Жанр: Электронное издание
wolvd001
...токи оказала немедленное воздействие. До сих пор
мы продвигались относительно спокойно, но четверо операторов повернулись и
увидели меня.
В их глазах была смерть. Я начал стрелять и расстрелял их на месте,
потом подбежал к окну. Следующие полчаса я провел у окна, потрясенный
увиденным: во всем городе японцы выбегали из домов с криками и
устремлялись к арсеналу. Казалось, все самураи города сразу переоделись в
боевое вооружение. Они нападали без всякого предварительного плана, часто
без оружия. Несколько тысяч самураев вместе со множеством женщин и
стариков участвовали в самоубийственном нападении на арсенал. Они не могли
сравниться с тысячами тяжеловооруженных солдат. Лазеры Бертонелли
прожигали их защиту, как бумажную, а стрелы Уайсиби нарезали их на полосы.
В некоторых местах груды тел японцев достигали двух метров в высоту.
За двадцать минут погибли тысячи японцев. Оставшиеся в живых женщины
вместе с детьми запирались в домах и поджигали их, и пламя охватило весь
южный конец города. Целые семьи совершали харакири. Но большинство горожан
просто падало на землю и плакало от стыда и гнева.
Казалось невероятным, что Мотоки не предвидела такое развитие
событий, не подготовилась, но ведь в течение двух тысяч лет японцы не
знали, что такое революция. В обществе, где исполняется каждый каприз
руководителя, невозможно представить себе человека, который ослушается
приказа свыше. Никто не мог представить себе, что мы выступим против
руководства корпорации.
Наши люди перегородили улицы и окопались, отдельные группы обыскивали
дома в поисках оружия. Тем из нас, кто недавно вышел из криотанков,
поручали побочные задания. Меня вызвали через микрофон в шлеме, и
остальную часть дня я вместе с двумя другими наемниками грузил тела на
подъемник, отвозил их на взлетное поле, где их идентифицировали и
оставляли для передачи родственникам. Выстроилась бесконечная линия
трупов, седовласых стариков с изогнутыми ногами и искаженными болью
лицами, детей с исчезнувшими лицами, домохозяек с ожогами на затылке. Я
сбился со счета после двух тысяч. Трижды за первые полчаса я сталкивался с
такими чудовищно изуродованными трупами, что должен был снимать шлем,
чтобы меня вырвало. Скоро я ослаб, голова кружилась. Вначале мы очистили
улицы перед арсеналом, потом прошли по всему городу. Но всякий раз как мы
очищали улицу, выбегала какая-нибудь старуха с ножом в руке и бросалась на
наших наемников. Я видел это десятки раз. И каждый раз наемники
переговаривались, кричали:
- Вот она! Вот она идет! Следите за ее ножом!
Они подпускали старуху на два метра, потом сжигали ее. Это стало
какой-то садистской игрой.
Я все время вспоминал самоубийство одетых в белое девушек. Церемония
была прекрасна и напоминала свадьбу. В глазах толпы я видел ожидание,
предвосхищение, все ждали харакири. У японцев какая-то искупительная
любовь к самоубийству. Вначале мне показалось это свидетельством из
морального нездоровья, но чем больше я думал, тем лучше видел красоту
такого поступка: в мире, где все подчинены капризам общества, самоубийство
в стремлении сохранить доброе имя становится поступком крайней
самоотверженности. Это крайнее проявление попытки индивидуума полностью
подчиниться обществу. Но в то же время индивидуум тем самым спасается от
общества и его диктата. Ибо самоубийство дает ему почетное место среди
сограждан и одновременно помогает проявить и отстоять свою
индивидуальность.
Я понимал действия жителей Мотоки. И хоть они вели себя в
соответствии с требованиями своей культуры, мне эти требования казались
угнетающими, неестественными и морально отталкивающими. Я считал их долгом
попытаться выйти за пределы своего общества, действовать по-своему, забыть
глупые капризы общества. Но потом я вспомнил, как учил меня Хосе Миранда:
человек, который так поступает, утрачивает надежду на награды, которые
может дать общество. Я поступил именно так и испытал все последствия своей
безрассудности. Если бы я не убил Эйриша, то по-прежнему находился бы на
Земле. И я не был уверен, что смог бы рискнуть снова. И понял, что если бы
был такой старухой, отказался бы от жизни и побежал навстречу ружьям
наемников.
К полудню город стих, кое-где только слышался плач. Улицы опустели,
изредка какой-нибудь японец пробирался с работы домой, скрываясь в клубах
дыма, которые выползали из домов, как змеи. Гарсон объявил в наши шлемные
микрофоны, что наша революция совершена в соответствии с Межзвездным
законом Объединенных Наций. Он обратился к послу Объединенных Наций на
борту орбитальной базы ОМП "Орион-4" и получил согласие на вступление в
Объединенные Нации. Это давало нам доступ ко всем финансовым вкладам
корпорации Мотоки на Пекаре, так что мы могли оплатить свою дорогу домой.
Нам нужно только удержать в течение двадцати трех суток Кумаи но Джи,
когда "Харон" будет готов к обратному рейсу. И мы сможем вернуться.
Но у меня не было времени думать об этой перспективе. Я был слишком
занят, стаскивая трупы к подъемнику.
На закате пять тысяч человек, многие из лучших самураев Мотоки,
выбежали из домов и заняли семнадцать пунктов в северном конце города. Они
захватили восемьдесят ружей, но потеряли при этом две трети своего
состава. Поэтому они не в состоянии были организовать единую линию обороны
и отступили к своим домам. Гарсон позволил им вести эту свою игру, но
ночью послал несколько сот химер в северный конец города с электронными
вынюхивателями. И химеры вернули назад все оружие.
Три тысячи четыреста человек, все в хорошей боевой форме, были по
одному и по два выведены из своих домов и казнены в наказание за наши
потери. Это казалось здравым военным решением - уменьшить силы противника,
не неся при этом никаких потерь. Японцы стали жертвами нашей предательской
логики.
Мы, из погребальной команды, шли следом, как стервятники, и бросали
тела на грузовики. Во многих домах, где должны были быть казнены мужчины,
их жены, матери и дети оказывали сопротивление и тоже были ликвидированы.
Члены семьи цеплялись за мертвецов, и нам приходилось отгонять их, чтобы
убрать трупы. Один старик набросился на нас с ножом, и мы изрубили его
нашими мачете. Впоследствии мы всегда оставляли одного на страже, пока
остальные работали. Вскоре после полуночи мы столкнулись с грудой тел.
Одна женщина была еще теплой и светилась в темноте серебром. Рука ее
дернулась, когда мы подошли, и у меня появилась безумная надежда, что она
еще жива, что я могу спасти ее. Я подбежал к ней и положил на спину, потом
начал осматривать ее раны. Лазерное ружье прострелило ей живот. Лицо и
руки светились ровно, как у мертвых, это означает, что мало тепла
доносится кровеносными сосудами близко к коже. Но я видел, как она
пошевелилась! Она жива!
Я крикнул товарищам, чтобы мне принесли бинты для перевязки. И начал
нажимать ей на грудь, пытаясь втолкнуть ей в легкие воздух. Компадре
сказал, что она мертва, и оттащил меня. Я долго смотрел на нее и понял,
что он прав. Мне сказали, чтобы я немного поспал, и я отошел в сторону.
День был невероятно долгий, и перед глазами у меня плыли ужасные
картины: обожженные тела, сломанные кости, изуродованные лица. Я
столкнулся со стеной и понял, что уснул на ходу. Но я знал, что не смогу
уснуть по-настоящему.
Мне нужно было отдохнуть, и я вспомнил обещание Тамары создать для
меня мир сновидений, место, куда можно отступить. Несколько раз на
протяжении дня я видел ее в инвалидной коляске рядом со зданием главной
конторы корпорации.
Я побрел по темным улицам мимо прятавшихся в укрытиях наемников к
индустриальному комплексу. Разбил окно здания, взобрался и отыскал
источник энергии и монитор сновидений - индустриальную модель, какие
используются при обучении с школах. Потом я вернулся к помещению
корпорации и поднялся по мраморным ступеням. В коридорах уже не было
трупов, и целая армия обслуживающих роботов стирала кровь и сметала с пола
осколки стекла.
Я застал Тамару вместе с тремя другими в коммуникационном узле. Они
просматривали записи с изображением чиновников корпорации и слегка
изменяли изображение. Тамара подключилась к компьютеру у стола, полного
оборудованием. Она взаимодействовала с голографическими камерами, которыми
управлял сидевший за инструментальной панелью человек. Другая женщина у
звукоаппаратуры переводила фразы на японский и вводила в компьютер,
который произносил их голосом чиновников. Индеец торопливо просматривал
записи, отбирая те, которые предстояло изменить.
Я встал за Тамарой и коснулся ее плеча, потом обошел ее, чтобы она
смогла меня увидеть.
- Здравствуй, сеньор Осик, - послышалось из микрофона,
присоединенного к ее кимоно. Говорила она торопливо, озабоченно. Сидела,
обвиснув в своем кресле, не способная к физическим действиям. Даже глаза
ее не мигали.
- Что вы делаете? - спросил я.
- Готовим пропагандистские ленты.
Я посмотрел на голограмму, которую они преобразовывали. Президент
Мотоки сидел за столом вместе с несколькими людьми. На крошечном
кристаллическом экране на столе рядом с рукой Тамары появилась надпись:
АНЖЕЛО, ЧТО ТЫ ЗДЕСЬ ДЕЛАЕШЬ? УХОДИ! ЗА МНОЙ ВСЕ ВРЕМЯ СЛЕДЯТ, ТЫ НЕ
МОЖЕШЬ МНЕ ПОМОЧЬ!
Я кивнул, давая ей знать, что прочел сообщение. Хотел пообещать ей
помощь, предупредить о планах Гарсона - кибермеханическая тюрьма немногим
лучше мозговой сумки. Хотел извиниться за то положение, в котором она
оказалась. Вместо этого я тяжело сел. Смотрел, как на голограмме чиновники
минуты две переговаривались, потом все встали, поклонились и все, кроме
Мотоки, вышли из комнаты.
После этого девушка у звукообрудования крикнула: "Тишина!" и пустила
новую звуковую дорожку. Президент Мотоки рассказал несколько анекдотов -
судя по тону голоса, это были скабрезные анекдоты, а собравшиеся ответили
взрывом хохота.
- Перемотаем и пустим заново! - сказала девушка. Сцену пропустили
снова. Но Тамара и ее спутники кое-что изменили. В середине беседы
президент Мотоки широко улыбнулся и рассказал неприличный анекдот. На
строгих лицах чиновников появились хитрые усмешки, президент отпустил еще
несколько шуточек, и все рассмеялись. Потом чиновники встали и в
прекрасном настроении вышли, оставив Мотоки одного. Тот отвернулся от
стола и посмотрел в камеру. Последний кадр записи - лицо Мотоки, встающего
из-за стола, искажено дьявольской усмешкой.
Тамара несколько раз снова пропускала запись, сглаживая некоторые
места, так что в конце концов невозможно стало догадаться, что запись
изменена. Я слышал, конечно, что изображение можно изменить с помощью
компьютера. Но так, чтобы оно изменялось при помощи человека, способного
создавать мир сновидений, менялось прямо из ее воображения, такого я еще
не видел. При этом процесс заметно ускорялся.
Когда Тамара кончила, я кивнул в сторону голограммы. Мысли мои
мешались. Я закрыл глаза и откинулся в кресле.
- Зачем это все?
Тамара ответила:
- Мы хотим дать правдоподобное объяснение, почему Гарсон застрелил
Мотоки.
Вторая женщина сказала, не отрывая взгляда от приборов:
- Мы перехватили разговоры японцев, скрывающихся вокруг города. Все
они вне себя от гнева. И если отбросить все второстепенное, то суть их
разговоров сводится к следующему: Мотоки кормил нас. Мотоки одевал нас. А
теперь генерал tengu застрелил его, словно он простой eta!
- И какова же наша причина? - спросил я.
Кто-то фыркнул.
- Мотоки грязно шутил по адресу Гарсона, осуждал его характер, а
Гарсон услышал и в припадке гнева решил отомстить за свою честь.
- А почему бы просто не сказать им правду? Пусть знают, что их
драгоценные корпоративные божества для нас хуже гуано. Пусть знают, что мы
убили его, чтобы предотвратить сопротивление после захвата.
Работавший за компьютером сказал:
- Если хочешь узнать тайну жизни, не спрашивай военную разведку.
Микрофон Тамары произнес:
- Мы должны им дать версию, которую они могут понять. Мы не можем
сказать, что не верим, будто Мотоки супермен. Всю жизнь они верили в
превосходство одного класса над другим. И если кто-то рождается не очень
умным, это всего лишь возврат к eta, низшему классу. Если кто-то
выделяется, значит в нем есть генетический материал высшего чиновника
корпорации. И все предсказания исполняются. Поэтому мы говорим им то, что
они хотят услышать. Мы говорим, что уважаем их, восхищаемся ими, даже
любим их, но мы великие и гордые люди, равные им в их собственной
культуре, и решили убить Мотоки только потому, что он оскорбил Гарсона.
Я спросил:
- Ты думаешь, они это проглотят?
- Мы не знаем. Все, кто находился в здании корпорации, мертвы, так
что некому будет опровергать нас. Наша подлинная проблема в том, что
Гарсон всего лишь военный руководитель, поэтому японцы не видят в нем
равного по статусу чиновникам корпорации. Но мы создаем имидж Гарсона -
даем ему королевское происхождение, делаем его прямым потомком Кортеса; а
с материнской стороны он происходит из семьи промышленных баронов. Мы
также раздуваем изображение доиндустриальной Испании - даем воинам мечи,
как у японцев, представляем итальянских художников почтенными испанцами.
Я фыркнул при этих словах.
- Я знаю, это звучит глупо, - сказала Тамара, - и вся эта история
вызывает во мне отвращение. Но эти люди не имеют абсолютно никакого
представления о том, что происходило на Земле последние две тысячи лет;
они поверят во все, что мы им скажем. Утром начнем передавать эти записи.
Может, и не подействует, но, бьюсь об заклад, кое-какие огни погасит.
Работавшие с Тамарой встали и вышли из комнаты, мы остались одни. Она
спросила:
- Что я могу для тебя сделать?
- Ты однажды сказала, что можешь создать для меня мир в сновидении. Я
весь день собирал тела погибших. Я хочу спокойно поспать. Хочу... - Я
вдруг понял, что не знаю точно, чего хочу. Бегства? Душевного мира? Нет -
освобождения.
Меня тошнило от этих тел. Я чувствовал себя выпачканным этим грязным
делом с Люсио. Мне нужна сила духа, чтобы бесстрастно смотреть на такие
вещи.
Я затаил дыхание и решил сделать шаг в темноту.
- Однажды ты непосредственно стимулировала мои эмоции. Я знаю, что
такая технология существует. Ты можешь сделать это снова,
запрограммировать компьютер, соединенный с монитором. Я хочу впасть в
тупость, бесчувственность, в такое эмоциональное состояние, чтобы суметь
убивать без угрызений совести.
На экране снова появилось изображение встречи Мотоки с чиновниками.
Тамара несколько секунд не шевелилась.
- Улицы полны людьми, которые могут это делать, - печально сказала
Тамара. - Почему ты хочешь быть одним из них?
- Если у меня нет их возможностей, я в их власти.
Тамара обдумала мой ответ.
- Я не стану это делать.
Было уже поздно, я устал. У меня не было сил спорить. Я приставил ей
к носу лазерное ружье. Она взглянула на ствол.
- Ты удивишься, узнав, как близко я теперь к такой бесчувственности,
- прошептал я. - Может, мне и не нужна твоя помощь. Просто нужно
подождать. Может, даже сейчас я могу нажать на курок и ничего не
почувствую. Проверим?
На лбу ее выступил пот. Она испуганно смотрела мне в глаза. Боялась
собственной беспомощности. Сказала:
- Ты упражнялся в насилии. Я сказала тебе, что нужно упражняться в
сочувствии.
- Когда? Когда ты мне говорила это?
- В симуляторе. Когда велела тебе бегло овладеть языком сердца. Но ты
продолжал тренироваться в насилии.
Я не понял ее слов, у меня вообще не было времени думать. Возможно,
из-за своей медицинской подготовки я предрасположен видеть в человеке
просто сложную систему биохимических реакций. Обычно о людях думают, как о
реагирующих на ситуации лишь на основе генетической программы. Но Тамара
велела мне упражняться в сочувствии, как упражняются в ударах по мячу, и я
не понимал этого. Я был предрасположен не воспринимать такой совет. И я
видел, что она боится, потому что занятия насилием и выработка сочувствия
взаимоисключают друг друга. Если увеличиваешь способность к одному,
уменьшаешь к другому. Она испугалась, что я на самом деле нажму на курок.
И я подкрепил ее страх словами:
- Ты права. Я лишен чувств. Я думаю, что нажму на курок.
Тамара рассмеялась спокойным ровным смехом. Он звучал странно из ее
микрофона.
- Ты лжешь. Если бы ты был лишен чувств, ты не просил бы о снах,
которые сделают тебя злым. Я знаю это. Когда я впервые пришла к тебе, я
сказала, что умру, если ты откажешься от меня. Я угрожала тебе чувством
вины. И говорю тебе снова, старик: если причинишь мне боль - вина!
Она смотрела на ружье.
Я хотел нажать на курок. Хотел ударить ее. Держал ствол у ее носа и
ничего не делал.
- Я создам тебе мир, старик, какой захочу. Включи меня, - сказала
она. Я подключил ее к компьютеру, потом подключился сам. Ей потребовалось
тридцать секунд, чтобы создать мир.
- Спасибо, - сказал я, думая, какой же мир она создаст. Оставил ее и
вышел на улицу, где человек сорок моих компадрес, включая капитана
Эстевеса и мою собственную боевую группу, устроились лагерем за грудой
грязи. Тут я подключился к монитору и вначале был успокоен волнами,
которые плескали в борта крошечного парусника, плывущего по бесконечному
морю. Прекрасное место, где можно расслабиться. Я настроил маленький
монитор сновидений на автоматическую работу. Хотел жить этим сном, жить
только в нем. Но во время сна мир сновидения Тамары изменился. Я оставался
в лодке, но оказался в мире, полном кошмаров. И в этом мире я любил всех
людей. Я плыл в лодке и знал, что на горизонте тонут люди.
Два часа спустя меня разбудили крики и свист стрел. Я услышал
сообщения о нападении самураев в разных частях города. Я очень устал и
хотел уснуть снова. Но осмотрелся и увидел, что все мои компадрес не спят,
все напряжены и негромко разговаривают друг с другом. И я не смог уснуть.
Не мог предать своих друзей и спать, когда они в опасности. И потому стер
программу, которую Тамара дала мне для монитора.
Через некоторое время капитан Эстевес сказал:
- Мы только что потеряли сорок амигос у храма. Самураи выскочили
из-за стены с лазерными ружьями. Там теперь наши люди выравнивают
положение. Очевидно, город прорезан сетью подземных ходов. Невозможно
сказать, сколько врагов там скрывается и сколько из них вооружены. Поэтому
держите глаза открытыми. Каковы наши потери?
- Всего около шестисот человек, - сказал сержант.
Эстевес вздохнул.
- Huy! Таких потерь мы не выдержим. Не можем позволить даже
соотношение один к десяти. Город слишком разбросан: чтобы удерживать его,
нам нужно не меньше четырех тысяч человек. Гарсону следовало бы собрать
всех в северной части города. И японцы это знают. Если наша численность
станет ниже критического уровня, они быстро проделают бреши в нашей
защите. А что если из фермерских поселков явятся другие самураи? Мы не
можем сражаться с ними и одновременно удерживать в повиновении горожан.
Кто-то рядом со мной заговорил, не включая микрофон шлема. Голос
показался мне знакомым.
- Не понимаю. Почему они не сдаются? Можно было подумать, что после
такого количества жертв они затаятся и будут выжидать, пока мы не уйдем.
Рядом другой человек печально сказал:
- Они все спятили. Знаете, когда два патруля встречаются в пустыне,
их командиры снимают с себя все вооружение и дерутся на мечах, чтобы
утвердить свое право на выполнение задания. Победитель продолжает его
выполнять, а проигравшие возвращаются домой. Друг мне рассказывал, что по
вечерам тут прокручивали записи этих схваток и показывали их в вечерних
новостях. Их воины стали невероятно быстры и грациозны, как танцоры. Они
называют это "прекрасным стилем" войны. Вот какие они сумасшедшие. Думают,
что война прекрасна.
- Нет, они не поэтому отказываются сдаваться, - сказал я. Хотел
понять и потому ухватился за соломинку. - Дело в президенте Мотоки. Если
бы Гарсон не убил Мотоки, все вышло бы хорошо. Они оставили бы нас в
покое. Я видел их лица, когда они смотрели на убийство. Они спятили, когда
Гарсон убил Мотоки. Не знаю, почему.
Вмешался Завала.
- Потому что на этой планете у всех долг чести перед Мотоки: у тебя,
у меня, у них. Он наш наниматель. Долг слуги перед хозяином. И теперь
единственная возможность отплатить этот долг - убить Гарсона и всех нас.
Я знал, что его догадка верна. Он дал ответ, который я не смог
сформулировать. Завала с его культурным сдвигом.
- Ты веришь, что у нас тоже долг чести? - спросил я.
Шлем Завалы повернулся.
- Не знаю. Если бы знал точно, убил бы Гарсона и всех остальных,
чтобы отплатить этот долг.
- Я думаю, Гарсон считал, что убивает только политического соперника,
- сказал я, надеясь успокоить Завалу. - У меня есть друг в разведке. Он
практически признал это. Теперь там разрабатывается версия, которая может
убедить японцев. Это был несчастный случай.
- Никакой случайности, - возразил Перфекто. - Гарсон знает своих
врагов.
- В Гватемале был некогда генерал, который сказал, что все войны
происходят случайно, - сказала Абрайра. - Он говорил, что люди не созданы
для войны, что у них территориализм проявляется, как у стадных животных,
схватки должны быть только ритуальными поединками.
- Как овцы или быки, когда они сталкиваются головами? - Мигель
рассмеялся.
- Вот именно, - сказала Абрайра. - На протяжении всей истории
человечества сражения становились церемониалом: в древней Греции
схватывались два бойца, а армии смотрели. В Африке победителя в войне
устанавливали в соревновании по метанию копья. Это человеческий эквивалент
сталкивающихся лбов. Кто-то побеждает, и никто не ранен. Похоже, японцы, с
их "прекрасным стилем войны", вернулись к такому методу. Вместо того чтобы
всем сражаться на смерть, выставляют борцов с каждой стороны. Однако этот
генерал не пользовался историческими свидетельствами, чтобы обосновать
свое мнение. Он подчеркивал, что лучшим аргументом является то, что люди
эмоционально не вооружены для убийства друг друга. Если бы было
по-другому, лучшим способом разрешения территориальных споров всегда
служил бы геноцид.
Я обнаружил, что слушаю с интересом. И подумал: странно, что генерал,
военный, пришел к такому гуманному выводу.
- Я думаю, этот генерал был глуп, - сказал Мавро. - Я не возражаю
против убийства людей.
Я вдруг понял, что должен бы знать этого гватемальского генерала,
этого кабальеро.
- О каком генерале ты говоришь? - спросил я.
- Он из твоей страны... - ответил Перфекто. - Генерал Гонзальво
Квинтанилла.
У меня перехватило дыхание и закружилась голова.
- Ты лжешь! - закричал я. - Гонзальво Квинтанилла - убийца и деспот!
Он не мог сказать такое. Человек, пытавшийся захватить собственную страну!
- Ты ошибаешься, Осик, - еле сдерживаемым голос сказала Абрайра. Она
впервые заговорила со мной сегодня. - Ты смешал генерала Гонзальво
Квинтаниллу с генералом Гонзальво "El Puerco" [боров (исп.)] Квинотом.
Квинот пытался захватить Гватемалу.
- Я знаю историю своей страны! - крикнул я. - Люди Квинтаниллы
изнасиловали и убили мою мать! Я охотился за этими "putos" [проститутками,
(исп.)] месяцами! Не говорите мне о Квинтанилле!
Перфекто коснулся руки Абрайры, сделал ей знак не расстраивать меня,
и я рассердился еще больше. Абрайра насмешливо сказала:
- Прости меня, дон Анжело. Я не хотела сердить тебя. Должно быть, я
спутала. Я забыла, что ты так стар, что сам жил во времена Квинтаниллы.
Мне показались ее слова странными. Когда мы впервые встретились, я
выглядел на все шестьдесят. Я отошел от группы и стал смотреть на улицу,
ведущую к реке. Меня пугало, что все не согласились с моим рассказом о
Квинтанилле, так пугало, что я боялся вообще заговорить об этом, не смел
даже думать. Постепенно глаза у меня отяжелели, и я уснул.
Через несколько минут меня разбудили звуки выстрелов. Меньший спутник
Пекаря, Шинджу, жемчужина, взошел и висел в небе жемчужным шариком.
Продолжали гореть дома, в которых изжарились люди. Только что закончилось
нападение пятидесяти самураев.
Они так неслышно появились из потайного хода, что это могло
показаться сном. Как щиты они использовали белые керамические плиты и
пластины, снятые с машин. Оружие - дубины и ножи. Мы ответили, отстрелив
им ноги.
Это было самоубийственное нападение. Мало кто из самураев добрался до
наших линий, произошла короткая схватка.
С десяток наших людей остался лежать в разбитом вооружении. Мы
бросились к ним и обнаружили, что четверо мертвы, а у шести сломаны кости,
ушибы и ножевые ранения. Эстевес приставил охрану к подземному ходу и
отправил сообщение.
Всех нас протрезвил этот инцидент. Самураи имели всего несколько
секунд, но принесли большой ущерб.
Когда ушли врачи, сорок наших рассыпались среди ближайших домов и
начали стрелять из лазерных и плазменных ружей, дома загорелись.
Эстевес приказал сжечь по десять домов за каждого нашего погибшего,
чтобы заставить японцев покориться, но я знал, что ничего хорошего это не
даст. Мы не можем заставить обитателей Мотоки сдаться. В нашем об
...Поділитися у соцмережах
