, - топнула княжна ногой. - Но только не допустить дуэли...
- Зачем? - тупо спросил Карабанов.
- Не будете же вы драться?
Карабанов сначала сел против кузины, потом медленно опустился с кресла и подполз к Долли. Уронив голову в ее теплые
колени, он расплакался.
- Буду... буду! - кричал он, мотая головой. - Как вы не поймете, что буду?.. Я не могу теперь...
Долли подняла его голову, поцеловала в лоб.
- Вы... мужчины! - сказала она с презрением. - До чего же вы слабые создания... Легко быть смелым на войне, но
попробовали бы вы быть смелыми в будни! Нет, вы гордитесь своими рубцами и шрамами, полученными в дурацких бойнях,
но когда случается беда, вы на коленях подползаете к нам... Зачем?
Карабанов встал.
- Я буду драться, - сказал он. - После Баязета мне убить человека - раз плюнуть! Прощайте, княжна. Вы удивительная
женщина!..
Карабанов тут же отправился на почту и по дороге долго перебирал в памяти имена людей, на которых он мог бы
положиться.
И оказалось, что он знает только одного такого человека - барона Клюгенау, которому и отправил телеграмму следующего
содержания:
"Вы любите наблюдать жизнь. Приезжайте скорее, и вы станете свидетелем необыкновенного зрелища. Всегда ваш Андрей
Карабанов".
Клюгенау вскоре приехал. Выслушав подробности, он не сразу согласился играть роль секунданта.
- Я давно завидую мудрости древних, - сказала он. - Как было все хорошо и просто. Известный циник Крат однажды получил
по морде. Выходя гулять, он стал навешивать на место синяка дощечку, на который было написано: "В это место меня ударил
Никодромос!"
И все афиняне были на стороне циника, возмущаясь поступком Никодромоса. Чтобы и вашему князю ограничиться
привешиванием дощечки!
- Не мудрствуйте, барон, лукаво. Ему теперь пришлось бы навешивать несколько дощечек.
Клюгенау крепко задумался:
- Да-а, это весьма прискорбно. Мне, честно говоря, не хотелось бы видеть вас в гробу, Карабанов... Однако я со своей
стороны приложу все старания, чтобы вам, как писал Пушкин, было "приятно целить в бледный лоб!"...
7
В книгах, прочитанных в далеком детстве и снова встреченных уже в зрелом возрасте, всегда есть какая-то нежная прелесть,
словно в первой любви. Карабанов до полуночи перечитывал стихи Ершова и завидовал дурачку Ивану - хорошо ему было
скакать на своем Горбунке в сказочном царстве!
Но время уже близилось к рассвету, и дочитать альбом со стихами не было сил. Листанул его Андрей от конца и прочел
последнее:
Враги умолкли - слава богу,
Друзья ушли - счастливый путь.
Осталась жизнь, но понемногу
И с ней управлюсь как-нибудь...
Это ему понравилось, он подчеркнул стихи ногтем и, поворачиваясь носом к стенке, сказал:
- Ничего... управлюсь!
Его разбудил Клюгенау:
- Вставайте, Карабанов. пора..
Наскоро умылся Андрей свежей водой, есть ничего не стал - на случай ранения в живот (Баязет его многому научил), и они
спустились вниз, где их ждала коляска.
- Не опоздаем? - спросил Андрей.
Его тревожило время: опоздай они всего на десять минут, а поединок может считаться проигранным, так как не явившийся
в срок считайте струсившим.
Клюгенау сладко зевал в ладошку:
- Успеем...
Дорога была пустынна. На травах лежала серебристая роса, в долинах тонкими волокнами расползался туман. За поворотом
начиналась глубокая лощина, заросшая сосняком. Скоро они нагнали коляску, в которой ехал врач.
- Не надо спешить, - сказал доктор, - мы как раз поспеем.
Я вам, господин поручик, тревожиться тоже не стоит. Я забыл, когда последний раз лечил людей, - поверьте, вот уже скоро
тридцать два года, как только выезжаю на дуэли. Пули я извлекаю с такой же легкостью, с какой вы их всаживаете один в
другого.
На ровной зеленой лужайке, окруженной лесом, их уже ждали.
Унгерн-Витгсштейн молча поклонился Карабанову и отошел в сторону. Оде де Сион, его секундант, сразу же начал
проверять пистолеты из ящика Клюгенау.
Мишка Уваров тоже был здесь: сидя в коляске, кусал ногти, посматривал на всех подозрительно.
- Ехал бы ты, - сказал ему Карабанов. - А то еще, как свидетель, под церковное покаяние попадешь.
- Случайный свидетель не попадает, - ответил Мишка, как видно, знакомый с законами Российской империи о дуэлях.
Клюгенау, застегнутый на все пуговицы, с часами в руке, подошел к Андрею, присел на корточки, достал пистолеты.
- По жребию, - сказал он неохотно. - Будете стреляться по жребию... Хотели сначала через шарф, да не рискнули, не успеешь
и дернуться, как в тебя влетит. Дистанция мала, да и порох не тот, что в старые времена!..
Пистолеты блеснули в его руках прохладной синевою.
- Приготовьтесь, Карабанов, сейчас начнем... Мой коллега уже толкует что-то с вашим противником! Кажется, ставит...
Дуэльный кодекс в России всегда совершенствовался со стихийной быстротой, и одно из его неписаных правил касалось ног
секундантов, которые отмеряли дистанцию боя. Рекомендовалось выбирать для этого секунданта с большим шагом, но и
Клюгенау и его коллега, Оде де Сион, были, как на грех, людьми низкорослыми, и тогда обратились к Уварову:
- Мишка, отшагай... Тебе ничего не будет. Ты случайный!
Карабанов показал на лужайку:
- Кажется, здесь наклон. Я буду стоять ниже?
Клюгенау близоруко сощурился и успокоил его:
- Нет. Это трава колеблется...
Голенастый Мишка Уваров вышагивал вдоль лужайки, широко раскорячивая ноги, - Есть! - крикнул он издалека. - Вот
отсюда...
- Сколько он насчитал? - встревожился Карабанов, Клюгенау начал взводить курок:
- Пятнадцать...
- Так мало?
- Оскорбление действием, - пояснил барон. - Погодите, еще будет жребий...
Оде дс Сион отозвал к себе Клюгенау. Князь мирно беседовал с врачом о лечении истерии с помощью мессмеризма. Мишка
вернулся обратно в коляску, подмигнул Карабанову:
- Карабанчик, на стаканчик!
Андрей хлебнул вина, вытер рот и крикнул:
- Давайте скорее!..
Путаясь ногами в высокой мокрой траве, подошли секунданты.
- Жребий брошен, - сказал Оде де Сион. - Первый выстрел принадлежит вам, поручик Карабанов.
Стало тихо. Унгсрн-Витгенштейн отошел от врача.
Клюгенау, поперхнувшись, сказал:
- Господа противники, просим к барьеру...
Нет, место здесь было ровное. Карабанов понял эго только сейчас, когда встал к барьеру. Князь еще продолжал идти на
своеместо, и Андрей помахал рукою, разминая ее.
Барьер был отмечен фуражками.
В небе повис, пиликая песню, крохотный жаворонок.
- Условия боя, - объявил Клюгенау, - выстрел на сближении... Дистанция - пятнадцать шагов...
- Двадца-ать! - прокричал издалека Оде де Сион.
Клюгенау выругался:
- Что за черт!
Он сбегал на другую сторону лужайки и вернулся обратно, словно обрадованный:
- Двадцать... решили в последнюю минуту. Карабанов, можете отступить на пять шагов. Фуражки сдвинем тоже.
Андрей молча отсчитал пять шагов назад.
- Так?
- Да, так...
Карабанов переложил пистолет в друпю ладонь, платком вытер его рукоять.
- До двух раз? - спросил он.
Мишка Уваров крикнул в спину:
- Сдаешь, гладиатор?
- Молчи, скнипа...
Секунданты заняли свои места, объявили аллокацию:
- Господа, ваше последнее слово?
Карабанов посмотрел на фигурку вытянувшегося перед ним человека с серым лицом, и вдруг его поразила мысль, что князь
ведь не сделал ему ничего дурного.
- Говорите же, господа!
Карабанов громко сказал:
- Я не имею никакой обиды на князя...
С другой стороны площадки донеслось ответное:
- Надоело ждать! Сводите нас...
Оде де Сион напомнил:
- Учтите, господа, что поспешный выстрел, сделанный до барьера, свидетельствует о небрежности... будьте, господа,
корректны!
В последний момент Андрей скинул мундир, остался в одной белой рубашке.
- Не горячитесь! - шепнул ему Клюгенау.
Карабанову становилось забавно.
- Сходитесь!
Противники мелкими шажками, подняв оружие, сходились в высокой траве.
Жаворонок купался над их головами в бездонной синеве неба.
- Руку! - крикнули в спину Карабанову. - Руку!
Андрей понял: он забыл о левой руке. Тогда он согнул ее в локте и выставил вперед, прижав сгибом к груди и растопырив
пальцы, словно готовясь поймать яблоко.
Лицо князя медленно наплывало на него, колеблясь в какой-то туманной дымке, и тогда Карабанов стал издалека
нащупывать на мушку это лицо.
Барьер.
Тяжелый пистолет медлит.
Карабанов оскалился в улыбке.
- Почему не стреляете?
- И не буду, Он совсем опустил пистолет.
- Что за шутки?
- Придвиньте князя к барьеру.
Противник не дошел до предельной черты.
- Князь, - поморщился Оде де Сион, - как вам не стыдно?
Одним шагом Унгерн-Витгенштсйн вышел на барьер:
- Вот, можете убивать...
- Благодарю вас, - сказал Карабанов, и ему заметили, что он нарушил правила дуэльного кодекса: разговаривать с
противником нельзя.
- Еще одно нарушение, - сказал Оде дс Сион, - и вы теряете право на выстрел...
Лицо князя под мушкой сплющилось и раздвоилось. "Приятно целить в бледный лоб!" - почему-то вспомнилось Андрею.
Нет, приятного тут мало: живой человек стоит перед тобой, пусть и негодяи, но - - человек...
На память вдруг пришел полковник Хвощинский и первый разговор с ним. "Все-таки он был прав..."
Минута затянулась. Карабанов просто пугал своего противника, следя дулом пистолета за каждым его движением.
- Стреляйте! - крикнул Клюгенау.
Карабанов пустил пулю в голубое небо.
Унгсрн-Витгенштейн так и посмотрел туда - в небо.
- Что это значит? - спросил он сипло.
К нему подходил Оде де Сион:
- Это значит, что поручик Карабанов дарует вам жизнь. Желаю и вам, князь, сохранить благородство!
Мишка Уваров с треском рассадил бутылку об камень:
- Смехачи! Камедь ломают...
Клюгенау вкинул его внутрь коляски, настегнул лошадей:
- Укатывайте отсюда к чертовой матери! Здесь не до вас...
- Выст'ел за мной? - спросил князь.
- Да, за вами...
Карабанов увидел, как черный зрачок ствола пополз вдоль его живота, выше и выше, потом заелозил вокруг сердца. И вот
нащупал плечо,
Андрей проглотил слюну.
Шумела, стелясь под ветром, трава.
Выстрел прянул почти в упор - блеснуло огнем в лицо.
- Ай!..
Выпустив пистолет, Андрей схватился за плечо. Рубашка быстро-быстро покрывалась кровью.
- Скажите господину по'утчику, - услышал он, - что я тоже умею ценить благо'одство!
Клюгенау подбежал к раненому.
- Куда? - спросил он.
- В ключицу... так же, как и Пацевича!
Врач разодрал ворот рубахи, прощупал пальцами выступ кости.
- Это ерунда, - сказал он. - Дайте ему вина...
- За мною, - спросил Карабанов, - еще выстрел?
- За ним тоже, - грустно согласился Клюгенау.
Карабанов был забинтован на скорую руку. Пистолет его снова зарядили.
Бросили жребий.
Андрей стоял на своем месте, поджидая шагавшего по лужайке прапорщика.
- Ну, что? - спросил он.
- Ему, - кратко ответил барон.
Карабанов кивнул.
- Выстоите? - спросил Клюгенау.
- Надо...
Карабанов первым двинулся к барьеру, крикнув в лицо противнику:
- Добивай, подлец!
Он только поднял пистолет и, отвернув голову влево, прикрыл стволом висок. Сердце он уже не мог защитить от пули -
левая рука висела сбоку, обессиленная раной...
Клюгенау зачем-то побежал наперерез всего поля к Оде де Сиону.
- Разведите их! - кричал он издали. - Разведите...
И выстрел грянул.
- Стойте! - кричал Клюгенау. - Барьер перейден...
- Князь, что вы наделали?
- Мне надоело выслушивать его оско'бьения...
Карабанов еще держался на ногах.
"Быть или не быть?" - подумалось ему.
Потом его туловище как-то вихлясто дернулось в сторон}, и он счнулся лицом в землю.
Когда к нему подбежали, пальцы его руки еще медленно разгибались, освобождая уже ненужный пистолет.
Мишка Уваров открыл свежую бутылку.
- Вы бы сбегали, - сказал он врачу. - Что с ним?
- И не подумаю, - ответил врач. - Я видел, как он падал, бедняга... Так умеют падать только мертвецы!
Княжна Долли не пожелала оставлять его тело на этой земле.
Карабанова положили в свинцовый гроб, натянули ему на руки коленкоровые перчатки, густо облили мертвеца воском.
Великий князь Михаил Николаевич из своих средств заказал вагон-ледник, в котором для него привозились устрицы, и
поручик Карабанов, испытав в своей жизни все, что дано испытать таким людям, отправился в свой последний путь.
На милой сердцу Рязанщине, в тихой сельской церквушке, гроб с телом покойного был открыт для отпевания. Вместе с
воском отстали от лица брови и волосы. Соседние помещики безобразно перепились на богатых поминках, устроенных
княжною, а в "Губернских ведомостях" было упомянуто, что древнее рязанское дворянство потеряло в Карабанове одного из
лучших своих сыновей.
Под двумя раскидистыми березами, рядом с дедом своим, героем Аустерлица, поручик Карабанов лег в родную землю - при
шпаге, в мундире, при шпорах.
С его могилы открывался чудесный вид: бежали по увалам серебристые пашни, струились тихие речки, а вдали зеленели
печальные русские перелески...
ПОСЛЕСЛОВИЕ
Книга не могла бы считаться законченной, если бы мне не сказали здесь о дальнейшей судьбе наших героев.
После четырех лег каторжных работ на солеварнях Сибири Юрий Тимофеевич Некрасов был выпущен на поселение. Если
мы не ошибаемся, он проживал тогда в Каинске, где занимался столярным мастерегвом. И оттуда же он совершил побег по
пути, проложенному ему Бакуниным: вдоль Амура - в Японию, из которой морем - в Америку, откуда уже прямой пуп, в
Европу, а именно в Женеву, которая к тому времени сделалась почти Меккой русской революции. В Швейцарии Некрасов
претерпевал сильную нужду, зарабатывал себе на кусок хлеба случайным рспешторством и писанием журнальных заметок на
английском языке по вопросам, как это ни странно, устройства подводноплавательных снарядов.
Военный врач А. Б. Сивицкий продолжал благое дело служения русскому солдату, которому и посвятил всю свою жизнь.
Будучи уже престарелым человеком, он в качестве госпитального инспектора принимал участие в русско-японской войне.
26 февраля 1905 года, в расположении позиций 5-го Сибирского корпуса, он попал под огонь вражеского пулемета, когда
сделал попытку вместе с адъютантом Мокшанского батальона подпоручиком Н. А. Дмшриевым-Мамоновым перебежать улицу
в Шуалинзе, и смерть обоих наступила мгновенно. По отдании воинских почестей А. Б. Сивицкий был погребен возле
железнодорожной станции Хушитай (Восточно-Китайской дороги), в одной могиле с вышеназванным подпоручиком.
Несколько иначе сложилась судьба Н. М. Ватнина: обладая богатырским здоровьем, бывший сотник в Баязете в конце
прошлою века был уже в оставке с мундиром, но был ли то мундир казачьего генерала - доподлинно неизвестно.
Проживал же он на родине, в казачьей станице, ведя жизнь очень простую, ничем не выделяясь среди своих земляков. Один
из правнуков его, ныне работник Министерства рыбной промышленности, рассказывал авюру, что прадед его скончался в
глубокой старости, до конца своих дней пользуясь всеобщим уважением и почетом в родной станице.
Юнкер А. Г. Евдокимов продолжил занятия в Казанском университете, обещая со временем стать видным специалистом в
микробиологии, тогда еще совсем молодой науке. Однако невеста его, по возвращении из Женевы, была арестована с багажом
нелегальной литературы и сослана в Сибирь. Евдокимов расстался с кафедрой и последовал за невестой в таежную глухомань,
где случайно открыл, по соседству с Алиберовскими, новые графитные прииски и быстро разбогател. Впоследствии.
вернувшись к научной работе. Евдокимов несколько раз добровольно выезжал в холерные и чумные губернии для борьбы с
очагами эпидеми и в 1893 году, находясь проездом в Париже, подверг себя риску, привив себе в Пастеровском институте
вторичную (Second Vaccin) холерную сыворотку. Евдокимов был одним из первых ученых, сразу же и безоговорочно
примкнувших к революции, и в 1924 году, находясь в области Ферганы, где он возглавлял одну из эпидемических экспедиций,
трагически погиб под саблями басмачей...
А. Е. Хвощинская, потеряв в Баязете супруга, оказывается, как замечает один исследователь, потеряла и все свои
сбережения. В другом месте мы наталкиваемся на такое сообщение: "В настоящее время (1885 год) ни выход ее замуж за
майора Беловодского, ни бездетность, дающая больше спокойствия, не могут поправить ее до крайности расстроенного
здоровья...". Как бы го ни было, в 1899 году мы видим Хвощинскую уже проживающей в Петербурге по Дровяному переулку в
доме Меца, на квартире надворного советника инженера путей сообщения барона Ф. Н. фон Клюгенау. Федор Петрович служил
на транспорте и занимался проектированием висячих мостовых конструкций. В этой же квартире они встретили и Великую
Октябрьскую революцию, которая избавила инженера от баронства. Старики перебрались в одну комнату, окна которой
выходили на Пряжку.
Последний мост был построен Клюгенау уже в советское время через речку Полонка, невдалеке от станции Порхов, и
простоял, говорят, до 1943 года, когда был взорван отступавшими немцами. Под старость Федор Петрович полюбил играть на
флейте и пристрастился к коллекционированию театральных афишек, собрание которых он передал потом в один из музеев
страны. Аглая Егоровна давала частные уроки французского языка, а по вечерам делала цветы для дамских шляпок, что
составляло дополнительный ее заработок.
Жизнь стариков была спокойной и, надо полагать, весьма согласной. В чистенькой комнатке их висели два портрета: один -
Жильбера Ромма, пламенный образ которого боготворил Клюгенау, а другой портрет - Андрея Карабанова в блестящем
мундире кавалергарда, которого боготворила когда-то Аглая Егоровна. И когда соседские дети приходили к старикам, то
Хвощинская, чтобы утешить их любопытство, говорила:
- Это, дети, Шарль-Жтоль Ромм - великий монтаньяр и оратор вселенной.
А это... это просто красивый дядя!
Умерли супруги Клюгенау как-то разом, почти не болея, через день или два один после другого, и похоронены они были
рядом на Митрофаньевском кладбище в Ленинграде, по соседству с могилой порядком забытого поэта и критика Аполлона
Григорьева.
И соседи по к
Закладка в соц.сетях
