Жанр: Электронное издание
bayazet
...езни, и
оттого-то эпидемия пока таится по углам...
Среди ночи цитадель огласил нечеловеческий дикий вопль, от которого вздрогнули, казалось, древние безжалостные стены
Баязета:
- Пи-ить хочу-у... Дайте воды, хоть каплю. Погиба-аю!..
В ответ ему цитадель молчала. Только умирающая звезда косо перечеркнула небо в своем стремительном падении.
10
Некрасов понял, что пришла пора убираться восвояси. Никто его не выживал, но кормить стали хуже - давали болтушку из
кислого молока да сухую армянскую мазу, запеченную внутрь лепешек. Аннушка, пожалуй, одна только и навещала его теперь
- штабс-капитан понимал ее смятение, боялся смотреть ей в глаза.
По вечерам мужики-молокане уходили куда-то и возвращались лишь под самое утро, принося на горбах раздутые мешки,
битком набитые таинственной кладью. Некрасов однажды застал их врасплох с этими мешками, когда они делили свою ночную
добычу - солдатские рубахи, рваные штыками, в крови и грязи турецкие куртки, расшитые цветным бисером, мундиры
чиновников и сапоги из русской кожи.
- А мы... вот, - не смутился Савельич. - Разжились по малости... У кого на хлебушко, у кого на огурчик, у кого и так, прости
хосподи...
Некрасову стало противно, и он вышел на завалинку перед домом. Возле хутора, пока он грелся на солнышке, спешились
несколько всадников. Один из них молодой, англичанин, с орденом "Меджидийе" поверх красного мундира, в высоком
турбуше из серого войлока, не спеша слез с лошади. По мусульманскому обычаю он был опоясан кушаком, и кушак этот был
настолько широк, что Некрасов сразу догадался: "ингилиз" весьма в почете у турок.
Взгляд англичанина внимательно и долго изучал Некрасова.
Потом "ингилиз" попросил зачерпнуть ему воды с самой середины колодца. Высоко запрокинув рыжеватую бородку,
англичанин жадно пил из кувшина, поданного ему Некрасовым, и светлые струи срывались из углов его рта.
С благодарностью возвратив кувшин, он вдруг сказал:
- Мы честь имел. Ты уйслуга не будь русский мормон... как это? - райшкольник...
Некрасов понял, что притворяться молоканином глупо, и с полной откровенностью ответил по-английски:
- Вы не ошиблись. Я действительно не раскольник и рад встретиться с цивилизованным человеком!
- Вы не простой солдат, - догадался англичанин. - Каково ваше звание и что с вами?
- Штабс-капитан. Я был посечен ятаганами...
Англичанин оглянулся на своих нукеров-черкесов, посмотрел на развалины Баязета, видневшегося вдали, и рукоятью
нагайки дружески стукнул Некрасова по плеу:
- Иметь доблестных противников всегда приятно, и мне хотелось бы помочь вам. Но по воле королевы я служу под зеленым
знаменем пророка и сейчас могу быть полезным вам только в одном: это выразить вам свое уважение!
- Я принимаю это и надеюсь, что вам не покажется необходимостью арестовывать меня?
Англичанин снова посмотрел на нукеров.
- Я, - тихо сказал он, - не совсем понимаю вас, русских. То, что вы совершаете здесь, в Баязете, - беспримерно, хотя и не
будет подлежать оценке истории. Однако в какую область психологии вы прикажете отнести ваш подвиг - в область высокого
мужества или же отупелого отчаяния?
- Я плохо владею вашим языком, - пояснил Некрасов, - и не могу сейчас подыскать нужное слово. Но по-русски это будет
называться так: "самопожертвование". Это очень трудное слово, сэр, и не старайтесь его повторить.
Англичанин весело рассмеялся, протянув руку:
- Прощайте. Сейчас возможны только два чуда: или Фаик-паша ворвется в Баязет, или же я смогу выговорить это ужасное
русское слово.
В этот день, застряв в горах с тяжелыми пушками, турки велели молоканам впрягать в лафеты орудий молоканских
буйволиц, могучих и холеных, не в пример турецким, и самим тащить эти пушки к осажденной цитадели. Прослышав об этом,
Некрасов умылся, намочил заранее поршни-мачиши, чтобы они сели потом как раз по его ноге.
- Будто покинуть собрался? - спросил Савельич.
- Да, ухожу.
- Опять на убийство потянуло?
- Может, и так, - согласился Некрасов. - Не смотреть же мне из окошка, как вы на своих же земляков погибель тащить
будете!
- Наша вера покорности учит. Держи голову наклонно, а сердце покорно, и греха не будет.
- Долго же ты искал эту веру, Савельич! - обозлился Некрасов. - Не лучше ли сразу чалму на лысину накрутить. Тогда хоть
не даром бы твои буйволицы трудились - динар от султана имел бы!
Савельич построжал лицом и голосом:
- А ты, мил человек, пустыми словами-то не мусорь здеся, в благодати нашей. На твой ум не примерится наша вера, и
шастай куда ни захочешь. Одежонку каку ни на есть возьми, чтобы срамоты не было, и - шастай давай!
Пришел срок взвыть и Аннушке: ой как заголосила тут девка - забилась в притче, слезно, по-русски, по-бабьи:
- Ой, лишенько мое накатило... Да как же я без тебя-то завтра хлебушка откушу... Оставь по себе хоть следочек махонький!
Савельич схватил ее за косы, выволок в сени:
- Цыц, дура-а!.. А ты, мил человек, и просить будешь - так не оставлю тебя. Чтобы на девке моей порухи такой не было!
Выбирай что налезет, хошь сапоги со скрипом на ранте московском надевай - только ухлестывай, родимый!
Он распахнул перед ним сундуки.
Да-а, понаграблено было немало...
- Может, Савельич, - спросил Некрасов, - и с моего плеча сюртучок у тебя завалялся?
Сейчас он не думал о смерти. Громадная толпа турок, цыган и курдов обступила Некрасова, когда он вошел в улицы Баязета,
и его подмывало, бездумно и пьяно, прокричать в эти лица чтонибудь бесшабашное, русское, вроде:
Соловей, соловей,
Птa-ашечка,
Канаре-ечка,
Эх, жалобно поет,
Жалобно поет...
Но его окружили кольцом ятаганов и привели в караван-сарай.
Фаик-паша был человеком легкомысленным, с воображением игривого свойства, как и надлежало быть поэту. Вступив на
улицы Баязета, он ждал от султана Абдулл-Хамида если не доходной должности, то во всяком уж случае почетного титула
сейф-ульмулька, сберегателя покоя Сиятельной Порты.
Но крепость предпочитала выдерживать осаду. После неудачного штурма Фаик-паша от горести перестал красить бороду, а
потом в письмах кизляр-аге, посылая приветы женам, прибавил к своей подписи два новых слова: "неутешный старец...".
Теперь он поджидал от султана последнего подарка - шелковой петли, красиво скрученной из золотистых нитей, на которой
вешаться будет так же приятно, как и на грубой веревке...
Сегодня Фаик-паша с утра занимался тем, что тайно позировал для портрета какому-то еврею, желавшему, вместо гонорара,
дозволения открыть лавочку на майдане. А позировал тайно потому, что иметь свое изображение аллах воспрещает
правоверным. Еврей оказался бездарен в своем искусстве, и его тут же повесили. Потом к паше привели девочек-баязеток,
родители которых погибли. Ему приглянулась одна левантинка или цыганка, это было паше безразлично, лет тринадцати от
роду. Он положил ей в рот кусочек халвы и велел приготовить девочку для сегодняшней ночи.
Потом он разглядывал концы своих туфель, но это занятие вскоре тоже надоело; тогда паша стал откровенно скучать. Его
немного развлекло прибытие Кази-Магомы, который рассказал ему о баснословной дешевизне дров в России, какое
впечатление производят русские кладбища, о том, что русские женщины не боятся среди бела дня купаться в реке.
Узнав о поимке на улицах города русского офицера, Фаик-паша сообразил, какие можно иметь выгоды, если его повесить, -
никаких. Но, чтобы приблизить сдачу крепости, можно этого офицера отпустить в знак добрых милостей на будущее... И,
укрепив себя в этом намерении, Фаик-паша велел привести арестованного Некрасова.
- До тех пор, - начал Фаик-паша, поклонившись, - пока стоит солнце и золотое знамя его освещает небесный стан, до тех пор
будет украшена ваша высокосановитость могуществом. И да наполнится чаша души вашей вином радости и веселья!
Толмач перевел, а Кази-Магома вдруг закричал по-русски:
- Стыдитесь! Вы, которые обладаете четвертой частью всего мира, где же ваши хваленые богатства, если вы залезли в наш
пашалык и цепляетесь за каждый вершок земли, когда не успеваете пахать даже свою землю! Ваша жадность столь велика, что
скоро даже собаки будут плевать вам вслед. Придите сюда хоть с сотнею батальонов, и мы все равно не станем уважать вас!..
Некрасов получил первую зацепку для разговора и решил прижать калужского спекулянта дровами к ногтю. Он сказал:
- Странно!.. Не вы ли, почтенный Казн, будучи в Калуге, умоляли нашего царя позволить вам служить в русской армии хотя
бы прапорщиком?
Кази-Магома отшатнулся назад, пройдясь вдоль стенки на цыпочках мягких чувяков, словно разминая ноги перед танцем.
- Это неправда, - смутился он.
Сын имама был уже в руках, теперь следовало только раздавить его, и Некрасов вежливо закончил:
- Если об этом еще не знает ваш султан, в свите которого вы имеете честь служить, то в России все ваши письма с
выражениями признательности русским генералам переведены на русский язык и представляют весьма занимательное
чтение!..
И без того красное, со следами оспы лицо Фаик-паши побагровело от такого известия: это был хороший козырь в его руках,
но, как следует все запомнив, он смиренно сказал:
- Не будем варить в одном котле и сладкий шербет и луковую похлебку!
Кази-Магома, нервный и быстрый, свел гибкие пальцы на рукояти кинжала и снова закричал:
- Неужели вы, глупцы, продолжаете думать, что мы, растоптав Игдыр, покормив лошадей в Тифлисе и переночевав в
долинах Осетии, вдруг станем батоваться у моря? Нет, у нашего султана, да продлит аллах его дни, еще много славных дел. И
только на берегах Невы он позволит нам расседлать коней!
Некрасов даже не удивился, выстояв под этим бурным ливнем восточной хвастливости, и Фаик-паша ласково добавил:
- Мы так великодушны в своей милости к заблуждениям вашего разума: можете сохранить себе оружие и знамена, оставив
нам только свои пушки.
Юрий Тимофеевич улыбнулся:
- А вот здесь мы не станем спорить. Зачем?.. Располагая в скором времени быть в Санкт-Петербурге, почтенный Казн еще до
Калуги наберет сотни и тысячи пушек. Так стоит ли сейчас ссориться всего лишь из-за трех пушчонок?
- Четырех, - сказал Кази-Магома.
- Трех, - поправил его Некрасов.
Сын Шамиля в возмущении сбросил с себя папаху:
- О-о, подлость кушающих свинину! Ведь только вчера мы видели, как выставили вы четвертую мортиру из окон второго
яруса...
И его отпустили...
Некрасов готов был встретить внутри крепости что угодно, но только не такое... Высохшие черные скелеты, прожженные
солнцем до костей; хрипатые и обросшие космами, покрытые чирьями и вшами, мутноглазные, они тянулись к нему, лаская
его и целуя, - и штабс-капитан почти с ужасом едва узнавал в этих людях своих верных товарищей.
- Милые вы мои, - сказал он. - До чего же вас тут скрючило!
Некрасов не выдержал - заплакал. Тогда баязетцы стали утешать его, и он услышал их смех, даже их шутки, звучавшие для
него сейчас как скрип костей. Это его поразило - они оставались прежними, обгорело все снаружи, но внутри еще жили их
крепкие души, черт побери...
Возвращение штабс-капитана спутало картишки в том удачном пасьянсе, который разложил комендант Штоквиц, и
соперничество офицера, более грамотного и более любимого солдатами, вдруг заставило Ефрема Ивановича передвинуть
своего туза в другую колоду.
Когда они остались одни, капитан сказал Некрасову вполне откровенно, с этакой подкупающей улыбкой:
- Черт вас принес обратно! Что вам на хуторе-то не сиделось?..
Не сердитесь: тут и без вас на каждой клетке по хорошей дамке имеется. Короля, - сказал он про Исмаил-хана, - мы только
что в сортир посадили...
- Ефрем Иваныч, - ответил Некрасов, не обижаясь, - высокие чины в наше время похожи на египетские пирамиды. Их
острых вершин могут достичь лишь два рода живых существ, а именно - орлы и пресмыкающиеся. Я не собираюсь парить, но
отказываюсь и вползать! А потому...
Им помешали своим приходом Ватнин и Клюгенау, а потому Некрасов решил воспользоваться их присутствием, чтобы
сразу поставить точку над "i".
- Сейчас, - сказал он, - важно дело, как говорил покойный Никита Семенович, и позвольте мне, господа, разделить судьбу
гарнизона наравне со всеми. И если вам угодно, любезный Ефрем Иванович, то я согласен подчиняться вашим приказам.
Пришел за делом, а славы не ищу...
Штоквиц натужился, заползал глазами по полу.
- Я, - ответил он, - остаюсь только комендантом.
- Опять шара в тот же угол, - засмеялся Ватнин. - Куды как трудно наследство делить!
- А кто же будет, пардон, иметь власть над нашими телами и душами? - спросил Клюгенау.
- Только комендант, - твердо закончил Штоквиц.
- Придется... мне, - сказал Ватнин и свистнул нагайкой. - Ну, держитесь тогды!..
Ватнин или не Ватнин, но расчет Штоквица и в этой колоде оказался правильным. У этого капитана был какой-то собачий
нюх на все повороты. И даже сейчас, по прошествии множества лет, еще находятся историки, которые приписывают Штоквицу
главную роль в защите Баязета. Очевидно, это происходит потому, что, пытаясь найти истинного начальника гарнизона,
историки его не находят, а потому им остается одно: приписывать все заслуги командования коменданту крепости.
- Ломай! - приказал Ватнин, и эриванцы стали откатывать от ворот крепости каменья, освобождая выход.
Пользуясь некоторым затишьем, люди были собраны во дворе.
Пришли офицеры, под сводами арки расположились музыканты.
Люди давно уже не собирались вместе, оттого словно обрадовались этой давке; повсюду звенело оружие, одалживались
патроны, слышались голоса:
- Ванёк, почто залядал так?
- Блондинка ест...
- Не толчись, шелудивой.
- Братцы, пошто толпимся?
- Приказ, верно, будя...
- Сподобило их приказы писать!
- Глянь-кось, Некрасов идет.
- С ним-то веселее...
- Курлы-курлы, - журавель летит!
- Птица, она вольная...
- Тихо, братцы, говорить будут!..
Ватнин вышел на середину, покрыл всех басом.
- Слухай мою команду! - зычно возвестил он. - Сейчас каждый распахнет свой рот поширшс, чтобы язык видать было, и
пущай подумает о себе без жалости... Ясно, братцы? Тогда расщепляй едалы свои!..
Бренча гигантской шашкой, колотившей его по ногам, есаул быстро обежал ряды людей с торчавшими изо ртов сухими от
жажды языками и снова вышел на середину двора:
- Захлопнуть пасти! Врачебный осмотр закончен. Вывод таков:
все здоровы!
Крепость грянула хохотом, и Ватнин, склонив голову набок, как бы задумался:
- А дело-то вовсе не смешное, ребятушки! Треба вылазку делать, чтобы попугать малость турка... Много, скажу я вам.
умников на свете жительствует. Уж таких умников, будто им в шею по сто голов зараз ввинчено. А коли принять наше
положение во внимание, так умнее нас никого сейчас и нетути. Потому и буду резать правду-матку, как на духу: все равно,
знаю, вас не обманешь...
Притихли.
- Тут по-честному надоть. Кому жисть в копейку, да и та гроша ломаного не стоит, у кого ни матки, ни батьки, ни кола ни
двора, - пусть выходит первым... Никого неволить не станем: в охотку воевать будем!
Люди молчали.
- Молодцы, что не скачете! - похвалил их Ватнин. - Вам сейчас, родимые, помолчать надобно, чтобы подумать. Ведь не всяк
обратно вернется, родину повидает. Скороспелых-то для дела такого нам и не нужно!
Люди застыли: в стенах - беда, за стенами - того хуже. А камни уже летели от ворот, их складывали под руководством
Клюгенау в ровный бруствер.
- Я... пойду! - вдруг решил Андрей Карабанов. - Пусть охотники пристраиваются ко мне, и я поведу их хоть к черту на рога!..
Всего вызвалось идти на смерть сто двадцать восемь человек, включая двух офицеров: Евдокимова и Карабанова. Вынесли
на двор два больших котла с тушеной кониной, дали охотникам последний раз вволю поесть мяса. Вода же была за стеной
крепости, и одна из целей вылазки в том и заключалась, чтобы отбросить турок от реки за майдан и как следует запастись
водой.
Штоквиц тоже взял себе кусок конины. Разрывая зубами пахучее мясо, он сказал:
- Дело лихое, ребята. Когда барабаны ударят дробь, выскакивай разом. Полсотни человек бросайся на мост, руби все живое
напропалую, остальные по Ванской дороге гони турок в хвост и в гриву до старого редута. Один не оставайся, держись у плеча
другого.
Артиллерия вас поддержит...
Лишних со двора разогнали, чтобы не мешались дебушированию войска перед выбеганием из крепости. Офицеры,
влившись в солдатскую толпу, терпеливо объясняли каждому, что делать, если случится то или это, как отступать, кого
слушаться, где лучше всего остановиться, чтобы не потерять головы. Многое тут же менялось в плане вылазки, как совершенно
неприемлемое, явно гибельное для охотников.
Подошел Клюгенау, рукавом смахнул пот с лица.
- Готово, - сказал он. - Ворота свободны...
И все посмотрели на кованую бронзу львов, держащих ворота:
камни были уже отнесены в сторону, образовав редут, за траверсом которого разместились застрельщики, а сквозь щели
арки виднелось небо, и вязкий смрад медленно парил за притворами крепости.
- Барабанщики, сюда! - приказал Штоквиц.
Отец Герасим покадил на охотников душистым ладаном, прочел молитву, но святой водой никого не побрызгал, как
полагалось в таких случаях, и Дениска Ожогин крикнул:
- Выпил воду-то, батюшка?
- А хоша бы и так, - не смутился священник...
- Ну, готовьтесь, люди добрые, - сказал Ватнин и широко перекрестился.
Барабанщики вскинули легкие палочки. Защелкали затворы снайдерок, послышались молитвы, прощальные вскрики,
ругань.
- Передайте Потресову. - велел Штоквиц, - чтобы он, как и договорились, сразу же пустил в дело картечь. Два-три верных
залпа "павильоном"! Он знает...
Охотники, выставив штыки, плотно сгрудились возле арки, готовые броситься на прорыв. Вдоль двора, наискосок от ворот,
высилась прочная стена редута. Ощетиненная дулами винтовок - на тот случай, если турки рискнут ворваться в крепость.
- Пусть войдут, - заметил Ватнин. - Теперь им легче ежа родить против шерсти, чем к воротам сунуться...
Штоквиц махнул рукой:
- Дробь!
Под грохот барабанов, под визг летящей картечи, разбросанной над головами турок пушками Потресова, ворота начали
открываться, и в лицо охотникам пыхнуло жаркой прелью смердящей падали.
Груда трупов, раскисшая и дряблая, облепленная мухами и червями, сдвинулась с места и медленно поползла в
растворенные ворота.
Этого никто не учел.
А барабаны били. И турки уже видели, что ворота открыты Надо бросаться. Кто первый?..
- Давай! - крикнул Дениска. - За мылом!..
Отчаянно бранясь, перемахнули через этот гнусный барьер, с криком "ура" кинулись вон из крепости. В удушливой вони,
зажав рот ладонью, Карабанов выскочил на дорогу, махнул Евдокимову револьвером:
- Прощайте, юноша, мы пошли в город...
Передние пикеты были сбиты шгыками, растоптаны и вмяты в землю окопов.
Покрываемый рыком и гвалтом, лязгом штыков и сабель, ружейный огонь сливался в ровный гул. Карабанов вывел
охотников в путаницу кривых улочек, и бой завязался...
- Сторонись саклей... Куда на площадь?
Началась рубка. Враг силен и проворен. Халат скинет, рукава засучит, в одной рубахе и шапке, вылетает на тебя из окна
сакли:
- Алла! Алла!.. - Над самой головой визжит его шашка.
А тут еще и балконы; виснут они над тобой, и кто-то сверху плеснул на казаков лохань помоев. Мальчишки выбегают, кидая
в тебя каменья. Ну, как? - бить эту мелюзгу, что ли?.. Дикая орда, забывшая убрать кибитки, побывала тут, оставив погань
бандитов, - вот в этом-то городе, где душистый миндаль цветет прямо на гноищах свалок, дрались русские люди.
Дениска выскочил из лавчонки. С конца его шашки текла кровь, из дырявого кармана сыпались инжир и конфеты.
- Сладкого захотелось, - сказал он и снова вломился в свалку, работая поющим на замахе клинком.
Взмыла сигнальная ракета, Карабанов крикнул:
- Отходи, братцы, кто живой... Назад давай!
Пришло время расплачиваться за каждую сажень. Раненые кричали, прося добить их. Что-то липкое и горькое текло по лицу
Карабанова. Фельдшер Ненюков погиб на его глазах, изрубленный в куски, когда, словно наседка крыльями, до последней
минуты закрывал собой раненого.
- Креста на вас нет, варвары! - орал Трехжонный, и поручик видел, что он бьется с плачем: плачет старик и рубит...
Выскочили к фонтану. Залаяли собаки. Разбивая груды горшков, перескочили гончарные ряды. Среди черепков валялись
деньги и патроны. Где револьвер? - неизвестно. Почему в руках винтовка? - тоже не знаю. Ранен я, что ли? - потом
разберемся...
- Отходите, ребята! - командовал Карабанов. - Только не подпускай их к себе.
Юнкер Евдокимов тем временем отводил свой отряд от моста.
Труднее всего пришлось, когда стали проходить через еврейские кварталы, эту мрачную клоаку лачуг из плетеной лозы и
досок, среди которых шныряли, трепеща халатами, перепуганные шейлоки турецкого султана. Раненые падали под огнем и
увязали в жидкой навозной каше. Они захлебывались тут же, их даже не пытались спасать...
- Как вода? - спросил юнкер Евдокимов.
- Хоть баню топи, - ответил ему Потемкин, - только пить-то нельзя: черви уже...
Из оврага турки обдали их, как варом, звонкими "жеребьями", рубленными для пущей раны начетверо - цветком. Раненые
всхрапнули от боли, как запаренные кони, а "жеребья", словно горсти гороха, пронеслись над ними.
- Голубчик, - сказал Штоквиц майору Потресову, - пора прикрывать охотников. Сыпаните по туркам чем-нибудь поострее,
чтобы смирить их ретивость!
- Есть, господин комендант, - отозвался Потресов, рассчитывая на глаз дистанцию. - Сколько будет позволено мне
выпустить шрапнелей, если в парке моем осталось всего сто пятнадцать выстрелов?
- Сообразите сами, - разрешил Штоквиц.
Он спустился к солдатам, выхватил из ножен шашку.
- Прикрыть храбрецов надобно, - сказал капитан. - Кто пойдет со мною? Ну, рискуйте скорее...
На этот раз охотников было хоть отбавляй, и ворота цитадели снова раскрылись. Но турки теперь не дремали: целые тучи из
пуль и фальконетной дроби, визгливо шипя, ворвались под арку, колотя все живое, и Штоквиц повел охотников через тела
павших.
Вылазка заканчивалась, она показала врагу живучую стойкость гарнизона, бурдюки с водой должны были утолить жажду, а
турки, ошеломленные натиском, даже не рискнули ринуться в ворота.
Турки решили отомстить огнем своих горных орудий и откатили их куда-то за гребень горы, чтобы ответный огонь русских
не смог их сразу нащупать.
- Ваше благородие, - сказал Кирюха Постный, - дозвольте мне на минарет слазить.
Увлеченный боем, канонир даже не заикался - весь в напряжении, весь в рассудке и внимании. Потресов отпустил его
высмотреть цель с высоты, и солдат по темной кривой лесенке быстро поднялся на балкон минарета. Тут он схватился за живот
руками и сказал только:
- Ой... Никак и меня, господи Сусе?..
Когда за ним пришли, Кирюха лежал ничком в пыли, среди битых кусков штукатурки, от боли тихо скреб пальцами мусор
вокруг себя и на все вопросы отвечал одно:
- Хосподи Сусе... Хосподи Сусе...
Он был тяжело ранен в живот. И все жалели о нем: кто знает, может быть, этот замухрыжистый парень спас огнем своей
пушки не одну сотню людских жизней?
Потресов ночью пришел навестить его. Снял со своей груди крест и прикрепил его к рубахе Кирюхи.
- Спасибо, сынок, - сказал он и, обтерев пропахшие порохом усы, поцеловал солдата в сухие, по-страдальчески черствые
губы.
В ответ Кирюха разлепил глаза, слабо шепнул:
- Хосподи Сусе... До матки хочу... В деревню ба...
Персы продолжали свою работу, ничем другим не интересуясь, ничего не требуя. Даже по ночам в их, шатре не умолкал
ровный гул и скрябанье железа по камню. Но когда им предложили воды, добытой при вылазке к реке, они брезгливо
отказались: в воде, ставшей за эти дни мутновато-желтой, уже плавали черви...
Сивицкий велел эту воду процеживать через марлю, пропускать через ящик с песком, сдабривать квасцами, уксусной
кислотой, спиртом, нашатырем - чем угодно, только не пить ее в естественном виде. Это исполнялось, конечно, в пределах
госпиталя, но в осажденной крепости были свои законы, законы неистовой, сводящей с ума жажды, и эту воду многие пили как
она есть
- Господин комендант, - обратился врач к Штоквицу. - не желая пугать вас, все-таки предлагаю начать рытье большой
братской могилы в подземелье: скоро будет много покойников. Здесь мы с вами бессильны...
Около трех часов ночи Сивицкий наконец-то мог распрямить спину и отбросить окровавленный корнцанг.
- Фу, - сказал он, - дали вы мне работы с этой вылазкой.
Но санитары вскоре втащили еще одного солдата, участника вылазки. Сильно посеченный ятаганами, он спасся чудом и,
выждав темноты, сам приполз обратно в крепость.
- Эк тебя обтесали, братец, - сказал Сивицкий, срывая со спины солдата кровавые ошметки рубахи.
В своей практике работы на восточных фронтах капитан уже не однажды встречался с такими порезами, почти правильными
и глубокими, сделанными в порыве жестокости.
Аглая не выдержала и отвернулась:
- Какой ужас!
- А вы не морщитесь, - ответил Сивицкий. - Это страшно только смотреть. Ятаган по сравнению с русским штыком - оружие
весьма слабое, и раны заживут очень скоро. А ты, братец, - обратился он к солдату, - видать, хихикал от щекотки, когда на тебе
такой узор выводили?
- Да нет, ваше благородие, - смутился герой, - коли по совести сказать, так я мертвяком прикинулся. Иначе бы мне
несдобровать. Нас-то, лежачих, - сказывал он, морщась от йода, - турки словно капусту мельчали, только в бочку не солили.
Кажись, и не злится басурман, а так себе, знай режет да режет, пока всего в плахты не иссечет.
- Это они умеют, хлебом не корми, - сказал Сивицкий, очищая порезы. - А ты на войну по своей воле пошел или взяли?
- А как же, ваше благородие. Мы яснополянские, по Тульской губернии состоим. Наш барин-то, граф Толстой, уж на что
смиренный человек, а и тот в Сербию хотел пойти. "Вся Россия, - говорил, - тепереча там, ну, значит, и я должон пострадать..."
- Больно? - спросил Сивицкий.
- Прит
...Закладка в соц.сетях
