Жанр: Электронное издание
bayazet
...жки!
Пушки изрыгнули картечь в сторону турок. Второе письмо прилетело около полудня. Офицеры как раз занимались одним
щекотливым и неприятным вопросом, в котором пришлось принять участие и вдове полковника Хвощинского.
- Аглая Егоровна, как это ни прискорбно, но в этом случае надета честь вашего покойного супруга. Только не обижайтесь...
Хаджи-Джамал-бска, казненного нами, - продолжал Штоквиц, - я не имел чести знать близко, но Никита Семенович
рекомендовал его в моем присутствии полковнику Пацевичу, и рекомендовал довольно-таки в восторженных выражениях.
Скажите, пожалуйста, каш супруг всегда точно расплачивался с лазутчиком?
- Сколько я помню, - сказала Аглая, - он почти каждый раз при встрече с лазутчиком давал ему деньги. Однажды ему не
когелось открывать казну, и он попросил несколько золотых из домашних сбережений. Если угодно, я могу поискать в бумагах
Никиты Семеновича какое-либо подтверждение этих выплат.
- Отчетность по этому вопросу, - вступился в разговор Клюгенау, - в бумагах Пацсвича абсолютно отсутствует, и нет даже
намека на денежные отношения с лазутчиком.
- Черт знает что такое! - возмутился Некрасов. - Какая-го ванька-каиновщина, а не гарнизонная служба... Давайте, господа,
не будем погрязать в этом вопросе, - предложил штабс-капитан. - Порочить покойников не стоит, даже и в том случае, если
Пацевич здесь виноват. Скорее всего, Хаджи-Джамал-беку надоело служить даром, и мусульманину, каким он и был,
показалось более удобным служить мусульманству же!..
На этом разрешение спора закончилось, и Штоквиц заметил вошедшего Потресова:
- Вам что, майор?
- Опять стрела, господин комендант.
- Гак отвечайте. Своя голова есть на плечах.
И орудия Баязета ответили.
10
Откуда-то из Персии, переваливая через вершины Араратских высот, плыли медленные и мрачные тучи, отливая по краям
тяжелым свинцовым блеском. Ветер "святого Георгия Просветителя", дунувший с полудня в долину, уже принес с собой
долгожданную свежесть. Пытка людей ожогами солнца кончилась, и впервые за эти дни повеяло прохладой.
- Небо начинает оказывать нам свое покровительство, - сказал Клюгенау. - Только бы ветер не отогнал эти тучи!
Некрасов навестил Штоквица, который мучился желудком, и сказал ему так:
- Мне кажется, посланный вами Дениска Ожогин мог и не дойти, после того, что мы выяснили с лазутчиком...
- Я тоже так думаю, - ответил Штоквиц, ворочаясь на перекрученных в жгут простынях.
- А явления голода и жажды становятся все более зловещи, - продолжал Некрасов.
- Говорите проще, - отозвался комендант в раздражении. - И без того уже ясно: день-два, и мы будем шагать по трупам!
- Да, - закончил Юрий Тимофеевич, - и мне кажется, что только незнание нашего положения в Тифлисе отсрочивает
высылку к нам подмоги из Игдыра... Я думаю, что следовало бы еще раз послать за кордоны охотника!
- Не поймут, - ответил Штоквиц, - сытый голодного никогда не разумел. А впрочем... пусть идут кто хочет, все лишний рот
от котла долой!..
Вызвался идти на этот раз Егорыч, а с ним еще двое земляков его - из одной же станицы Прохладной, и весь день пролежал
казак на балконе, зорким оком бывалого охотника высматривая, как бы лучше выбраться из города, не обмишурясь на турках.
Ватнин не поленился подняться к нему, присел под пулями.
- Балочка там этаконькая, - показал он. - Ты вдоль нес прошмыгнуть старайся. Ежели што, так в саклях заховайся,
повремени малость, а потом задворками дальше иди...
- Гляди-кось, - подсказал ему Егорыч, - вроде значки тысячников турка выставил. Опять табора ихние места меняют.
Да, весь этот день противник снова занимался каким-то странным передвижением своих войск. Турки были всполошены
чем-то, и отряды их, шумно собираясь на площадях, спешили куда-то на север; гурты скота снова угоняли по Ванской дороге.
Ватнин доложил об этом Штоквицу, и тот испугался:
- Боже мой, неужели мы выстрадали здесь напрасно? Неужели они плюнут на Баязет и, оставив нас в тылу, все-таки
двинутся на Кавказ?..
- Не думаю, - ответил сотник. - Хабар такой пошел по гарнизону, будто полковник Шипшев уже занял Караван-сарайский
перевал, и теперь турки в двенадцать тысяч сабель застряла у Тепериза.
- Ширин-сёзляр, - печально улыбнулся Штоквиц, - медовые слова твои, светило казацкой мудрости!.
Ватнин обиделся:
- Да ну вас всех... Не я же придумал это. Хабар такой...
Штоквиц вышел за есаулом, оглядел небо.
- К ночи, может, и грянет, - решил он. - Хорошо бы!..
Ему встретился юнкер Евдокимов, постаревший за эти дни.
Возле губ юноши, когда-то чистых и румяных, теперь пролегла глубокая складка, и казалась она, эта складка, словно
врезанной в лицо юнкера от засохшей в ней грязи.
- Наш Аполлон состарился, - дружелюбно пошутил Штоквиц. - Не хотели бы вы, мой друг, очутиться сейчас в Женеве?
- К черту Женеву! - огрызнулся юнкер. - Если я только выживу, я привезу свою невесту сюда, на эти священные развалины.
- Так ли они священны, как вам кажется? - с сомнением проговорил Штоквиц и вдруг, упав на камни, закружился волчком,
дергая ногой.
- Что с вами?
- Ой! - ответил Штоквиц.
- Вы ранены?
- Ой!..
- Ефрем Иваныч, стойте!
- Ой, ой!..
Только тут Евдокимов заметил, что сапог левой ноги коменданта раскромсан от каблука до носка турецкой пулей, и
Штоквиц вдруг отчетливо заговорил:
- В такую-то их всех... У-у, бандитские рожи!
Юнкер вздохнул с облегчением:
- Слава богу, заматерились. А то ведь я испугался...
Подбежали солдаты, сочувствуя офицер}, дотащили его до госпиталя, где Сивиций встретил коменданта почти весело.
- А-а, - сказал он, глянув на сапог. - Наконец-то и вы ко мне пожаловали. Всех уже перетаскали, один вы скромничали.
Посмотрим, что у вас здесь... Аглая Егоровна, приготовьте праватц и подайте корнцанг!
Турецкая пуля, разорвав каблук прошла вдоль всей ступни и застряла у косточки большого пальца.
- Это больно, - согласился Сивицкии, выковыривая пулю. - Но все-таки лучше в лапу, чем по башке.-. Придется полежать,
господин капитан, в нашем обществе!
- Еще чего! - ответил Штоквиц. - На мне сейчас держится весь гарнизон...
Ножницами Сивицкии остриг ненужную рваную ткань, чтобы обезопасить ранение от гангрены, извлек осколки
раздробленной фаланги.
- А-а-а-а! - заорал Штоквиц от боли, выгибаясь на столе животом кверху.
- Вы что-то хотите сказать? - осведомился Сивицкиий.
- Да, - вяло обмякнул Штоквиц. - Я хотел поблагодарить вас и попросить, чтобы вы дали мне костыль.
Он пренебрег советами врачей отлежаться в лазарете и ушел, неумело выкидывая перед собой костыль, но стал после
ранения еще злее, еще невыносимее.
Солдаты, однако, жалели его.
- Любить-то собаку эту, - говорил Потемкин, - нашему брату не за что. Но мужик он крепчушший, дело знает. Только вот,
братцы, я так думаю, что теперь он не только кулаками, но и костылем драться начнет...
Костыль скоро и правда был пущен в дело: первым попал под его удары какой-то солдат, вырезавший на конюшне из бока
лошади (еще живой лошади) кусок мяса.
Некрасов, не одобряя солдата, вступился за него.
- Страшно смотреть на вас, господин комендант, - сказал он, перехватывая костыль. - Оставьте вы этого кацо... Мы не знаем,
какова может быть мера людского отчаяния! А лошадей надо резать, а не переводить на падаль.
- Вам бы только жрать, - недовольно ответил Штоквиц. - А рассчитываться за павших лошадей придется в Тифлисе мне, не
кому-нибудь. Пусть режут только тех, которые сами готовы вот-вот пасть...
Над их головами вдруг грянул гром.
Оба посмотрели на небо:
- Илья-пророк по своим делам покатил куда-то.
- Хорошо бы, - ответил Некрасов, - чтобы он остановил свою колымагу, как раз над нашей крепостью.
- И брызнул бы! - сказал, подходя к ним, Ватнин. - Хоша бы морсом или квасом...
Тучи, взволнованно клубясь в отдалении, наполнялись дождевой тяжестью, и теперь все зависело от порывов ветра.
- Ну, что там? - спросил Штоквиц у есаула. - Казаки готовы идти?
- Пойдут, как стемнеет, - ответил Ватнин.
- Дойдут ли? - засомневался Некрасов.
- Дойдут, - уверил его есаул. - Егорыч, слышь-ка, даже рубль у меня взаймы взял. Говорит, выпить хочу, как на Игдыр
выберусь...
Я дал ему, пущай чихирнет с голодухи!
Вечер в этот день, благодаря пасмурному небу, наступил раньше обычного, и с первой же темнотой все людские желания,
все помыслы о воде и спасении жизни вдруг стали проявляться еще острее, еще откровеннее. Казематы были наполнены
тяжким горячечным бредом больных солдат, бормотавших о воде, грезящих о воде.
- Ночью сбросите со стены палых лошадей, - приказал Штоквиц. - Оттолкните их подальше, чтобы поменьше заразы.
"В темные ночи, - сохранился такой рассказ, - это было просто, но с наступлением лунных, когда всякая возня вызывала
губительный огонь, приходилось выжидать удобного случая в течение двухтрех дней. Солдаты, несмотря на строгие
запрещения, подползали к начинавшей уже гнить лошади, чтобы либо отрезать кусок мяса, или, распоров лошадиное брюхо,
утолить жажду, высосав из их кишок остатки сохранившейся влаги... Привычные к запаху падали, пропитавшему воздух,
которым они дышали, и воды, которую они пили, они и в мясе разлагавшихся животных не могли найти что-либо
отталкивающее..."
Карабанов как-то поймал за этим занятием своего денщика Тяпаева и, оттащив его за шиворот от падали, не знал, что делать
с ним дальше - избить или пожалеть.
- Как ты можешь? - брезгливо спросил он солдата.
Тот стоял перед ним, покорный и тихий.
- Ты тоже можешь, - ответил он офицеру. - А почему не делаешь так? Помирать не надо...
Егорыч перед уходом из крепости зашел к Карабанову попрощаться, аккуратно - двумя пальцами - положил перед
поручиком кольцо с дорогим камнем.
- - Дениска-то, - пояснил он, - мне его поручил беречь. А оно ведь ваше, я помню. Возьмите себе...
Карабанов вспомнил темную дорогу и быстрый бег коня, как он сорвал с пальца это кольцо в обмен на лошадь, и Аглаю
вспомнил, ее дыхание в потемках коляски, ощутил вкус ее губ на своих губах.
- Не надо, Егорыч, - ответил он, - возьми себе. Будешь жив, так подари его бабе своей: она обалдеет от такого подарка. Ведь,
наверное, не дарил ты своей жене ничего?
- А, куды-ы ей... Я, бывалоча, и последнюю юбку-то у нее отберу да прогуляю. Не видала она от меня никаких подарков.
Зато и я от нее, кроме ругни да бою ухватного, ничего не видывал.
- Вот и подари ей, - сказал Карабанов. - И не будет потом ни "ругни, ни боя ухватного"... А сейчас прощай, брат. Прости,
коли обидел. Служба есть служба, да с такими-то, как вы, без обид не обойдешься. Ты высмотрел, как лучше пройти тебе?..
Да, хорошо высмотрел Егорыч: еще с вечера заметил, что около роты турок спустилось к Зангезуру, и он эту дорогу для себя
сразу отбросил - другим путем повел охотников. Таясь пикетов, прошмыгнули казаки мимо реки, по-пластунски выползли на
другой берег. Один из них икать начал.
- Митяй, чтоб ты сдох, - рассердился Егорыч.
- Не каркай... ик! - ответил Митяй.
В животах казаков булькало, словно в бурдюках. По воде ходить да воды не пить - глупо было бы, а особенно при их
положении.
Оттого-то и нахлебались они воды всласть, и рады были бы не пить больше, но не оторваться никак. Вода тут же дала себя
почувствовать, и один из казаков вскоре совсем некстати присел у плетня.
- Тише ты, - сказал Егорыч, - будто из фальконета сыпешь.
- Не прикажешь, - ответил казак.
Тронулись дальше. На самом выходе из юрода, чтобы обойти костры турецких застав, крались казаки вдоль по самому краю
глубокого оврага. Обрыв под ними был крут, осыпался при каждом шаге, ножны шашек болтались между ног и мешали делать
прыжки.
Наконец потянулся сбоку плетеный забор, и узкий гребень оврага сильно сузился.
Егорыч шел последним.
- Подсоби-ка, - велел он.
Хватился за хворостинку, торчавшую из плетня, но ветка вырвалась, и старый казак полетел вниз. Только успел скрючиться
и голову руками закрыть. Подкинуло его - раз, ударило в спину - два, перевернуло, пришлепнуло чем-то сверху, и он врезался
во что-то затылком. Глянул казак наверх - высоко над ним узкая щель неба.
Дружков-земляков не видать снизу оврага. А тут и кровь пошла из разбитой головы. Шашку подтянул, кинжал поправил,
хотел встать.
- Кардаш... кардаш! - донеслось сверху, и послышалась стрельба, блеснуло огнем, а потом с шумом обрушился лавиной
песок, и два мертвых казака скатились к Егорычу.
- Митяй, Митяй, - тряс он одного: молчит, - Федюнька, а Федь, Федь, Федъ! - И другой молчит. - Убили, сволочи...
Рассвет застал Егорыча уже в горах. Большаков турецких он избегал - крался больше по овражным обочинам. Ручейки
бежали в густой траве, он припадал к ним горькими губами. Позыв на воду был почти болезненный, и чем больше он пил, тем
сильнее хотелось пить. А дикие рези в животе валили его часто в траву, мычал казак от боли, поднимался с трудом.
В одном месте нашел курдскую туфлю и стад пугаться. А горы уже кончались: впереди открывались долины Армении, в
зелени садов дымили аулы, крупными гроздьями точек были разбросаны по зеленым склонам овечьи баранты. Воровато
оглядываясь, вышел Егорыч на дорогу, приник к ней опытным ухом - слушал "сакму".
- Быдто тихо, - различил он и тут увидел свежие следы коня. - Нашенский, казачий!..
Старик заплакал, стоя на коленях перед вдавленным в землю оттиском конского копыта. Подкова была новенькая, по всей
форме российского войска, и, глядя на нес, не грех было и заплакать.
- Нашенская, казачья, - текли по лицу Егорыча слезы...
Впрочем, капитан Штоквиц мог бы и не посылать на этот раз охотников к генералу Тер-Гукасову, ибо в ту же ночь, когда
Егорыч покинул крепость, внутрь цитадели проник игдырский лазутчик.
Это был осетинский урядник, человек с большим достоинством, как и многие из осетин; лохматая папаха на его голове
кудрявилась такими длинными курчавинами шерсти, что никто не мог заглянуть ему в глаза.
- Что принесли? - спросил Штоквиц, когда лазутчика обыскали. - Говорите или выкладывайте. В ваших лохмотьях можно
спрятать что угодно, но найти - не найдешь.
Осетин положил руку на ляжку.
- Здесь хабар, - сказал он. - Генерал писал тебе... Меня резать надо. Режь меня... Хабар будет!
Прихрамывая, он прошел в госпиталь, и Сивицкий положил лазутчика на операционный стол. Осетин спокойно лежал под
светом нескольких ламп, помогал врачу задирать штанину. И ни стона не слышали от него, когда врач стал распарывать наспех
зашитый, еще свежий шрам.
- Дорога плохой, - рассказывал осетин, улыбаясь и поглядывая на Аглаю. - Курд ходит, цыган ходит, жид ходит. А меня не
дают ходить. Восемь курдов резал, пока хабар нес...
Из ляжки лазутчика Сивицкий извлек, спрятанный в разрезе шрама, револьверный патрон, и патрон этот был отнесен
коменданту крепости. Штоквиц вынул из гильзы свернутую в трубочку записку, прочел ее и сказал, радостно хохоча:
- Господа, теперь мы спасены... Слушайте, что пишет нам Арзас Артемьевич:
Одна нога - здесь, другая - там,
а я выступаю из Игдыра к вам
разбить султанских лоботрясов
Всегда ваш - А. Л. Тергукасов.
Одна из стрел с очередным посланием Фаик-паши попала как раз в калмыцкого хана, труп которого, согласно приказанию
Штоквица, с виселицы не снимали, и хан смотрел из петли на свой лагерь, словно страшная угроза для всех, кто еще раз
осмелится предложить гарнизону сложить оружие.
Но Фаик-паша осмеливался делать это. В том, что он делал это весьма часто, чувствовалась какая-то растерянность и
торопливость.
Теперь растерянность Фаик-паши была вполне понятной: на помошь русским приходила сама природа и небеса обещали
извергнуть на крепость ливни спасительного дождя. Торопливость тоже была легко объяснима: отряд генерала Тер-Гукасова
уже выступал из Игдыра. И Фаик-паша чисто русским жестом почесывал у себя в затылке, как это делают и гуяры в
затруднительных случаях.
Штоквиц, стуча по настилу крыши костылем, подошел к виселице и выдернул из груди хана стрелу.
- Все то же, - развернул он свиток послания. - Пустое...
Однако блокада вокруг цитадели была сжата теперь так плотно, что передовые пикеты турок сидели чуть ли не под самыми
стенами крепости. Пальба не умолкала, и застрельщики, лежа возле бойниц,
целый день дышали пороховым дымом. Время от времени бухали орудийные выстрелы, но Потресов сделался скуповат:
одна-две гранаты - и хватит.
- Бомбы кончаются, - говорил он. - Шарохи еще остались, но их тоже беречь надо...
А грозовая туча нависала над сотнями изжаждавшикся ртов, словно гигантский бурдюк, наполненный живительной влагой,
и сотни голов ежеминутно поднимались в тоске к небу:
- Хосподи, хоть бы капнуло.
- Дуй, ветерок, дуй!
- Жа-аланная ты...
Но туча, нависая над заморенным гарнизоном, словно дразнил?
людей, звонко перекатывая по ущельям треск своего грома. Треск этот был сухой, почти не влажный, и Клюгенау огорчился.
- Странно, господа, - сказал он, - что нет таких знаний, которые бы не могли пригодиться в жизни... Вот я сейчас жалею, что
никогда не занимался метеорологией и не могу в точности предсказать - придет спасение или же нет. А если придет, то когда?
- Ночью придет, - хрипло посулил Хренов. - Ждите ночью!
- А ты откуда знаешь, старик?
- Я не знаю, да кости знают. Вам, молодым, и невдомек такое А примета моя верная...
- Что же ты чувствуешь, старик?
- А меня, ваше благородие, с гудёжу шкелетного всегда на выпивку тянет. Сам-то я непьющий, меня от пьянства еще в
молодости на "зеленой улице" излечили. А как загудят кости, так и чихирнуть хочется...
Вечером дождя не было, и гарнизон, истомленный усталостью и ожиданием, разбрелся по закуткам крепости, чтобы дать
себе отдых. Но вши сделались за последние дни страшным бедствием, и - гнусные, алчные - они отбирали сон у людей, словно
сговорившись с турками сделать жизнь защитников Баязета новее невыносимой.
Задымили кое-где костерки. Солдаты, раздетые до пояса, прожаривали над огнем свою одежонку, били "блондинок" огнем.
- Щелкают, черти, - ругался Участкин. - И с чего это животная такая? Когда все хорошо в жизни человека, сыт он и счастлив,
их нету, проклятых. Как только беда, - и они тут как тут!
- "Блондинки" - казнь человеку свыше. Так и в Писании Священном сказано, - заметил кто-то из умников.
Отец Герасим прошпаривал над огнем свои порты, на голого животе его лежал, посверкивая, крест.
- Поври мне тут, - пригрозил он. - Дурак!
- Читал я, батюшка...
- Вши, глупый баран, еще до Писания вошли в состав земно;- фауны, и остатки их. как то полновесно доказано наукой,
найдена были еще на египетских мумиях со времен фараонов. И никакой казни... Просто это проклятые "блондинки" воевать
любят. Им мирного человека не надобно, только дай солдата пососать. Боитесь их, православные!
Затихал гарнизон, пустота наполняла казематы крепости, эхо в гулких переходах сделалось отчетливее и громче. Стоны,
хрипение и бессвяяные выкрики блуждали в темноте, перелетая над спящими...
Карабанов, в ожидании дождя, вылез ночевать на крышу. Расстелил под собой лохматую бурку, посмотрел на притихший
таинственный город с башнями караван-сарая, черневшими вдалеке, и почему-то вдруг пожалел - не себя даже, а турок, точнее
же - турецких женщин.
- Какой это ужас! - сказал он. - Всю-то жизнь взаперти просидеть. Скотину и то пастись выпускают. В гареме-то... Боже ты
мой! А если баба знала до этого свободу, читала, мыслила. Вот бедная, даже любовника не завести ей...
Ватнин подкатил свою кошму поближе к поручику, обнял егс горячей, обжигающей через рубаху рукой.
- А и ходил я по гаремам-то ихним. Молод был, из себя виднущии. Бывало, едешь в седле, пику держишь, сам
подбоченишься, ус крутишь. Всяко бывало... Это ж мне извинительно! Ну а бабы-то и примечают. Мы, кажись, о ту пору под
Карсом стояли. И вот приходит ко мне еврей. Так, мол, и так, объясняет. Не оставьте пылать, мол в одиночку. Дамам отказа
нету. Подрожал в малость от страху да и решил - пойду... Рассказывать дальше, что ли? Спишь?
- Да нет, - отозвался поручик. - Я слушаю...
- Ну вот, значица, - продолжал есаул. - Тишком старуха какая-то вся в черном, провела меня садом. По говору ежели судить,
так из хохлушек она, старуха-то эта... Ну, ладно. Темно. Страшно.
Потом в зал меня вывела, сапоги велела в руках нести. Чтобы не стучали, я так полагаю. Идем. А в зале-то - мамыньки мои,
графинов, графинов... На полу прямо. И воняет чем-то сладкимсладким, ажно сблевать хочется. Видать, турок-то, у которого я
ночевать собрался, богатый был. Я эти графины вовек не забуду..
Ну, идем дале. Двери. Много дверей. Вроде - кельи. В иных две дырки сделаны, и ноги женские торчат. Распухшие ноги,
избитые Это, старушка-то пояснила, наказанные женщины. Их евнухи, проходя, палками по ногам бьют. И тут, Елисеич,
слышу я смех чей-то. А мне уже и не до блуда. Страшно ведь.
Карабанов привскочил на бурке.
- Стой, - сказал он, - кажется, началось.
Над крепостью с грохотом перекатилось что-то тяжелое и звон кое, с мягким стуком упали на крышу первые капли.
- Дождь! - перекрестился Ватнин.
И в черной котловине двора кто-то невидимый заголосил на всю крепость:
- Вставай, братцы, - начина-ается!..
В темноте забухали двери, от топота множества ног содрогнулись пролеты лестниц, помоложе да нетерпеливее - те
выскакивали прямо из окон, крича:
- Давай, давай!..
Начался дождь как-то сразу - почти рывком, словно туча опрокинулась над цитаделью, выплеснув в чаши ее дворов весь
запас своей влаги. Турки открыли суматошную стрельбу, но она уже не могла устрашить людей. Вода барабанила по дну
манерок и ведер, копилась в сапогах и фуражках, се ловили воронками брезентов и лошадиных попон. И, наконец, под
источник живой воды подставлялись просто ладони, в которых бурно отплясывали свой танец тяжелые брызги...
- Давай, - орали вокруг, - давай, давай!
И туча не уставала изливать на людей свою щедрость. Над каждой лужей бились лбами солдаты и казаки. Водостоки уже
были взяты на штурм санитарами: в госпитальные бочки вода, падая с крыши, вонзала свои гремучие длинные бивни. Люди
просто стояли под стенами крепости, и в их посуду вода текла, смывая с фасов серую пыль горных пустынь и перегар пороха.
- Давай, давай!..
Раненых нельзя было удержать в госпитале: кряхтя и стоная, они выползали под дождь, не боясь быть затоптанными в этой
радостной свалке. Они задирали к черному небу изможденные лица и, раскрыв рты, захлебывались - не от обилия воды, нет, -
от счастья. Голоса людей зазвучали свежее, словно умытые этим дождем, и раненые тоже стали кричать:
- Давай, братцы, давай! Лупи нас, дождичек!..
И только одни часовые - "стесненные своей обязанностью", как объясняет очевидец, - не могли принять участия в этом
праздничном торжестве: не покидая постов, они сосали свои рубахи, слизывали капли дождя с лезвия винтовочных штыков...
Дождь продолжался до утра, и утром Штоквиц снова закостылял по крепости, прижимая ко лбу медный пятак.
- Что с вами? - спросил его Сивицкий.
- Да, понимаете ли, капитан: пью я из лужи, как полагается.
Вдруг в темноте кто-то подлетел сбоку, и... как видите, не миновала меня чаша сия! Знать бы только, кто это!
Сивицкий вяло улыбнулся в ответ.
- Вы чем-то огорчены, доктор?
- Огорчен... дождем, - ответил врач. - В госпитале прибавилось за ночь восемнадцать раненых. К тому же эта вода, сами
убедитесь, еще боком вылезет...
Рассвет уже наступил. Но люди, забыв о смертельной опасности, еще рыскали по дворам, пытаясь отыскать в расщелинах
плитняка остатки дождевой воды. Вскоре к восемнадцати раненым прибавилось еще несколько.
"Многие из товарищей, - пишет очевидец, - после удара пулей, только охнув, судорожно вытягивались без жизни, а другие,
возле их тел, продолжали собирать остатки воды..."
- Ефрем Иваныч, - велел Сивицкий, - запретите им это!
Штоквиц распорядился, и жизнь Баязста стала постепенно входить в обычную колею. Начало этого дня выглядело в
крепости не совсем обычно: повсюду варилась конина, булькала в котелках ячменная каша (конечно, крутая), кое-где
ворковали взводныесамоварчики, купленные солдатами еще до похода в складчику.
Однако опасения Сивицкого были не напрасны: излишек воды, пусть даже и чистой, вызвал усиление желудочных
страданий - эпидемия в этот день свалила гарнизон, и спасти людей от болезни было уже немыслимо.
Турки же усилили свой натиск, бомбардируя крепость снарядами и шарохами, и в последующие дни путь к воде был для
гарнизона совсем отрезан.
- Не пройти, - таков был вывод после множества безуспешных попыток.
- Ну и черт с ним! - решил Штоквиц. - И не надо более рисковать. Начнем дохнуть всухомятку...
И наступил двадцать третий день осады...
Более трех недель, почти целый месяц, день за днем, час за часом - под пулями и саблями, в поту и крови, умирая от жажды
в араратском пекле, держались только на одном:
- Выстоять!..
И выстояли - как выстрадали, все двадцать три дня. Но теперь гарнизон медленно умирал. Липкий и тягучий смрад, слабо
дрожа прозрачными струями, нависал над замершей цитаделью, жаркие сквозняки вытягивали из казематов перепрелое
зловоние.
Редко-редко пройдет через двор кто-нибудь из защитников Баязета, держась за стены, - не человек, а лишь жалкая тень
человека, - и снова наступит тишина, только горные голуби, тихо воркуя, еще находят что-то клевать на сонных опустелых
дворах крепости...
Мертвые молчали, живые уже не могли говорить: все было сказано, и лишь изредка безжизненная цитадель грохотала огнем
из своих бойниц. Оторвав голову от земли, словно вспомнив о чем-то важном перед смертью, солдат притягивал к себе
винтовку, стрелял и снова приникал к земле.
Люди еще копошились в казематах - расслабленные, как пустые мешки, страшные от худобы и грязи, изможденные
безводьем, чирьями и дизентерией. Мертвецов уже не убирали, и они лежали иногда тут же, среди живых - удивительно
похожие на живых, только полчища мух гнездились в провалах глазниц.
- Руку, - попросил
...Закладка в соц.сетях
