Жанр: Электронное издание
bayazet
...перестроение, когда весь правый берег ручья уже ощетинился жесткими иглами
винтовочных стволов.
- Быстрее, шевелись! - кричал Евдокимов, настегивая нагайкой по лоснящимся от воды лошадиным крупам. - Давай
наверх...
Коноводы, тащи их... ломай кусты!..
Лошади, вытянувшись телами, прыгали наверх; пустые стремена и брошенные поводья - в этом было что-то неестественное
и жалкое; кобылы трусливо прижимались к коноводам.
И когда весь табун гуртом собрался на равнине, в толпе милиции вспыхнула отчаянная ссора; над папахами повис громкий
гвалт ругани, кто-то выстрелил в небо, и вдруг - один за другим - милиционеры заскочили в седла, нахлестнули коней и
поскакали в сторону синевшего вдали Зангезура, за вершинами которого лежал спасительный Баязет. Это бы еще полбеды; но,
повинуясь чувству стадности, покинутые казаками кони с голосистым ржаньем вдруг тоже ринулись бежать на север - за
милицейским взводом.
- Стой... стой! - заорал Евдокимов, раскидывая руки, но его тут же сшибло с ног напором лошадиных грудей, и он,
перевернувшись раза три через голову, зарылся без движения в душный ковыль. Мимо него стремительно мелькали черные,
рыжие и белые ноги, возле самого лица юнкера крепко молотили землю лошадиные копыта. Потом вся эта лавина - с грохотом
и ржаньем, с храпом и дрожью - прокатилась дальше, и тогда Евдокимов сел.
Ощупал себя. Кажется, жив.
- Боже мой! - сказал юнкер и всхлипнул: из носу у него потекла кровь. - Все пропало... И хурджины. И кони...
Из милиции осталось три осетина - люди большого воинского достоинства - и дядя Вано Чичиашвили, старый грузин в
длинном чекмене до пят. Взъерошенный и страшный, он помог Евдокимову встать на ноги и, грозя кинжалом в сторону
убежавших, сказал:
- Трусливый шакал! Там - мой сын. Он больше нэ сын мнэ.
Ты - мой сын, малчык. Пойдем, кацо... Рубить будэм, рэзать всэх будэм... Вах, будэм!
Когда они выбрались к ручью, юнкер даже не успел доложить поручику о случившемся: прямо на них уже летела, вижжа и
стреляя, дикая турецкая орта. Сверкали ятаганы и сабли, метались над конницей хвостатые пики в лентах, торчал в центре лавы
бунчук. Оскаленные морды лошадей и орущие лица врагов - и все это прет на тебя: держись, казак, атаманом будешь!..
- Tax!.. Tax!.. - прогремели первые выстрелы, и черные полосы порохового угара медленно растаяли над рекой.
- У кого там кишка тонка? - заорал урядник. - Увижу, так морду набью... Команды жди!
Ближе... ближе... ближе...
- Алла... Алла!..
Дениска вытер с лица пот, втоптал в землю окурок.
- Как хошь, ваше благордие, а я стрельну... Гляди-ка! Эвон того, в красной рубахе.
- Ну, если в красной, - неожиданно рассмеялся Карабанов, - тогда бей! Бей все, братцы!.. Началось...
Били в упор, и кони, дрыгая ногами, зарывались мордой в песок. Вышибали из седел на полном скаку, а сзади напирали еще,
и тогда трещали пики, крутились подброшенные щиты. А в этой свалке, в которой ни одна пуля не пропала даром, вертелся
волосатый, словно скальп женщины, турецкий бунчук, и вот бунчук упал совсем, и тогда казацкие выстрелы потонули в стонах
и воплях.
Отхлынули...
В ручье остались мертвые кони, а один башибузук, самый отчаянный, забившись под лошадиное брюхо, все еще хрипел и
махал ятаганом...
Карабанов, выслушав рассказ юнкера, ничего не сказал, только выругался; а когда Евдокимов поднял револьвер, чтобы
добить в ручье янычара "Янычары, как особая каста султанских войск, были вырезаны почти поголовно при султане Махмуде
II еще в 1826 году. Однако слово "янычар" в применении к жестокому и коварному противнику продолжало бытовать в
русской армии и в войне с турками 1877 - 1878 годов", он остановил его руку:
- И без вас обойдется. А нам нужно беречь патроны...
Разгромленные сотни турок спешились и отогнали лошадей в сторону. Казаки наблюдали издалека, как они жадно сосут
вонючее раки, наспех раскуривают трубки, подтягивают пояса, ребром ладоней проводят себе по шее и кричат, показывая,
какой конец ожидает казаков.
Евдокимов сказал:
- Уходить надо, Андрей Елисеевич.
- А куда? - с грустью ухмыльнулся Карабанов. - Попробуй только стронуться: там равнина, и они навалятся всем табором...
Лошадей-то ведь у нас нету... Надо ждать ночи...
- Может, в Персию? - осторожно намекнул юнкер.
- Нельзя. Шкуру свою спасем, зато подведем шаха. А друзей России надо беречь.
- Я... боюсь, - честно признался юнкер.
- В этом вы не оказались оригинальны: я тоже не сгораю сейчас на костре героизма.
Скоро огонь турок сделался настолько ощутим и плотен, что кустарник, росший над обрывом, быстро поредел почти на
глазах, словно чьи-то острые и невидимые ножницы подрезали его ветви.
Казаки самовольно - без команды - открыли ответный огонь; вдоль берега ручья, окутанного дымом выстрелов, слышались
их выкрики:
- Ванюша, тебя куды?
- Плечо, кажись...
- Бей того, а это - мой...
- Братцы, Петьку Узденя порешило, кажись, в голову!
- Кинь сумку его. Патроны кинь.
- Антипка, ты живой?
- Жив покеле.
- Куда ползешь, хвороба?
- А пить хоцца...
Иные смельчаки, невзирая на пули, чтобы сберечь воду в своих флягах, подползали на животе к воде, надолго приникали к
ней воспаленным ртом и, вжимаясь в землю, - задом, как раки, - снова отползали на карачках к своим винтовкам, снова
притирали поудобнее ласковые приклады к своим жестким небритым щекам.
Карабанов заметил, что казаки целятся чрезвычайно долго и тщательно, и тут же вспомнил предупреждение капитана
Некрасова:
прицелы турецких "снайдеров" рассчитаны на тысячу четыреста шагов далее наших.
Он встал.
- Ложитесь! - крикнул Евдокимов. - К чему это?
- Меня не убьют, - сказал Андрей, почему-то вспомнив пророчество Клюгенау. - Во всяком случае сегодня...
Веря в свою звезду, он во весь рост подошел к Егорычу: тот поднял к офицеру лицо, источенное оспой и продымленное
порохом.
- В кого бьешь, конопатый? - спросил Андрей, ложась рядом с опытным казаком.
- А эвон, ваше благородие... Вишь, лежит? Ишо задницу эдак-то отклячил?.. По нему и бью...
- Ну, по-честному: сколько патронов на него угробил?
Конопатый поежился:
- Да не утаю греха - пару выпустил.
- А ну-ка, давай винтовку...
Тяжелый приклад вдавился Андрею в плечо, он проверил прицел.
Все как надо - хомутик отщелкнут до предела (до шестисот шагов), а дальше... Дальше военное министерство
подразумевало, что солдат встанет и пройдет на врага со штыком наперевес.
- Сволочи! - выругался Андрей, целясь в турка. - Испортили оружие. Вас бы сюда, подлецов! Да в штыки...
Черненая мушка нащупала ляжку турка. Палец плавно спустил курок, и приклад откачнул Андрея в плечо. Так и есть: мимо.
Турок понял, что целились в него, и отодвинул ногу.
- Прекратить стрельбу! - крикнул Андрей, поднимаясь.
Казаки, не прекословя, оттянули свои винтовки к себе, полезли в карманы за кисетами.
И тут случилось такое, что дано видеть раз в жизни: скалы и камни, до этого черные и безжизненные, вдруг расцвели
красными пятнами, словно неожиданно созрели небывалые ягоды: это турки все разом, как по сигналу, подняли из-за укрытий
свои головы в красных тюрбанах и фесках...
Стало непривычно тихо, и в этой тишине, захлебываясь от дурацкого восторга, поросенком завизжал Дениска:
- Братцы-ы, малина во Туретчине поспела... Зовите девок на ягоды!..
Грянул хохот. Казаки так тряслись от смеха, что даже прыгали животами по камням. Повсюду слышались веселые
дополнения:
- Малина!.. Девок станишных!.. В подолы, братцы, турку собирать будут!.. В подолы!.. Дениска, кажи, кажи турке...
Турки же выползали из своих каменных нор, прислушивались.
Им был непонятен этот смех, если гяуров всего лишь одна сотня,
а их шестьсот, и каждый на коне; может, неверные посходили с ума от страха и сейчас сами перережут один другого?..
- Дениска! - надрывались казаки. - Кажи, кажи туркам, как девки по ягоды ходят!
Но дерзкий смех казаков наконец дошел до сознания турок. И тогда волосатый бунчук опять медленно пополз в долину,
послышался рев буйволовых рогов, раздались воинственные вопли: турецкие орты снова двинулись в атаку.
- Ложись, братцы, - крикнул урядник, - идут!..
Карабанов провернул барабан револьвера и пересчитал желтые
головки патронов: их было всего четыре.
И, готовя себя к смерти, он сказал:
- Эх, выпил бы я сейчас ледяного шампанского!
15
Солдаты приветливо распахнули шлагбаум, и Аглая увидела первую улицу Баязета, которая была сплошь вымощена
собаками разных мастей и возрастов. Первый нищий, встреченный женщиной, поразил ее своей истинно восточной
изощренностью. Это был человек сухой и желтый, зубы его были мелкими, как перловая крупа. На нем висели какие-то
вшивые лохмотья, вместо ушей виднелись лишь одни слуховые отверстия. На груди его был наколот странный узор, затертый
порохом, а правое плечо хранило следы ужасной операции. Отрезанная рука лежала тут же: искусно высушенная, с
растопыренными пальцами и вделанная в подставку, похожую на подсвечник, эта рука держала миску для собирания
милостыни.
- Аллах версии! - ответил урод, когда Аглая бросила ему в миску пиастр, и правоверные уста нищего снова окутались
струями табачного дурмана.
Стегая по передку длинными, в репьях и колючках, хвостами, ленивые ишаки втащили санитарные фургоны в Баязет,
поволокли их в сторону крепости.
Аглая сказала:
- Боже мой, какой ужас, и это город?! Как здесь могут жить люди?.. Как они не бегут отсюда куда глаза глядят?..
Мимо тянулись грязные глинобитные сакли и черные дыры лавок с тряпьем, развешанным для продажи. Тут же, среди
улицы, армяне-торговцы жарили шашлыки, кузнец подковывал лошадь, душеприказчик, он же и врач, рвал клещами зубы.
Закутанные во все черное (только блестели испуганные глаза), вприпрыжку семенили по обочинам сухие, как палки, баязетские
жены.
И повсюду была пыль, и в этой пыли копошились, как черви, турецкие нищие. С язвами на лицах, безглазые, безрукие, со
страшными шрамами сабельных ударов, - кошмарное наследие побед султана. И каждый из них тянул к женщине руку, с
варварским фанатизмом совал под колеса фургонов обрубки своих ног и рук, каждый выкрикивал одно и то же:
- Йа, хакк!.. О истина!.. О бог!..
Раскрыв ридикюль, Аглая щедро и часто швыряла монеты.
Сейчас ей было страшно чего-то и даже не любопытно. А когда фургон въехал в крепость, женщина не сдвинулась с места, и
Хвощинский сам опустил ее на землю, сказав:
- Ну, что с тобой? Ты какая-то странная... Кто тебя так напугал?..
Он поцеловал жену в лоб, как целуют детей, и Аглая понемногу успокоилась. В киоске дворцовой мечети, куда провел ее
муж, было прохладно, глаза невольно отдыхали на полинялой мусульманской мозаике. А в бутылке стояли цветы - они уже
поджидали ее: цветы совсем незнакомые, нерусские, они ничем не пахли.
- Ну вот, ну вот, - сказал муж, потирая руки, - я рад...
Аглая вяло улыбнулась:
- Прости, но я попрошу тебя выйти. Мне надо помыться после дороги... Я вся в пыли!
Полковник ушел. Аглая стала мыться. Поливая на шею водой из кувшина, она машинально думала - ну отчего все так: перед
мужем у нее до сих пор девичий стыд, а при Андрее она уже не боится своей наготы.
"Отчего все это?.."
- Ты можешь войти, - строго разрешила она, застегивая блузку. - Ну, я уже все знаю: тебя обидели, обошли... Не сердись на
свою глупую женушку, но, может быть, это и не столь важно. В отставку ты выйдешь все равно с генеральским пенсионом.
Может, это даже и к лучшему - надо же когда-нибудь поберечь себя.
- Хорошо бы тебе уехать, Аглаюшка, - неожиданно сказал Никита Семенович. - Красный Крест основан на бескорыстии, и
Сивицкий, если я поговорю с ним, надеюсь, отпустит тебя обратно в Игдыр.
- Почему? - спросила она, удивляясь.
- Тебе здесь не место. И еще потому, что... Не хочу тебя пугать, но я старый солдат, и мне отсюда виднее, нежели наместнику
из Тифлиса; Баязету предстоит перенести нечто ужасное. И прошу тебя: уезжай!
Аглая засмеялась, не разжимая губ.
- Нет, мой милый, нет. Я никуда не уеду... От тебя не уеду!.. - добавила она, спохватившись. - Мне даже начинает нравиться
здесь. Этот потолок, эти стены, эти цветы... Нет, я останусь!
- Вздор! - резко сказал Хвощинский. - Все вздор... Тебе просто льстит, что ты единственная женщина во всем гарнизоне.
Впрочем, - неожиданно покорно закончил он, - ты все равно останешься... Я это знаю!..
Прежде чем явиться в госпиталь, Аглая вышла из крепости и направилась в сторону казацких казарм - она уже проведала,
где они находятся. Шла, не глядя под ноги, и улыбалась; томительно ей было и хорошо как-то...
У казарменной стены, на страшном солнцепеке, словно мертвецы или пьяные, полегли спящие казаки; пот покрывал их
лица, над раскрытыми ртами буйно кружились мухи. Возле дверей сидел на приступочке пожилой казак, голый по пояс, с
медным погнутым крестом на могучей груди, и деловито латал старенькое седло.
- Дружок, а где вторая сотня? - спросила Аглая.
Казак не спеша отложил сначала шило. Из-под корявой ладони, закрываясь от солнца, оглядел Аглаю с ног до головы,
ответил певучим молодым голосом:
- А это, барышня, уж на што царь-государь и тот ни бельмеса не знает, игде тепереча вторая сотня. Ушла вот позавчера, да
и... - Казак продернул вжикнувшую дратву. - Ушла, и поминай как звали! Вот возвернутся казаки, тогда расскажут, где были...
А вам кого надобно?
- Поручика Карабанова, - упавшим голосом ответила Аглая, и сразу все как-то стало пусто и безразлично.
- И он с ними, - откликнулся казак. - Кавалер веселый. Что не так - нагайкой. А то и в зубы. Одначе по справедливости
больше.
- Ну, спасибо. Извините...
Витая лестница привела женщину в низкое полутемное помещение с узкими стрельчатыми окнами; стены были покрыты
позолоченным алебастром, и вдоль них тянулись ряды досок, на которых лежали раненые.
Сивицкий встретил ее суховато.
- Наденьте халат, - сказал он, познакомившись. - И на голову что-нибудь. Хорошо бы косынку.
Аглая накинула на плечи санитарный балахон.
- Что мне делать? - спросила она.
- Для начала приготовьте вон там постели. Скоро вернется из разведки сотня поручика Карабанова, и, наверное, будут
раненые.
Аглая сразу как-то испугалась:
- Почему вы думаете, что будут раненые?
- А потому, сударыня, - вежливо ответил Сивицкий, - что на войне есть такой дурацкий обычай, когда люди стреляют один в
другого.
Она стелила койку. "Может, для него. А может, нет". Взбивая плоские подушки, вздыхала: "Только бы не ему, только бы не
он".
Потом беспомощно осмотрелась: что бы сделать еще такое, чтобы сразу понравиться этому грубияну врачу?
Но дела не находилось, и Аглая, довольная, потерла ладошку о ладошку, как озорная девочка.
- Ну, что вы стоите, мадам? - спросил Савицкий.
- А вы скажите, что мне делать. И я буду.
- Вычистите гной из раны вон того бородатого генералиссимуса.
Наложите ему свежий фербанд. Йотом, будьте любезны, вынесите горшок из-под того молодого генерал-фельдмаршала.
- Это разве тоже мне делать? - удивилась Аглая и розовым пальчиком показала на свою грудь.
- А кому же еще?
- Вот уж не думала...
- А вы, сударыня, - обозлился Сивицкий, - думали, что здесь вам придется танцевать мазурки с раненными в мизинец
героямипоручиками?
- Но не выносить же горшки, - вдруг обиделась Аглая.
- Да, и горшки! Дамский патриотизм, который столь моден сейчас там... - Сивицкий ткнул пальцем куда-то вверх, - здесь
этот патриотизм не нужен.
- Я ведь с чистым сердцем... - начала было Аглая.
- Именно так, - сурово продолжал Сивицкий. - Если вы с чистым сердцем решили прийти на помощь русским солдатам, то
вы не убоитесь крови, дерьма и грязи.
- Но почему вы так грубо со мной разговариваете? Я запрещаю вам... Слышите? - И она прихлопнула каблучком своей
нарядной туфельки.
- Китаевский! - позвал Сивицкий своего ординатора. - Будьте добры, дружок, дайте этой ура-патриотке десять капель
валерианы.
И заодно покажите ей, за какое место берется горшок, когда его выносят.
Раненый фельдфебель-квартирмейстер, красивый парень лет тридцати, под которым стоял этот злополучный горшок, начал
со стоном сползать на пол.
- Я сам, барышня... Я сам вынесу...
Но Аглая уже подхватила посудину и, едва не плача, сказала:
- Ладно. Буду, буду все делать... Вы хоть объясните, куда нести вот эту... как ее? - вазу...
На исходе дня в Баязете забили тревогу: в город со стороны Ванской дороги ворвался взвод милиции и табун лошадей
карабановской сотни. Казацкие кони, тяжело храпя, сразу же спустились к ручью. Взмыленные бока их устало вздувались,
седла сбились на сторону, у некоторых съехали под самые животы, стремена волочились по земле...
- Что случилось?
Аглая вместе со всеми выбежала из крепости. Эриванцы на все вопросы хмуро отмалчивались. Но было ясно и так, что они
бежали с поля боя. Солдаты плевали на них, крыли страшной руганью, кого-то стащили с лошади, над гвалтом висла
отъявленная брань - русская, татарская и грузинская.
Стоял невообразимый шум, в котором Аглая разобрала лишь чьи-то мельком брошенные слова:
- Вон стоит конь Карабанова, теперь Пацевич возьмет его себе.
Она подошла к коню. Лорд косил выпуклым глазом, гладкая шкура его нервно вздрагивала. Аглая дотронулась до седла. Вот
здесь он сидел. Живой, хороший. Не такой, как все. Любимый!
Что-то говорил. Может, смеялся...
Она расстегнула переметную суму. Пачка патронов. Четыре недозрелые сливы. Фляга с водой. Краюха хлеба. И на хлебе - он
был надкусан - следы зубов.
- Ах-х! - сказала Аглая и вяло опустилась на землю.
- Поднимите ее, - хмуро велел Хвощинский. - Это солнечный удар. Скоро пройдет...
И, не оборачиваясь, ушел в крепость. Клюгенау поверил, что это солнечный удар, и побежал к воде - надо как можно скорее
намочить платок!..
Солдатики меня любят и рады, когда я велю им кричать "ура". Что же касается К., то он личность ничтожная, прежние
связи с Петерб. потерял и уже неопасен. X. скулит и пляшет под мою дудку; жена его, говорят, путается с кем-то в
гарнизоне, но с кем - я не знаю. Готовимся отметить день тезоименитства его высочества наместника; скажите - можно ли
поднимать тост чихирем, ибо весь запас шампанского в Баязете (62 бутылки) недавно выпил тот же поручик Карабанов;
сейчас он ушел в рекогносцировку - ищет случая вернуть потерянную карьеру...
Из письма полковника Лацевича
АРАРАТСКОЕ ПЕКЛО
Пацевич лежал на кровати паши. Ножки у кровати были из чистого хрусталя. Исхак-паша, очевидно, больше всего в жизни
боялся грозы. Перед полковником стоял кувшин для ритуальных омовений перед намазом. А в кувшине что? Винишко,
конечно.
Хорошо полковнику. Даже очень хорошо. Ведь он не кто-нибудь, а полковник. И его должны слушаться. И уважать.
Кровать удобная, молнией тоже никак не убьет; вина отхлебнешь, а потом можешь читать изречения из Корана. Вон их
сколько намалевано по стенкам!
Но полковник арабского не знал.
- Хи-хи-хи, - тоненько смеялся Адам Платонович, подпискивая от удовольствия, - хи-хи-хи... Ой, не могу, хи-хи-хи!..
Это он вдруг заметил, что на потолке арабские письмена переплетаются в забавный порнографический узел. Исхак-паша,
видать, был не дурак. Заповеди Корана вроде и не нарушены, а в то же время забавно, очень...
- Ой, господи, хи-хи-хи, - смеялся полковник, и его живот трясся под одеялом мелкой рассыпчатой дробью.
Тут двери открылись, и вошел человек, которого Пацевич никогда и не видел. Рваный казачий мундир, худое, заросшее
щетиной лицо, а из разбитых сапог торчат черные, в запекшейся крови, распухшие пальцы.
- Карабанов? - воскликнул полковник. - Это вы?
- Я.
- Но, милый, откуда?.. Что с вами?
- Я закончил рекогносцировку, полковник.
Пацевич всплеснул руками:
- Закончили? Голубчик вы мой...
- Да, закончил, полковник. Турки действительно собирают силы в окрестностях Вана. Численность могу определить лишь
приблизительно.
- Ну и сколько же их там, подлецов?
- Тысяч двадцать - тридцать. Не меньше.
- Да идите-ка вы... Откуда их столько?
- Не меньше, полковник. И еще артиллерия... А я потерял за эти дни тридцать два человека.
- Как вы дошли? - спросил Пацевич.
Вместо ответа Карабанов достал "смит-вессон" и, щелкая курком, провернул перед полковником весь пустой барабан
револьвера:
- Видите? Одни дырки... Вот так и дошли!..
- К ордену вас, голубчик, к ордену, - запричитал Пацевич, - завтра же в Тифлис писать бу-бу-буду...
- Эх, полковник! Тридцать два "Георгия" им теперь не нужны...
Карабанов повернулся к дверям, но Пацевич остановил его неожиданным возгласом:
- Куда же вы, голубчик? Вы бы хоть поцеловали меня.
В голове поручика все ходуном ходило, звон стоял, перед глазами еще двигались песчаные осыпи, сплошь в пустых гильзах,
- не сообразил даже, о чем его просят.
- Нет, извините, полковник. Целовать вас не буду - боюсь укусить...
Он щелкнул каблуками и круто вышел. На дворе кто-то схватил его в обнимку, закричал в самое ухо:
- Карабанов, бегите скорее: там ваши казаки милицию убивают!..
- Ну и пусть убивают, - ответил Андрей.
Решил не вмешиваться. Потом раздумал. Не спеша дошел до милицейских казарм, выбил ногою дверь. Черт возьми! -
кажется, действительно убивают. Озверелые казаки, загнав дезертиров в угол, хлестали их нагайками, били ножнами шашек, из
дикой свалки доносились хрипение, вой и приглушенные крики.
Андрей крикнул:
- Довольно! Довольно, говорю я вам... Они и так будут помнить, каково бросать своих товарищей...
Подошел Дениска в разодранной до пупа рубахе; с рассеченной губы стекала струйка крови.
- Хоть душу отвел, ваше благородие!
- Иди спать. Все идите...
И была ночь, и снился сон: усадьба Карабановых стояла на опушке леса, а за лесом, говорили, лежит Рязань, и он убежал
однажды мальчишкой в ночь, и его нашли цыгане и привезли домой; нянька уложила в постель, и ему было радостно, что это
его постель, и бежать больше никуда не надо; а утром он проснулся оттого, что кто-то гладил его по лицу и слезы капали ему на
щеки:
это мать гладила его, это мать плакала над ним...
Карабанов открыл глаза. Аглая сидела перед ним, гладила его лицо и тихо, закусив губу, плакала.
Он протянул к ней руку:
- Ну, что ты?.. Не надо...
- Ох, Андрей!..
Она, припав к его груди, разрыдалась. Он гладил ее вздрагивающую спину и смотрел в потолок. Красный персидский
таракан вылез из щели и шевелил усами.
- Ну, ладно, ладно. - Он похлопал ее по спине.
- Ты же ничего не знаешь, - сказала Аглая, поднимая лицо. - Ты не знаешь, что было со мной... На вот, возьми...
Она кучкой сложила ему на грудь: пачку патронов, четыре сморщенные сливы, краюху хлеба. Вещи показались чужими.
Андрей равнодушно посмотрел на них.
- Не молчи, - попросила она. - Слышишь?
- Слышу...
- Говори со мной. Приласкай меня... Хоть немножко. Ну, что же ты, Андрей?
Он перевел взгляд на нее.
- Тридцать два, - сказал с расстановкой, - тридцать два... И где-то заломят руки матери, где-то завоют девки, Аглая... Ох,
сколько костей там осталось!..
- Не надо. Об этом потом.
- Сколько костей...
- Скажи - ты любишь меня?
Он отвернулся:
- Иди, Аглая: не до тебя мне сейчас...
- Андрей, милый, что с тобой?
- Оставь...
- Я все понимаю, но... зачем же так?
- Иди, иди.
Она встала, одернула платье:
- Ну, так я пойду...
- Ладно. Увидимся, может, вечером.
- Андрей, я пошла...
- Иди...
Вечером, сдав Пацевичу подробное обо всем донесение, Андрей Карабанов напился. Аглая побоялась войти в дом к нему,
откуда доносились пьяные крики, бесшабашные песни и чей-то судорожный плач. Она подошла к окну, осторожно заглянула.
- Боже мой! - сказала она. - Боже мой!..
Андрей сидел за столом, окруженный своими казаками, в одних грязных подштанниках, пьяный, раскисший. Справлялись
поминки по убитым. Какой-то бородатый гигант-сотник грыз зубами стакан и сплевывал на пол осколки. В табачном дыму
мелькали орущие красные хари казаков. И, как бараны, сидели двое урядников, все в крестах и медалях, уткнувшись один в
другого потными лбами.
Стекла, казалось, звенели от бесшабашной песни:
Славен выпивкой и пляской
Гарнизон наш закавказской...
И, отшатнувшись от окна, она вспомнила...
Она вспомнила первую встречу с Андреем, еще там, в позлащенном сверкающем мире, где даже не знают, что есть такой
Баязет; их представили; был он ловок, как бес, и весь ходил перед ней на пружинах. Потом он был с визитом у ее тетки, и тетка,
вскинув к глазам лорнет, одобрительно кивнула головой; ах, каким он умел быть обаятельным; и весь-весь, наполненный
ослепительным блеском, как он был чудесен!.. И тетка делала Аглае знаки глазами, а он уже тогда играл, кутил с цыганами;
говорили, что он живет на долги и за счет многих женщин; но все это было благопристойно; и долги он скрывал, кутежи
проходили за городом, а своих любовниц он умел хорошо прятать.
Она его любила... И вот теперь этот человек, как последний мужик, в одних грязных подштанниках, сосал с казачьем сивуху
и, наверное (а наверное, так и было), отвратно скабрезничал заодно с ними. Ей стало обидно до слез. Если бы он только знал,
как она ждала этой встречи, как она готовила себя к ней, томясь и замирая.
А он - забыл... не захотел... променял на водку!..
На следующий день Карабанов, опухший и страшный, с красными, воспаленными глазами, ходил к Аглае просить
прошения.
Он как-то странно не огорчился, когда она отказалась извинить его. Постоял немного с дурацким видом, подумал о чем-то
своем и, надвинув фуражку, ушел. Ушел, даже не вздохнув, мало, видимо, огорчившись. Аглая, назло всему, удвоила свое
внимание к мужу, и старый полковник был эти дни снова счастлив.
Пацевич же послал подробное донесение в ставку кавказского наместника. Он писал, что противник двинулся к Баязету, но
удачным маневром ему удалось перехватить и разбить его на подходах к городу, что наиболее отличились из офицеров поручик
Карабанов и капитан Штоквиц (о себе Пацевич решил скромно умолчать) и что у неприятеля погибли в роковой схватке "два
предводителя"...
Читатель может не пов
...Закладка в соц.сетях
