Жанр: Электронное издание
bayazet
...ерпелось уже. Не так чтобы...
Сивицкий взял операционную иглу - велел солдату отвернуться:
- Лежи смирно. Я тебе вот зад сейчас заштопаю, домой прибежишь с войны - и жена не узнает.
Острые лопатки солдата мелко тряслись:
- Ой, не смешите меня, ваше благородие. Как засмеюсь - так больно...
Китаевский подошел к столу:
- Александр Борисович, я закончу солдата, а вы пройдите к Пацевичу, с ним что-то нехорошее... Кажется...
- Что вам кажется?
- Конец, кажется...
Сивицкий сначала прошел в свою клетушку, отыскал окурок цигарки и с жадностью дососал его до остатка. Что ж, у них
могли быть столкновения по службе, они могли не любить один другого, но сейчас, как врач, он сделал все для спасения жизни
полковника.
Да, полковник умирал.
- Вы что-нибудь хотите? - спросил его Сивицкий.
- Нет, - вразумительно ответил Пацевич. - Мне сейчас хорошо... Я уже близок к истине.
- Но я не Пилат, а вы не Христос, - улыбнулся врач.
- Я... заслужил презрение, - сказал Пацевич. - Так?
- У меня нет презрения к людям, которых я лечу, - ответил Александр Борисович и заботливо поправил на полковнике
одеяло.
Пацевич помолчал, улыбаясь с закрытыми глазами.
- Вы, - неожиданно спросил он, - когда-нибудь бывали на Волыни?
- Был. Да, был.
- Тогда вы знаете... это:
Плыне, Висла, илыне,
По польской краине,
А допуки плыне...
- Да, я помню, - сказал врач, - "Польска не загине...". Я, помню, был еще молод, хотя и тогда мундир сидел на мне
мешковато.
И я помню плошки на улицах, танцы в тесных цукернях и песни юных паненок... Все это было давно, и тогда я был влюблен.
Кажется, единственный раз в жизни!
Он пожал тяжелую руку Пацевича и оставил его.
Смерть встала на караул, торопя время, у изголовья полковника на восходе солнца. Был еше ранний час, и не остывшая за
ночь крепость торжественно молчала. Адам Платонович пожелал видеть своих офицеров, и они, еще заспанные, грязные,
зачумленные, собрались кружком возле умирающего, сняли фуражки.
- И вы, Некрасов? - слабо удивился Пацевич.
- И я...
Первые лучи солнца осветили паутину углов. Где-то за окном, радуясь наступлению дня, чирикнула птица.
- Вот и все, - сказал Пацевич.
Офицеры понурили головы. Ватнин отцепил от пояса фляжку, поднес ее к губам полковника:
- Ваше высокоблагородие, хлебните на дорожку...
- Не надо, - отвел его руку полковник. - Ч е рви!
- Это не вода, ваше высокоблагородие. Малость я тут раздобылся по знакомству. Хлебните с донышка!
Адам Платонович отхлебнул кукурузной араки, внятно сказал:
- Спасибо, сотник, ты добрый человек. И ты понял меня...
Когда будете разбирать мои вещи, возьми что-нибудь для себя на память!
Штоквиц широко зевнул, прикрыв рот ладонью:
- Не будет ли у вас, господин полковник, каких-либо поручений к нашему офицерскому собранию? Католиков среди нас
нету.
и для составления завещания можно пригласить греческого священнослужителя.
Пацевич двинул рукой по одеялу, показывая тем, что ничего этого не надо.
- Господа, - тихо сказал он и открыл глаза, которые глядели на офицеров уже из другого мира. - Господа, я позвал вас, чтобы
сказать последнее... Я знаю, что не был любим вами, но прошу снять с души моей грех... Поверьте, в намерении сдать крепость
я не виноват! Нет, не виноват...
- И очень хорошо, - сказал Ватнин.
Пацевич продолжал, спокойно и ясно:
- Мне так казалось, что я могу спасти гарнизон. Не вините меня, я уже наказан... Может быть, в моей гибели и было ваше
спасение. Не знаю... Я знаю лишь одно - не виноват и не желаю помирать виноватым! Упрекнуть меня в трусости вы тоже не
сможете. Я бы не выскочил тогда на фас, где меня ранили... Под аркою ведь было спокойно... И простите, господа, если я вас
кого-либо обидел...
Карабанов потрогал разбитую вчера голову.
- Пропадешь, - вдруг сказал ему полковник отчетливо.
- Я?
Адам Платонович отвернулся:
- Не целуйте меня, господа. И - прощайте.
Больше он не сказал ни слова и скоро отошел в вечность.
Последним проявлением его жизни был вздох, глубокий и печальный. Штоквиц сложил ему на груди руки. Взяв мертвеца
за виски, он большими пальцами рук привычно закрыл ему глаза.
- Копить покойников не будем, - хмуро объявил капитан офицерам. - А потому похороним его сегодня же...
Из подземелья был извлечен гроб, тот самый образцовый гроб, стоивший тринадцать рублей сорок две копейки. Пацевича
положили в эту новую домовину, обрядив его в новый мундир, под голову сунули солдатскую скатку.
- Кому сообщить? - спросил Потресов.
- Покойник, кажется, ни с кем из родных не переписывался, - ответил Штоквиц. - Пусть родные узнают о его смерти потом
из газетных реляций.
- Может, у покойного были сбережения?
Штоквиц с огорчением ответил:
- К сожалению, никаких сбережений не обнаружено.
Над могилой был сделан залп, но флагов над крепостью не приспускали, чтобы не вводить турок в заблуждение.
- Разойдись! - скомандовал потом Штоквиц, и дело о полковнике Пацевиче поступило в архив.
Вернемся к Пацевичу еще раз, чтобы дорисовать облик этого человека до конца.
Конечно, смерть спасла полковника от дальнейшего позора перед лицом если не военного суда, то перед общественностью
всей России.
Полковник был абсолютно искренен в своем стремлении сдать крепость врагу. Но был он также искренен и в день смерти,
когда говорил офицерам, ч го в намерении сдать крепость он не виноват.
Здесь мы не должны удивляться такой несообразности. Поведение Пацевича всегда было полно противоречий. Так и в этом
случае:
желая спасти людей гарнизона сдачей крепости на милость врага, Адам Платонович совершенно не учел того
обстоятельства, что его благие намерения привели бы русский гарнизон к поголовному уничтожению.
Исходя из этого (и, очевидно, только из этого), некоторые историки, рукоплеща Штоквицу (который, заметим, тоже был за
сдачу крепости врагу), прямо называют Пацевича нехорошим словом: предатель.
Мы не желаем защищать Пацевича, кости которого давно уже сгнили под баязетским замком, однако ради справедливости
считаем нужным выступить против навешивания ярлыков на тех людей, которые оправдаться уже не могут. Пацевич, конечно,
предателем никогда не был. Другое дело, что он был невыносим в своей бездарной самоуверенности, в полном непонимании
русского солдата и той сложной обстановки, которая возникла летом 1877 года в знойных долинах Арарата...
Кажется, что во всем этом была еще одна немаловажная причина, не раз приводившая Пацевича к поступкам, не
поддающимся никакому анализу. Мы говорим здесь о пьянстве Пацевича, и один из исследователей весьма близок к истине,
когда он дает о полковнике такой отзыв: "...нелогичность поступков невольно вынуждает сказать про ту слабость, которой был
подвержен Пацевич и которая мешала ему трезво смотреть на происходившее вокруг него..."
К сожалению, использовать записки Штоквица (или Штоквича)
я не смог, ибо патологические ужасы, описанные им, способны травмировать любого читателя. Тем более всю
ответственность за зверства он перекладывает на курдов. Из записок коменданта процитирую лишь одно высказывание. По его
словам, Пацевич "поддался чувству страха до такой степени, что не мог скрывать его... Пацевич уговаривал меня сдать
крепость. "Все равно, - говорил он, - всех нас перебьют, и крепость будет взята". Об этом же факте говорит и военный историк
генерал К. К. Гейне, первый летописец подвига в Баязете. Наконец, при работе над романом мне помогла москвичка Людмила
Владимировна Алексеева, побочная внучка моей главной героини Аглаи - единственной русской женщины, которая - наравне с
мужчинами! - вынесла все тяготы славного баязетского "сидения". После этого авторского оступления мы снова, читатель,
войдем в дни и ночи бессмертного гарнизона!
...Июнь дождливый. Ханыков кланяется - он жених и в приданое 6epeт подмосковную.
Невеста - Падина Р., ты ее знаешь. Борноволоков и княжна тоже кланяются. Штоффреген говорит, что встречал твое
имя в реляциях. Мы пили за тебя. Цыгане сейчас в "минерашках"
у И. Излера. В "Шато-де-Флер" на Аптекарском канканирует твоя Анюта Ригольбош.
Матильда у Боргезе уже не пляшет. Юсупов ее бросил. Недавно у Юзефовича ее подавали на золотом блюде совершенно
голой. Я напомнил ей о тебе. Она еще не забыла и даже всплакнула. А мазурку сейчас уже не танцуют, находя ее слишком
веселой для военного времени...
Из письма к Карабанову,
отправленного из С.-Петербурга
БЕССМЕРТНЫЙ ГАРНИЗОН
1
Для разбора бумаг, оставшихся после Пацевича, офицеры избрали по жребию двух человек - Ватнина и Клюгенау. Есаул с
инженером с утра засели в комнате, никого к себе не пуская.
Нужное отбирали, а весь хлам тут же сжигался в разведенном камельке.
- Отчетность с лузутчиками совершенно отсутствует, - заметил придирчивый Клюгенау.
- Черт с ними, - сказал Ватнин. - Давай дальше...
В чемодане, заваленном грязным бельем и пустыми бутылками, откопали и зелененькую книжечку генерала Безака,
ставшую уже легендарной. Пацевич не соврал: она действительно оказалась в переплете зеленого цвета, причем на титульном
листе ее стояла даже дарственная надпись самого автора: "Г-ну Пацевичу в знак памяти о стерляди, съеденной 23 августа 1869
года на станции Бузулук в присутствии его высокопревосходительства сенатора К. И. Влахопулова. Признательный за
угощение автор".
Ватнин взял книжицу:
- Читануть, что ли? Дюже покойник хвалил ее...
Клюгенау едва не вскрикнул: в руки ему попал приказ из Тифлиса о последующем производстве Исмаил-хана
Нахичеванского из подполковников в полковники. Приказ был датирован давнишним числом, но уже после отстранения
Хвощинского от должности командира гарнизона. И надо полагать, что Пацевич, достаточно убедившись в слабоумии хана,
решил просто сунуть приказ "под сукно".
- Что делать? - растерялся барон.
Ватнин глазами показал на огонь, пылавший в камельке.
- Хорошо горит, - сказал Ватнин. - Будто в аду!
В руки попалась скромная папка с надписью: "Секретно".
- Постой, постой... Чей это может быть почерк?
- А что там? - спросил Ватнин равнодушно.
Клюгенау как-то сразу осунулся, и вдруг с его языка сорвалось такое ругательство, какое не услышишь и от пьяного казака:
- Это прапорщик Латышев... Жаль, что о покойниках не принято говорить дурно!
- Да что там? Растолкуй хоть...
Это было досье политической слежки за штабс-капитаном Некрасовым; в документах упоминался полковник ВасильевБешенцев,
начальник жандармского управления всего Кавказского округа.
Ватнин вспотел и даже испугался.
- Ты тише, тише, - сказал он. - Давай и это туды же, за полковником вслед... Дело-то тут, вишь ты, какое кляузное! А я ишо
этого гаденыша припекал у себя, по головке гладил.
- Так нельзя, - ответил барон, закрывая папку. - Надо все это тишком передать Юрию Тимофеевичу, чтобы этот
ВасильевБешенцев не явился в его жизни полной неожиданностью.
Когда стемнело, Ватнин навестил Некрасова.
- А я и не знал, - сказал сотник, - что о тебе начальство уже книги пишет... Эвон, почитай-кось!
Некрасов прочел несколько доносов, подшитых в досье, и особенно-то не огорчился.
- Свинство, конечно. Но я уже привык к тому, что в мой огород иногда заглядывают чужие рыла!
Ватнин от души посоветовал:
- Я, конечно, не знаю, как и что там у тебя. А только, Юрий Тимофеевич, брось ты все это... Власть, кака ни есть, она -
власть, и перечить ей не моги: глотку перервут! Вот и с дочкой своей тоже я часто спорил...
Некрасов похлопал сотника по колену:
- Дорогой Назар Минаевич, спасибо. И за то, что выручили, и за... добрый совет от души. Но спорить со мной на эту тему не
стоит.
Ватнин поразмыслил, чем он может помочь хорошему человеку.
Но вопрос был для него слишком сложен, и он решил, что тут не его ума дело.
- Ладно, Тимофеич, ты уж не серчай, что встреваю. Пойду-ка я лучше. Отдыхай с миром...
Он вышел во двор и круто повернул в сторону подземных галерей, привлеченный каким-то шумом. Егорыч, как выяснилось,
ходил за водой, но воды не достал, а притащил в крепость пленного с кляпом во рту, одетого в турецкий мундир, с повязкой
мусульманского полумесяца.
- Что за гусь? - подошел Ватнин.
- Да вот, - пояснил Егорыч, - духами пахнет, будто девка гулящая. А винишко-то во фляжке его - дурное, не приведи бог:
лошаку дай хлебнуть - так он самого губернатора залягает!
- Поставь его, - велел Ватнин и отвел руку назад.
Казак поставил пленного на ноги, и есаул, слабо разбираясь в символике крестов и полумесяцев, тут же треснул чужака по
зубам.
Да так ловко получилось, что тот, залетев в угол, вдруг начал сладко зевать, словно вечер уже наступил, а постель давно
разобрана.
- Ход ют здеся, - буркнул Ватнин, - всякие... Воздух портют!
Случайно подоспел Карабанов: посветил спичкой.
- Это красный крест турецкого султана. А сам он, скорее всего, просвещенный мореплаватель... Послушайте, сэр, - поручик
растолкал пленного, - что привело вас сюда?
Представитель общества "Staffort-Hause" оглядел мрачные своды подземелья, по стенам которого бегали скользкие
мокрицы, надолго остановился взглядом на лице Карабанова, худом и обросшем бородою.
- Вы ошиблись, - ответил он по-английски, - я всего лишь наблюдатель, присланный сюда одной из редакций лондонских
газет... Помогите мне подняться!
Карабанов подал ему руку:
- Значит, вы англичанин?
- Нет, я француз.
Проверили по бумагам - житель Гамбурга.
- Ты не мути, - и Ватнин показал свой кулак.
Под этой угрозой пришлось раскаяться во лжи.
- Видите ли, я... испанец, - ответил вдруг немец по-русски, но с каким-то акцентом. - Родился в Кракове, долго жил в
Выборге, после чего уехал воевать в Мексику.
- А это где? - спросил Ватнин, вытягивая револьвер наружу и внушительно щелкая курком.
Пленный упал на колени.
- Я сказал правду! - крикнул он Карабанову. - Сохраните мне жизнь, и я обещаю скинуть этот мундир. Я сегодня же уеду в
Египет, где меня ждет невеста из богатой семьи алжирских евреев!
Карабанов придержал револьвер в руке есаула.
- Простите, - извинился он, - но я так и не понял, какой же национальности будут ваши дети?
- Очевидно, греческой, ибо моя сестра замужем за фанариотом и зовет меня после свадьбы жить в Афинах.
- А это где? - спросил Ватнин.
- Это уже в Греции, сотник, - пояснил Карабанов. - Он совсем, видать, запутался, этот малый. Черт с ним, нам из его
продажной шкуры даже лаптей не сплести... Пускай ползет куда хочет. Я спать пойду...
Карабанов ушел, и человек Вселенной, над головой которого прошумело столько знамен, быстро юркнул в амбразуру,
поспешно скрываясь в ночи. Егорыч, до этого времени молчавший, нащупал на мушку винтовки его согнутую от страха спину,
и выстрел эхом заблуждал в подземелье.
- Даром я тащил его, што ли? - сказал казак, и Ватнин с ним согласился.
- Так-то, - сказал, - оно и вернее будет...
Прошел есаул в свою клетушку, затеплил фитиль.
Сапоги снимать не стал, подложил под ноги лошадиную попону; старенькая койка заскрипела под его грузным телом.
- Почитаем...
Хвать рукой - а книжицы-то и нету: видать, курят уже, стервецы. Ругаясь, Ватнин поднялся на фас. В слабо освещенном
угловом каземате светился огонек чьей-то цигарки.
- Ты, Дениска? - спросил Ватнин.
- Я, сотник...
Ватнин выдернул из зубов казака цигарку. Высыпал табак, развернул обгоревшую бумажонку. Прочел: "...глазами гляди
весело, отвечай бодро..." Перевернул бумажку с другой стороны:
"...ногу ставь плотно, каблука не жалея..."
Ватнин ткнул бумажкой в нос Дениске:
- Она?
- Мой грех, - сознался казак. - И табачку не стало во что завернуть. А корочку-то мы не скурили. Вот она, ваше благородие,
зелененькая!
Ватнин треснул Дениску по башке переплетом:
- До чего же ты... беспокойный!
.. .Одиннадцатый день осады. За черным окном караван-сарая копошится вертеп, изъязвленный варварством и корыстью,
населенный рабами и тиранами, собаками и нищими. Баязет раскинулся на перепутье пограничных транзитов России, Персии,
Турции, и в эту клоаку, при каждом волнении, сливаются мерзкие накипи трех государств. Россия отряхнула здесь отребья банд
Шамиля, злодейства Аббасов и Надиров выплеснули в лохань Араратской долины гнуснейший фанатизм сектантских раздоров.
Как могильные черви, копошится вся эта сволочь на догнивающем трупе Блистательной Порты, и не спрашивайте больше,
откуда берется чума. Вот из таких трущоб она и расползается с караванами, чтобы дальше развозиться по Европе на кораблях.
Русские недавно вновь показали свое мужество, сделав отчаянную вылазку, от которой Фаик-паша, как стало известно, упал
в длительный обморок - "зульмат", близкий к летаргии, с кровотечением из ушей и носа.
Мы не станем утруждать читателя нашей веселой газеты описанием пыток, когда турки вырезали кинжалом аккуратные
кружочки кожи со спины русских героев, по кускам резали тех раненых, которые имели на рукавах золотые шевроны за
отличную стрельбу. Нет, господа, отбросьте благоуханные восточные романы! Мы уже не верим в Эдем, этот религиозный дом
терпимости, за вход в который платят людскими головами, как не верим и в утонченно-изысканные ласки роскошных девгурий,
этих бескорыстных проституток аллаха, во имя которого Турция совершает дичайшие преступления!..
Шарль Делафон, бойкий корреспондент восьми французских газет, плативших ему по франку за строчку, отбросил перо и
встал.
- Мне недоело писать об этом, - сказал он. - Восток похож на дурную книгу в роскошном переплете. Русские оказались
смелее нас: благородным лезвием этой войны они разрезают те последние страницы, на которые весь мир только в страхе
закрывал глаза!
Шарль Делафон достал из ледоделательной машины тонкую пластинку прозрачного льда, с хрустом разгрыз се на молодых
зубах.
- Будри опять рыщет у стен крепости? - спросил он.
- Я не знаю, где он рыщет, но я знаю другое: служа прессе, нельзя быть заодно и шпионом, - ответил ему рыжебородый
Диего Хуарец, испанский художник, оратор, журналист, гарибальдиец и демократ, в прошлом матрос чайного клипера.
Миссис Уоррен, в прическе которой "букль д'амур", несмотря на адскую жару, держались весьма исправно, решила
защитить графа де Будри:
- Он, бедный, так много потерял на лигатуре турецкого золота, что маленькое любопытство в пользу Фаик-паши будет
вполне простительно. Как угодно, господа, но я целиком на стороне турок, которым дарована конституция, а русские
продолжают оставаться варварами. Они плодят завоевателей, словно шампиньоны под навозом: бонапартизм Гурко,
Черняевых и Скобелевых угрожает древней культуре Востока, и священный долг Европы - защитить Турцию от русского
вандализма...
- Это верно, миссис, - мрачно согласился Диего Хуарец, - они конституции не имеют. И душа народа не зависит от формы
правления. Пусть они менее англичан образованны, но зато русские солдаты не вспарывают животов младенцам, как это
делают турки, живущие под сенью юной конституции султана!
- Вы склонны к парадоксам, - заметила Уоррен.
- Скорее - к истине, - закончил художник.
Вошел еще один член европейской колонии, большеголовый анличанин, служивший врачом при лазарете Красного
Полумесяца.
Потерев ладонью розовую лысину, врач налил себе рому.
- Позвольте мне, миссис Уоррен, выпить на этот раз за моих русских коллег, что сидят сейчас в крепости. Я часто думаю, что
представить их трудности так же сложно, как и отличить по моей лысине, кем я был в молодости - брюнетом или блондином!
Он присел к столу, отхлебнул вина.
- Турецкие врачи, - сказал он, - удивительны... Один из моих помощников держал в Эрзеруме кузницу, а другой занимался
контрабандой. Наследие конституции налицо: их "выбрали" на пост эскулапов, и можете послушать, как орет сейчас под их
ножом какой-то правоверный...
Штоквиц с мортусами обошел закоулки крепости, подобрал четырех мертвецов, один из которых по дороге в могилу вдруг
заговорил:
- Братцы, ой, пустите... не надо меня, братцы...
- Стой! - Штоквиц приставил ожившего солдата к стенке. - Держаться можешь, трухлявый? - спросил он.
- Могу, - ответил солдат. - От сухости это, уж не взыщите за хлопоты. Поначалу-то всё круги да круги в глазах, а потом
гулом земля пошла. Икать начал. Совсем не помню себя...
Штоквиц поднес к губам солдата флягу:
- Один глоток... Стой, холера, куда лакаешь? Отпусти зубы... У-у, дорвался до соски! Теперь катись к черту...
Капитан повернулся к мортусам - отупелым от своей обязанности дьяволам в клеенчатых плащах, вонявших хлором.
- А этих, - показал он на трупы, - тащите и сразу же закапывайте. Облейте их известью, чтобы никакой заразы...
Он вызвал к себе Клюгенау:
- Послушайте, барон, вы столь щедры к госпоже Хвощинской, что я советую вам заранее приискать место для своей
усыпальницы.
Говорят, вы отдаете ей свою воду, свой сахар... Я понимаю вас, вы человек благородный. Но поделитесь раз, поделитесь два.
Нельзя же губить себя...
- Зачем вы меня позвали? - спросил Клюгенау.
Штоквиц глянул на инженера и по выражению лица его понял,
что задел ту самую струну, которая напевает о любви.
- Извините меня, барон, - сказал Ефрем Иванович, - это, кажется, не мое дело... А вызвал я вас, чтобы посоветоваться. И вог
о чем... Мой приказ о порядке вылазок за водой едва ли выполним:
люди, вы понимаете сами, хотят пить, а на мой приказ им даже нечем уже плюнуть. Контрабандная доставка воды в
крепость продолжается, несмотря на страшные потери. Спускают людей на веревках с фасов. Лезут к реке во все дырки.
Каждый хочет иметь свой стакан лафиту... Так вот, барон, надо что-то придумать, чтобы поберечь людей на вылазках.
Клюгенау вздернул пуговку своего носа, крепко чихнул.
- Пылища, - заметил он, аккуратно разворачивая громадный платок с набивкой географической карты Европы (такие платки
выпускались тогда для бедных путешественников). - Подумать можно, - добавил барон, сморкаясь в Германию, - что-нибудь да
получится. ..
Скинув сюртюк, барон вместе с пионерами всю ночь копал землю короткими шанцевыми лопатами, среди турецкого
гарнизона замечалось какое-то непонятное передвижение: россыпи фонарных огней, словно горсти светляков в траве,
шевелились вдали, и до цитадели доносились шум множества голосов, ржанье лошадей, скрипы колес и рычание рогов. Потом
кольцо осады задолго до рассвета сомкнулось вокруг Баязета плотнее, затрещали фальконеты и ружья, пришлось пионерам
спешно покинуть траншею.
Штоквиц, как видно, спать в эту ночь совсем не ложился; лицо его, мятое и серое, одутловато растеклось, и обвислые брыли
щек свисали на жесткий воротник мундира.
- Что там? - спросил он Клюгенау.
- Какая-то тревога, - ответил прапорщик. - Турки сдвигают пикеты к цитадели, лупят "жеребьями" из ближних саклей.
Подождем. Может, на рассвете притихнут?..
Вода в эту ночь текла внутрь крепости жалкой струйкой, зато крови людей в ту же ночь пролилось из-за этой воды немало.
Избегая часовых, поставленных возле холма, охотники (чаще всего казаки или артиллеристы) на веревках спускались со стен
крепости, и редкие счастливцы сумели вернуться обратно. А ведь были в гарнизоне и такие люди, которым не хватало смелости
на риск, и эти люди совсем не имели воды: день, два, а то и все три дня.
Некоторые из них вымаливали себе хоть каплю.
- Ну, дай, баток! Лизну только... Ей-ей, не будут пить, лизну только...
Другие мрачно сидели по казематам. Иные тихо всхлипывали.
У таких людей, не видевших воды уже несколько дней, со временем появлялась отвага, граничащая с безумием. В припадке
исступления от жажды они иногда срывались со стен крепости, и для них уже не существовало ни пуль, ни ятаганов - они
видели только воду, которую бы пить и пить...
Штоквиц стиснул плечо Клюгенау пальцами, шепнул:
- Еще пятеро... За одну ночь. Поняли?
Федор Петрович молча кивнул, и комендант добавил:
- Дальше так нельзя. Надо собирать охотников для вылазки, чтобы достать воды.
Партия быстро составилась. Штоквиц выгнал из нее одного фейерверк ера и ефрейтора Участкина.
- Иди отсюда, - сказал капитан, - ты не рядовой!
- Ваше благородие, дозвольте?
- Не дозволю. И так всех унтеров повыбило!
- Выходит, унтерам и пить не надо?
- Принесут другие - попьешь.
- Да, они принесут. Донышко от ведра. Дождешься...
Светало. Штоквиц осмотрел в бинокль окрестности.
- Кажется, тихо, - сказал он. - Можно трогаться...
Под визг случайных пуль охотники спустились к реке. Сотни глаз, ослепленных завистью, наблюдали за тем, как они
сначала напились сами, потом набрали воду в бурдюки и кувшины. Потемкин поучал молоденького солдата:
- Наклони кувшин-то, чтобы не булькало...
Но в эту ночь турки были особенно настороженны: едва охотники тронулись от реки, как из ближайших развалин и ям по
ним ударили залпом. Молоденький солдат, тащивший впереди Потемкина кувшин, скатился по камням с простреленной
головой, и за ним посыпались черепки разбитого кувшина.
- Ой ли? - сказал Потемкин, и кто-то пихнул его сзади:
- Твоя очередь! - Это был Дениска Ожогин.
Потемкин, оглядевшись, пропустил его впереди себя:
- Сам скачи, а я не дурак...
На этот раз Дениска подозрительно долго крестился, примеривался рвануться дальше.
- Подсоби бурдюк вскинуть, - попросил он и, присев к самой земле, словно отплясывая вприсядку, скрылся под зыканье
пуль между саклями.
- Везучий, дьявол, - позавидовал ему другой казак, постарше, с тряпицей на глазу, и успел пробежать лишь несколько
шагов.
- Наповал, - задышал кто-то в затылок Потемкину. - Подвинься-ка, дядя; теперь я счастья попытаю...
Потемкин, повинуясь чутью, рванулся из лощины. Как треснет тут что-то над ним, и кувшин, который он тащил на плече,
разлетелся от пули вдребезги. Рубашка и штаны сразу прилипли к телу, а из крепости ему кричали:
- Воду! Не бросай воду... Бурдюк прихвати!..
Лежал казак с тряпицей на глазу, прижав к себе, словно ребенка, разбухший бурдюк с водой. Потемкин на бегу рванул его к
себе - не отдает. Рванул еще раз - держит мертвяк.
- Тащи, тащи! - орали с фасов.
Тут уже не до пуль было: свистят - ну и пусть
...Закладка в соц.сетях
