Жанр: Электронное издание
bayazet
...хлебал большими глотками. Темный, как деготь, чихирь двумя струйками бежал из углов его рта по
мясистому подбородку.
- Эк, хорошо! - крякнул он, и бестрепетная рука Исмаил-хана снова наполнила стакан. - Очень даже хорошо, - повтворил
Пацевич, - просто гениальный был человек, кто чихирь этот выдумал!
Взять с собою бутылку вина Пацевич, однако, отказался.
- Лучше уж я забегу вечерком да еще выпью. А то, не дай бог, солдатики подумают, что я водичку тащу... И без того
благодарю вас, сиятельный хан. И не сомневайтесь: при ваших достоинствах вы несомненно будете в свите его величества.
- В конвое, - снова поправил его Исмаил-хан.
- Ну, это безразлично. - Адам Платонович вышел во двор, где встретил Евдокимова. - Эй, юноша! Вы случайно не видели
Хаджи-Джамал-бека?
- Нет, господин полковник, сегодня не видел. Очевидно, он уже выбрался из крепости в город.
Шалая пуля, секанув по стене здания, вдребезги разнесла разноцветный узор стекол над самой головой Пацевича, и
полковник обеспокоенно сказал:
- У, черт! Никак, в меня с майдана прицелились?
Тут внимание Пацевича привлек появившийся во дворе священник. Отец Герасим рясу еще вчера скинул - натянул взамен
рубаху солдатскую. Сапоги для легкости тоже снял - босиком-то он прытким был. В таком-то вот виде, придерживая на груди
распятие, он и попался на глаза Адаму Платоновичу.
- А-а, божий человек, - словно обрадовался Пацевич, - ты что же это, духом святым вчера от батальона отстал?
Отец Герасим остановился, по-мужицки умное лицо его, корявое и широкое, было исполнено какого-то внутреннего
достоинства и даже гордости.
- Не духом святым, господин полковник, - спокойно ответил он. - А уж если правду сказать, так ногами спасался. И с собою
еще человек пяток из гибели вывел. А за батальон я не в ответе.
- Ну, ладно, ладно. Иди, святоша.
- А вот и не пойду! - вдруг заартачился отец Герасим. - Вот сяду здесь и буду сидеть. Пущай турки по мне патроны свои
переводят.
- Ты глуп, батька, - обозлился Пацевич.
- Да уж чья бы корова мычала, а твоя бы лучше молчала!
Майор Потресов, издали наблюдавший за этой сценой, вот-вот грозившей обернуться в брань или, того лучше, в кулачную
потасовку, подошел к священнику и, толкая его в спину, заставил уйти со двора:
- Идите, отец Герасим, с миром. Нехорошо эдак-то получается.
Тут и без ваших скандалов тошно... Идите своей дорогой!
Священник послушался артиллериста и, не возражая больше, спустился в подземелье усыпальницы.
- Мается? - шепотком спросил он у часовых.
Те кивнули в ответ:
- Молчит баба. Быдто закаменела...
В подземелье Баязета, раскинутая на каменных плитах, высилась палатка полковой канцелярии, изнутри которой сочился
слабый рассеянный свет, и возле нее застыли в карауле солдаты-хоперцы.
Отец Герасим, неслышно ступая босыми пятками по влажному полу, подошел ближе, заглянул.
- Успокоился, сердешный...
Хвощинский лежал на солдатской шинели, под затылок ему был подсунут туго набитый ранец. В жилистых руках мертвеца,
оплывая воском на бледные пальцы, теплилась тоненькая свечечка.
Хвощинская сидела перед телом покойного, стянув на своей груди сжатые в руках концы старенькой шали.
Она не плакала.
- А ты и пореви, - посоветовал отец Герасим. - Дело-то ведь житейское...
Решительно взяв женщину за плечи, священник поднял Аглаю, сказал добродушно:
- Да ступай-ка ты отседова. Не век же сидеть...
Добрый мужик провел ее в киоск, где на столе стоял стакан с водой, принесенный Дениской Ожогиным.
- На-ка вот, попей лучше...
Аглая жадно выпила воду, подошла к тахте и ничком зарылась лицом в подушки.
- Что мне? - сказала она. - Зачем мне теперь?..
Плечи у нее вдруг дрогнули.
- Ну, вот, - сказал отец Герасим успокоенно, - ты, девонька, поплачь. Это не беда, слеза боль-то оттянет...
Посидев немного и повздыхав, священник вскоре ушел. Аглая кликнула денщика.
- Принеси умыться, - велела она.
Солдат посмотрел на нее сумасшедшими глазами.
- А-а-а, теперь понимаю, - догадалась Хвощинская. - Ну что ж. Тогда позови ко мне барона Клюгенау. Или - нет, нет,
постой: позови поручика Карабанова. Скажи, что прошу его зайти.
Андрей скоро пришел, серый от пыли, постаревший за эти дни.
Глаза его слезились от усталости.
- Вот, - сказал он и протянул письмо.
Аглая положила конверт на стол нетронутым.
- Ты, конечно, прочел его?
- Нет.
- А если правду?
- Да...
- Тогда иди, - разрешила она.
Карабанов остался.
- Я не умею утешать. Однако...
- Он был лучше тебя. - вздохнула Аглая.
- Не забывай, что он был лучше и тебя тоже.
- Об этом можно только помнить...
Андрей в смущении потеребил темляк шашки:
- Скажи: за что ты меня сейчас ненавидишь?
- За убийство. Разве ты не догадываешься?
- За убийство... кого?
- Моего мужа. Полковника Хвощинского.
- Я не убивал его.
- Ты убил не только его. Я далека сейчас от наивностей.
- Что это значит?
- Вчерашний день, эта дурацкая рекогносцировка, - ее не было бы, если бы только ты отбросил свою гордость. Но - не-ет, где
же тебе!
Карабанов повернулся к дверям:
- Мне, пожалуй, действительно лучше уйти...
Хвощинский писал жене:
...Я получал тогда 20 рублей жалованья, и половину его отдавал солдатам, как и положено русскому офицеру, если вопросы
чести для него дороже своей особы. Прости, Аглаюшка, что я здесь говорю о своей первой жене, но сейчас, накануне боя, мне
все позволено. Мы кочевали с гарнизоном по нищим еврейским местечкам в Подолии и на Волыни. В грязных избах она рожала
мне детей, и они, бедняжки, умирали, как цыганята на телегах, не в силах выжить. Я любил свою первую жену, хотя, как мне
кажется, тебя люблю незаслуженно больше.
Мне всегда было утешительно думать, что я могу дать тебе если не первую страсть, то все то, чего я не мог дать своей
первой жене. Я надеялся после этой войны выйти в отставку, получив генеральский мундир с пенсионом, мы - казалось мне -
купим где-нибудь хуторок, заживем тихо и благополучно. Но он, этот господин, о котором ты сама призналась мне накануне
нашей свадьбы, он снова появился в твоей судьбе. Я знаю, ты его любишь снова, и благодарен тебе хотя бы за то, что вы оба
обезопасили меня от сплетен на мою седую голову. Я ничего не могу сказать тебе дурного об этом господине, все счастье
которого лишь в том, что он моложе меня, но я умоляю тебя об одном: если меня не станет, ради всех святых, не становись
его женою...
- Этого уже не случится! - И госпожа Хвощинская сложила письмо по тем же складкам, по каким оно было сложено им, еще
живым и любящим, в тот страшный день рекогносцировки.
3
Очевидно, турки решили переждать полуденную жару. Но вот уже ветер "святого Георгия Просветителя" (ветер капризный,
но благодатный) спустился откуда-то с горных вершин, и над Араратской долиной повеяло едва ощутимой прохладой.
Старик Хренов снял с лысины мятую фуражонку, приставил ко лбу корявые пальцы, чтобы перекреститься:
- Слава-те, хоспо...
Но воздух вздрогнул от скрипучего рева - затрубили воины в буйволовы рога, с минаретов завопили фанатичные шейхи, и
старый гренадер едва успел добежать до укрытия, - на цитадель Баязета обрушился огненный смерч.
- Господин полковник, - доложил Штоквиц, - турки ведут огонь со свех сторон... Даже старухи бьют из армянского города!
Пацевич запустил руку под отворот мундира, долго не мог нащупать биение сердца.
- Ну, а что я могу сделать? - спросил он хрипло. - Скажите солдатам, чтобы не подставляли лбов под пули. Это единственное,
что я могу им посоветовать.
Штоквиц, пожав плечами, ушел. Полковник вынул из кобуры громадный "бульдог" - "семейный", как он называл его в
минуты добродушия, и пальцем повернул тяжелый барабан, считая головки патронов. Их было тринадцать, и от этого
скверного числа ему стало не по себе.
Штоквиц приготовил плевок еще при полковнике, но там выплюнуть его не решился и плюнул только во дворе.
- Тьфу! - сказал он. - Старая тряпка... пьяница! Опять где-то нализался!
Кто-то налетел на него сбоку, схватил в охапку и вкинул под укрытие арки. Это был Карабанов.
- Вы... что? - сказал он, не в силах отдышаться. - Вы разве не видите, какой огонь! Вас же убили бы...
Турки усилили стрельбу, и стоны раненых потонули в барабанной стукотне выстрелов, в режущем уши пулевом свисте.
Бело-розовые стены крепости быстро-быстро - почти на глазах людей - покрывались оспенной рябью под частыми ударами
сотен и тысяч пуль. Ржали у коновязи напуганные лошади, отлетали карнизы окон, звенели стекла, в воздухе висла мучнистая
пыль штукатурки.
- Ну, спасибо вам, коли так, - ответил Штоквиц.
Снова запели рога, и грохот стрельбы неожиданно оборвался.
Казаки разом оживленно заговорили, высовываясь наружу, чтобы посмотреть вокруг - нет ли противу них какой-нибудь
пакости?
Ватнин тоже поднялся во весь могучий рост, прошел над пропастью стены, спрашивая:
- Признавайтесь, казаки: кто из вас обмишурился? Кого и в какое место?..
Казаки уже наловчились прятаться от пуль, и раненых среди них не было. Назар Минаевич, довольный этим, потянулся до
хруста в костях и ударом сапога скинул со стены фаса раскромсанное пулями ведро.
- Сейчас бы нам, братцы, - мечтательно сказал он, - хорошо бы пива сюда станишного. Бочонок бы! А?.. Или, куды ни шло,
квасу смородинового.
Егорыч, слюнявя цигарку, сожмурился конопатым лицом:
- Это ты к чему, сотник?
- Это я так, - смутился есаул, - для разговору больше...
Ватнин поднес к глазам старенький, за два пуда овса на майдане выменянный, французский бинокль. С высоты фаса было
видно, как редифы, обученные британскими инструкторами, рыли траншеи:
земля взлетала с их лопат высоко над бруствером, и штуцерный огонь грозил стать особенно плотным и опасным.
- Турки-то, - буркнул Ватнин, опуская бинокль, - тоже мух ноздрями не ловят. По всем правилам траншей ведут...
Дениска грянул по туркам метким выстрелом и, дурачась, положил винтовку около себя, целуя ее в пятку приклада:
- Ух, и разлюбезная же ты моя! Всем хороша ты, милая, только вот спать с тобою нельзя, как с девкой.
Егорыч покурил еще, пока цигарка не стала обжигать ему пальцы, и тогда передал огарыш Дениске:
- На, потяни... Не сносить тебе головы, парень. Шибко озорной ты, за тебя и девка не пойдет никакая. А даром-то, попустому,
ты не дразни турка. Иначе он покою тебе не даст!
- Эва! - огрызнулся Дениска. - Да што он мне - приятель какой? Я с ним, кровососом, на одном-то лужке и по нужде не
присяду. Мне с ним детей не крестить!
- А вот и крестный отец идет! - вдруг засмеялся вахмистр Трехжонный. - Смотри-ка, станишные, турки нашего маркитанта
Мамуку гонят!
Действительно, со стороны Ванской дороги показалась странная процессия, во главе которой, махая белой тряпкой, шел
Саркиз Ага-Мамуков; его сопровождали два здоровенных курда в красных рубахах и сухопарый англичанин в длиннополом
сюртуке с повязкой Красного Полумесяца на рукаве.
- Погодь стрелять! - предупредил Ватнин. - А ну, эй ты, дуй до его высокоблагородия. Скажи - типутаты жалуют.
Посмотреть парламентеров вылезли на стену переднего фаса немало солдат. Вскоре прибежал по-злому взволнованный
Штоквиц.
- Эй! - с ходу заорал он. - Убирайтесь ко всем собакам!.. Вы уже перебили наших раненых, а потому нам с вами говорить
теперь не о чем. И ваших предложений, какие бы они ни были, мы не принимаем.
Снизу послышался голос Ага-Мамукова: от имени Фаик-паши русскому гарнизону предлагалось сложить оружие и
поселиться всем вместе в одном из кварталов города, который будет очищен специально для размещения крепостного
гарнизона.
В ответ солдаты и казаки рявкнули дружным хохотом:
- Эй ты, кишмиш базарный! Иди сюда ближе, мы с тебя патрет сымать будем. Какой ты есть, в рамочке повесим...
- Цто, цто? - донеслось снизу. - Я цовсем уже больная, никак не слышу...
- А ты вот подгребай сюда, рвань султанская! Мы тебе сухари вспомним, куркуль собачий!
Один из курдов вдруг подбежал к самым воротам крепости и, размахивая широким ятаганом, в гневе закричал, что завтра он
будет уже внутри цитадели и вот так (он показал - как) отрежет голову Назар-паше.
- Секим, гяур, секим! - кричал он, приплясывая и тыча ятаганом на Ватнина, богатырская фигура которого резко выделялась
среди других.
Тут не вытерпел Дениска Ожогин и, расстегнув поясок, справил нужду с высоты прямо на парламентеров.
"Переговоры" (если только можно назвать переговорами эту скандальную перебранку) были уже закончены, когда Пацевич
второпях выбрался на стенку переднего фаса.
- Батенька вы мой! - плачуще накинулся полковник на Штоквица. - Ну что же вы, голубчик, наделали?.. Без ножа всех
режете. Надо ведь было встретить делегацию согласно церемониалу, по всем законным правилам, как это указано...
- В зелененькой книжечке генерала Безака? - перебил его мрачный Штоквиц. - Вы можете презирать меня, полковник, но я
люблю переплеты черного цвета. Чем же я вас зарезал?
- Господи! Да ведь надо было узнать об условиях, - подсказал ему Адам Платонович, воровато оглянувшись.
- Условиях... каких условиях? - спросил Штоквиц, нарочито повышая голос, чтобы его могли слышать солдаты. - Условия
могут быть только при сдаче крепости на милость победителя. А при том, что мы сдавать крепость не собираемся, то и условий
никаких, по-моему, быть не может!
- Да. Все это так... Однако же я думал, что... Да и вы, конечно, не станете возражать. Впрочем... - Пацевич окончательно
заблудился в словах и, безнадежно плюнув, побрел обратно к лестнице.
В узком проходе арки, возле фонтана, он поймал Карабанова и, придержав его за пуговицу, с чувством поделился:
- Сейчас, наверное, только один вы поймете меня, поручик. Это не гарнизон осажденной крепости, а... простите, какой-то
кабак!
- Что ж, - отозвался Андрей вяло и безразлично. - Кабаки тоже бывают хорошие. Все зависит лишь от кабатчика.
Карабанов вышмыгнул из-под арки. Хотел направиться в конюшни, чтобы хоть погладить морду своего любимца Лорда,
непоенного со вчерашнего дня, но тут послышался тонкий ноющий свист. Потом шипение, и вот уже что-то круглое, окутанное
сизой вонью, тяжело шлепнулось рядом с ним и, бешено крутясь и подпрыгивая, с дребезжанием покатилось по земле.
- Ядро! - крикнули рядом с ним, и тут же второй снаряд разнес патронный ящик; третья бомба упала где-то на переднем
дворе, откуда послышался почти радостный возглас: - Пацевича убило!..
Карабанов, выждав передышку в стрельбе, кинулся на фонтанный двор:
- Где? Что с полковником?
Адам Платонович был здесь же, под аркой. Он стоял на корточках, и задняя часть его штанов слегка дымилась. Карабанов
стал уговаривать Пацевича идти в госпиталь:
- Вы же ранены... К чему такая самоотверженность?
Пацевич, растерянный и бледный, стряхнул искры со штанов.
- Вы думаете, я ранен? - обалдело спросил он.
Откуда-то сбоку уже появились носилки, и Пацевича с необычайной заботливостью стали укладывать на кусок грязной,
забрызганной кровью парусины.
- Несите осторожней, - напутствовал Карабанов санитаров.
Но, очевидно, полковник понял, что от него хотят просто избавиться, и, как следует ощупав себя, вдруг разразился в ответ
похабной руганью:
- Идите вы все... Вам бы только... Прочь пошли!
Турки снова начали обстрел крепости. Передвигаться стало весьма опасно. Особенно трудно было перебегать из одного
двора в другой, и госпиталь Баязета в первый же день осады значительно пополнился ранеными. Фельдшера Ненюкова
Сивицкий поставил только на извлечение пуль, и за несколько часов работы тот извлек уже тридцать четыре пули, начиная от
патронных и кончая просто кусками насеченного топором свинца.
Китаевский занимался большей частью лечением рубленых и резаных ран, а также ампутированием гангренозных
конечностей.
Самые же серьезные операции проделывал капитан Сивицкий - в пропитанном кровью балахоне, засучив рукава, охрипший
от приказов и ругани, едва не падая от усталости, капитан проводил сейчас семнадцатую - самую страшную - операцию за этот
день. На его столе, придавленный двумя дюжими санитарами, лежал молоденький милиционер-грузин: пуля прошла между
челюстями, и он теперь не мог закрыть рта, из которого торчал разбухший, обезображенный язык.
Когда операция закончилась, мычащего от боли и страха грузина оттащили в сторону, а Сивицкому выпала первая минута
отдыха.
Александр Борисович выбрался на свежий воздух, но Клюгенау, появившись как всегда кстати, не разрешил врачу выходить
на обстреливаемый двор. Он почти силком затолкал врача обратно в душную подворотню лазарета.
- Мне можно, - сказал барон, - и всем другим можно, а вот вам нельзя. Вы сейчас как никогда нужны гарнизону. И прошу
вас - не спорьте...
- Черт с вами, с поэтами, - согласился врач, усаживаясь на ступени. - Вот у меня последняя сигара. Выкурю сейчас ее и не
знаю - что делать дальше. Без табаку я не могу обходиться, хоть тресни.
Они посидели на ступеньках, молча вслушиваясь в нарастающий грохот обстрела.
- Стены выдержат? - спросил Сивицкий.
- Турецкую артиллерию выдержат, - ответил Клюгенау. - Но говорят, что турки сейчас тянут сюда на верблюдах крупповские
пушки. А господин Альфред Крупп шутить не любит.
Мимо них по лестнице проволокли в госпиталь только что раненного конюха. Сивицкий потрогал его пульс, глянул в
полуоткрытый рот парня и махнул рукой:
- Тащите не ко мне, а для отпевания. Он уже не жилец...
Недолго помолчав, Сивицкий сказал:
- Мы обречены делать чудеса. У нас нет даже воды! Я не могу промыть рану. Я вытаскиваю из раны вместе с пулей обрывки
потного и грязного тряпья. Я знаю, что гангрена уже там, она уже сидит, проклятущая, в теле. А я бессилен...
- Ночью у вас будет вода, - подумав, ответил Клюгенау.
- Спасибо. Уж не собираетесь ли вы обратиться к милосердию миссис Уоррен, которая раскинула тридцать коек для турок?
- Нет, - ответил Клюгенау, - я совсем не умею разговаривать с женщинами. Но вода у вас будет. Сегодня же ночью. Ведра
два-три я вам обещаю.
- Ладно. - Сивицкий докурил сигару и поднялся. - Я слышу, кто-то орет. Ему, наверное, приходится сейчас скверно, и мне
надо идти к этому бедняге...
За полдень Сивицкий раздал офицерам по кусочку сахара, капнув на каждую долю мятным эликсиром.
- Господа, - печально произнес он, - вы можете получать от меня каждый вечер по такому вот кусочку сахара, и это,
пожалуй, единственное, что будет отличать ваше довольствие от солдатского.
За стеною крепости шумела река, наводя на мысль о прохладной воде. Погонщики ослов кричали с майдана: "Вайда, вайда!"
Солнце, догорая к вечеру, багровело в расщелине амбразуры. Частые пули залетали в высокие окна и, плющась о стены, падали,
обессиленные, на глиняный пол. Клюгенау, по-детски причмокивая, с аппетитом дососал свой сахар и, машинально глянув в
бойницу, сказал:
- Теперь, уважаемые коллеги, нам разрешается немножко струсить. Я вижу отсюда еще один табор. Это подошли на подмогу
Фаик-паше кочевники!..
Дикое, кочующее по Курдистану племя жило только одним разбоем и грабило оседлых курдов так же варварски, как и
неверных гяуров. Сейчас они, почуяв верную наживу, подошли под стены осажденного Баязета и раскинули свои черные
шатры в зеленеющей изложине гор. Вскоре их жены в платках пунцового шелка, с подвязанными за спиной детишками, уже
зашныряли в гуще майдана, вырывая для себя тряпку понаряднее, кувшин поглубже, бусы поярче, кошму потеплее. И местные
торгаши-хососы не решались спорить с этими надменными и гордыми женами, ибо их грозные мужья были рядом, и торговля
на майдане стала быстро рассасываться.
- Они, видать, пришли издалека и голодны. А потому и нетерпеливы, - заметил Клюгенау. - Их шейхи не пожелают
выжидать, пока мы вымрем от жажды, и завтра, наверное, Фаикпаша решится использовать их горячий пыл!..
- Сколько же всего против нас? - спросил Карабанов.
- Тысяч двенадцать, а то и больше. - ответил Штоквиц не сразу. - Но одни, награбив, уходят, другие въезжают в город с
пустыми возами.
- Господа, - спросил Евдокимов, притворяясь равнодушным, - как вы думаете, сколько еще дней мы сможем выдержать?
- Сколько? - переспросил Карабанов и тут же ответил: - Боюсь, что очень долго! Тер-Гукасов сейчас далеко от нас, а в
Тифлисе думают, что мы пьем чихирь да барышничаем на майдане.
- Но все-таки, - настаивал юнкер, - сколько же: день, два или три?
- Десять! - выкрикнул Клюгенау, неожиданно озлобясь. - Двадцать, тридцать, сорок... сколько угодно! Достаточно единожды
взглянуть на карту, чтобы понять: Баязет - ключ всего Ванского санджака, и Фаик-паша не осмелится перевалить через Агрыдаг,
пока мы дохнем, но не даемся в Баязете. Раскисни хоть на минуту, и тогда вся эта орда, что топчется сейчас перед нами,
неудержимой лавиной хлынет в Армению и тогда будут красить кровью не только крыши!
- Я... готов! - ответил Евдокимов. - Только зачем же так кричать на меня? Двадцать дней или сорок - пусть; жалоб вы от
меня не услышите!..
Стены цитадели вдруг глухо вздрогнули, через амбразуру полыхнуло на людей жарким дневным воздухом, откуда-то сверху
полетели куски штукатурки.
- Прочь от окон! - велели со двора. - Наша батарея теперича вдоль самой стенки гранаты кидает. Сторонись, братцы, уже
половину балкона в реку снесло!..
Штоквиц осторожно выглянул наружу и подивился находчивости Потресова.
- Аи да молодец наш старик! - похвалил он майора. - Выдвинул орудие прямо в простенок редута и сразу сократил мертвый
угол. Полбалкона действительно отшибло, но - вы посмотрите - турки улепетывают из окопов!..
Штоквиц остановил одного солдата, послал на батарею:
- Спроси, кто наводчик? Скажи, что за такую стрельбу "Георгий" ему обеспечен.
Посланный скоро вернулся, широко улыбаясь еще издали:
- Ваше благородие, и посылать меня было ненадобно. Про то все в гарнизоне знают, что лучше Кирюхи Постного нет
канонира!..
Да, это была правда - глаз Кирюха имел некрасивый, с желтоватым зрачком, словно у рыси, но и зоркий; особенно остро
видел он правым - боевым. И больше всего любил он в жизни две вещи:
хрустящие горбушки от хлебных караваев и вот такие горячие моменты, когда вся прислуга повинуется его возгласу:
- Правее станок... ударь вправо! Еще, еще...
- Отскочи! - кричит фейерверкер.
Кирюхино сердце, здоровое сердце крестьянского парня, мерно выстукивает время, надобное для полета снаряда. Часов,
конечно, Кирюхе во всю жизнь не иметь, и считает он секунды лишь ударами своего сердца.
- Шесть, - говорит Кирюха, - приходи, кума, любоваться!
Кто-то пустил по крепости слух, что за отличную стрельбу Пацевич выделил батарейцам полведра воды, и юнкер Евдокимов,
терзаемый жаждой, побрел на задний двор.
Конюхи потерянно бродили вдоль коновязи, старались убрать все ведра, один вид которых приводил животных в
неописуемую ярость. Они били копытами о твердую землю, тихо ржали, стараясь хватить человека губами за платье, чтобы
напомнить о себе: ведь они-то ничего не знали об осаде, и, наверное, им, бедным, казалось, что о них просто забыли эти
двуногие повелители, на которых они так славно трудились...
- Где же майор Потресов? - спросил юнкер.
- А эвон, на батарее...
Евдокимов с удивлением проследил за тем, как странно сегодня ведет себя артиллерист. Старый офицер, обычно такой
скромный и по-солдатски осторожный, сейчас словно решил поиграть со смертью, которая кружилась вокруг него.
Рискуя угодить под глупую пулю, Евдокимов выскочил на середину двора, схватил старого офицера за локоть:
- Николай Сергеич, это ведь никому не нужно. Мы и так знаем о вашей смелости. Уйдемте отсюда, уйдемте...
Потресов обернулся, и лицо у него при этом было каким-то отвлеченным, словно он уже заглянул туда, откуда никто не
возвращался. Сразу как-то сникнув и сильно побледнев, Потресов покорно дал юнкеру увести себя в укрытие. Они прошли в
опустевшую кухню, заваленную черепками битой посуды, и присели на корточки возле обшарпанной грязной стены.
- Зачем вам это? - добавил Евдокимов, жалея старого офицера острой жалостью своей немного наивной души.
Майор жалобно всхлипнул, на добрых глазах его проступили слезы:
- Я уже старый дурак. И вам этого не понять. Только вот беда - пули-то не берут меня, не трогают... А мне - надо! Хотя бы
одну... Молю бога, чтобы не в живот только, тогда мне не выжить. Не для себя надо - для послужного формуляра надобно!
Тогда-то пенсион мне, голубчик, уже выше пойдет. Хоть на старости лет кусок хлеба иметь буду...
Евдокимов, в душе которого сейчас острая жалость боролась с презрением, медленно поднялся, обтирая спиной грязную
стенку.
- Я вам... противен сейчас, да? - понуро спросил Потресов.
Вбежал растрепанный, забрызганный кровью фейерверкер:
- Ваше благородие. Кирюху-то... Кирюху-то нашего!
- Что с ним?
- Кирюху-то, говорю, зараз вранило.
- Он жив?
- Его сюды вот, - чмокнул фейерверкер губами, - прямо аж сюды турчанка поцеловала!..
Раненого канонира втащили под укрытие. Лицо Кирюхи было в крови, бормотал он что-то, хлюпал. Вытерли кровь:
отделался парень сравнительно легко, - пуля прошла под самым его носом, сильно распоров верхнюю губу, еще безусую,
совсем юную.
- Эх, родимый, - пожалел его Потресов, - не уберегся...
Канонир мычанием и жестами показал, чтобы глаза ему не заматывали: он в госпиталь подыхать не пойдет, при батарее
останется. Глаза ему нужны будут - станок правее, станок левее, он это еще сумеет!..
Правдив ли был тот слух о полуведре воды, выданном батарейцам, так и не узнал юнкер Евдокимов, но попросить глоток
воды постеснялся и решил ждать ночи.
- Ночью-то мы, господин юнкер, напьемся водицы, - посулил ему солдат Потемкин. - Только бы ночка потемней выдалась, а
уж там-то мы дорогу найдем!
Восьмой по счету сын поглупевшего от пьянства дьячка из деревни Нижние Сольцы, Корчевского уезда, Тверской
губернии, - как ему страшно сейчас! И он понимает пренебрежительную холодность экзаменаторов, - ведь он сейчас в их глазах
смешной и зарвавшийся выскочка, который с порога мужицкой избы дерзает
...Закладка в соц.сетях
