Жанр: Электронное издание
wolvd001
...стилось за горизонт, стало
темно.
Абрайра еще час вела машину при свете Шинджу, жемчужины, меньшего
спутника Пекаря, пока мы не добрались до каменистой местности, где можно
было похоронить Завалу. У меня подгибались колени, и я не мог носить камни
для насыпи. Эту работу делали остальные.
Я чувствовал внутреннюю опустошенность и подумал, ощущают ли
остальные то же самое. Все время ждал, что Абрайра сорвется и заплачет, но
все продолжали деловито собирать камни в груду. Абрайра когда-то
пообещала, что не будет горевать, если кто-то из нас погибнет. Теперь
Завала мертв, и она как будто выполняет свое обещание. И я опять подумал,
жива ли она на самом деле. Или умерла для всяких чувств?
Мы похоронили Завалу под камнями, и, пока все стояли на коленях,
Абрайра прочла молитву. И, несмотря на свое обещание, заплакала.
Мы уже готовы были двинуться дальше, когда Абрайра подняла голову и
посмотрела вдаль.
- Три самки следуют за нами, - сказала она. - Они бегут к нам в пяти
километрах отсюда. - Мое инфракрасное зрение не позволяло рассмотреть
подробности на таком расстоянии. - Когда пустынный владыка убивает
соперника, самки переходят к победителю, - продолжала Абрайра. - Эти самки
хотят жить с нами. Лучше не будем их оставлять: они могут выкопать Завалу.
Мы погрузились в машину и повернули назад. Встретили самок через
километр, и Мавро полил их плазмой. Плазма прожгла их экзоскелет и
осветила изнутри, ясно выделялись светло-голубые сосуды и внутренние
органы. Особенно четко виднелся экзоскелет, словно из желтого пластика.
Убив пустынных владычиц, мы повернули машину, но еще несколько часов
я вместе со сладким запахом растений ощущал аромат орхидей.
17
Всю ночь Абрайра вела машину зигзагами по пустыне, отыскивая след
армии. Звон у меня в ушах немного стих, но голова болела, и я не мог ни на
чем сфокусировать взгляд, поэтому принял болеутоляющее. Звуки и запахи
ночи на Пекаре возбуждали: шелест крыльев опаловых птиц, свист и крики
невидимых животных, сливающиеся в странный хор, музыка вселенной, к
которой я не принадлежу. Запахи поражали еще больше: многие из животных
Пекаря общаются химическим путем, и нас окружили, наряду с ароматом
растений, следы их отметок. Часто эти запахи приятны, как запах орхидей
пустынных владык; часто отвратительны, как горькая мускусная вонь
пятиметровых броненосцев Пекаря, оставляющих за собой слизистый след.
Я чувствовал приближение безумия, приступ экошока, слишком длительное
общение с чуждым. Вспомнил, как в колледже читал о трудностях тех, кто
обретает зрение в зрелом возрасте, прожив всю предыдущую жизнь в темноте:
человек выпал их окна четвертого этажа, он перегнулся через подоконник,
чтобы понюхать розы, ему показалось, что они в метре от его руки; другой
чуть не сошел с ума от страха, стараясь договориться с толпой; слепым он
делал это очень успешно. Для таких людей бремя зрения оказывалось часто
слишком тяжелым. Те, кто не мог с ним справиться, часто требовали, чтобы
им перерезали оптические нервы, чтобы они смогли вернуться в привычный мир
слепоты. А самые нетерпеливые могли вырвать глаза из глазниц. Такова боль
от экошока.
Дважды над головой проходил больший спутник Пекаря - Роджин, старик,
и один раз меньший - Шинджу, жемчужина. Мне по-прежнему трудно было
смотреть. Все перед глазами расплывалось. На рассвете Шинджу встала вместе
с солнцем, и на несколько мгновений солнце оказалось в частичном затмении.
Мы по-прежнему не нашли следов армии и начали приходить в отчаяние. Глаза
у меня болели, и я большую часть времени держал их закрытыми.
Абрайра сказал скорее себе, чем нам:
- Должно быть, они двигались, не разбивая лагерь. Может, опасались
преследования ябадзинов. А может, узнали что-то важное и решили продолжать
движение всю ночь.
Если она права, мы отстали от своих компадрес по крайней мере на
день. Солнце уже освещало многоцветные ленты oparu no tako, и это
болезненно действовало на мое зрение. Я потер виски и сдержал стон. У нас
есть о чем беспокоиться: без помощи от Гарсона мы даже не знаем дороги к
Хотоке но За. И если наши компадрес ушли далеко, мы их не найдем: вряд ли
машины оставят заметный след на твердой почве пустыни. Делая непрерывные
зигзаги, чтобы отыскать следы, мы все больше отстаем от них. Земля поросла
многочисленными белыми растениями, целый лес высотой в метр, похоже на
грибы, пропеченные и съежившиеся. Но наша армия могла пройти здесь и все
же не оставить ни следа.
Компас мало помогал на длительных расстояниях. Материк Кани по форме
напоминает краба, с головой, указывающей на север. Хотоке но За расположен
на юго-восточном, а Кимаи но Джи - на северо-западном побережье
континента. Мы могли двинуться прямо на юго-восток, но на пути нас ждали
бесконечные джунгли, большие каньоны и горы между нами и Хотоке но За.
Легко можно потратить много времени, отыскивая проход в горах, или
застрять в непроходимых джунглях. Однако на карте видна была обширная
равнина на северо-востоке, внутреннее море и лишь несколько незначительных
холмов и хребтов. Там холодно, зимой почва промерзает, и мало растений
сумели приспособиться к этим суровым условиям.
Перфекто считал, что мы должны двинуться прямо на север, добраться до
моря и потом по его берегу спуститься к Хотоке но За. Если не будем
останавливаться, можем добраться до Хотоке но За одновременно с нашими
companeros.
Мавро горячо возражал.
- Мы должны попытаться отыскать след наших компадрес, - заявил он. -
Поступать иначе - значит струсить.
И я на этот раз приветствовал образ мыслей Мавро, его macho
[крепость, сила (исп.)]. Я хотел как можно скорее отыскать армию, но
слишком устал, чтобы спорить. Абрайра неохотно согласилась с Мавро и
начала делать широкий поворот на юг.
В полдень появились отдельные полосы ультрафиолетовой травы на белом
цементе, а вдали виднелось целое поле спутанной растительности, обширная
саванна с туземными травами. У меня вызывала отвращение мысль о том, что
придется пересекать эту саванну.
Солнце засветило ярче, словно кто-то повернул выключатель. Я все
время смотрел на саванну и подумал, что над нами разошлись облака и солнце
стало светить в полную силу. И не вспомнил бы об этом больше, если бы
Абрайра не сказала:
- Черт возьми, кто-нибудь еще видит это?
В голосе ее звучала тревога, и я немедленно посмотрел вверх. Никаких
облаков над головой не было.
- Да, я тоже вижу! - нервно крикнул Мавро. - Солнце только что стало
ярче!
Абрайра сказала:
- Si, вот почему Гарсон двигался всю ночь. Должно быть, получил
сообщение, прогноз от спутника связи Мотоки и решил побыстрее добраться до
безопасного места.
Я по-прежнему соображал с трудом.
- Что произойдет? - хотел я спросить, но произнес только: - Что?...
- Солнце увеличило светимость! - сказала Абрайра. - Все начинает
нагреваться. Через двадцать два часа средняя температура на всей планете
возрастет на восемь градусов. И начнутся бури, каких вы никогда не видели:
ветер в пустыне достигает скорости в 150 километров в час, а песчинки
могут разорвать на части. Небо становится коричневым от поднятого в
пустыне песка. Японцы называют такой коричневый воздух chairo no
sunaarashi, чайные ветры. Нужно побыстрее убираться из пустыни!
Абрайра повернулась ко мне и воскликнула:
- Боже, что с твоими глазами?
- Болят, - ответил я, и все посмотрели на меня.
- Они у тебя скошены, - сказал Мавро, наклоняясь ко мне. - Смотри на
мой палец! Сосредоточься! - Он поднял палец вверх и провел им вперед и
назад. Я не мог следить за ним.
- Когда сосредотачиваешься, они немного распрямляются, - сказал
Мавро, качая головой.
- Тебе досталось больше, чем мы думали, - сказала Абрайра. - Прости,
Анжело. Надо было немедленно заняться тобой. Ты врач, что нам с тобой
сделать?
Должно быть, я оказался в шоке. Попытался сосредоточиться и
вспомнить, что делать в случае сотрясения, но ничего не смог вспомнить.
Перфекто уложил меня и дал воды. Он порылся в медицинской сумке и отыскал
антикоагулянт для приема внутрь и противовоспалительное. Лучше, чем
ничего, и у меня не было сил давать ему новые указания.
Абрайра отчаянно вела машину на восток, пока мы не добрались до
травянистой саванны, потом повернула на север. Меня удивил страх моих
компадрес. Небо оставалось ясным, ветра не было. День солнечный и
приятный. От жары мне скоро стало плохо, и меня вырвало. Если бы не жара и
головная боль, поездка была бы даже приятной. Я хотел верить, что тревога
моих друзей чрезмерна.
Но в саванне я сам увидел тревожные признаки. Светло-оранжевые вьюнки
с пыльными красными листьями, похожими на тонкие языки, окружили меня
острым кислым запахом апельсинов; желтые стручки на деревьях приобрели
запах конфет. Ящерица размером с монитор, с одним глазом на верху головы,
а другим - сзади, плюнула в нашу машину луковым соком, маленькие
восьминогие личинки размером с мышь рассыпались среди листьев и ветвей,
оставляя острый запах своих земных аналогов. Экошок.
Мы примерно час шли на север и увидели обширную полосу сожженной
травы. Тут прошли тысячи машин на воздушной подушке. Мы отстали от них на
день.
- Куда отправимся? - спросила Абрайра. - Пойдем следом?
- Самое разумное было бы вернуться к Кимаи но Джи, - ответил Мавро. -
Мы добрались бы туда за полдня.
Но он говорил это зря. Вернуться мы не могли. После того, что
сделали. Даже мысль о движении в том направлении вызывала у меня чувство
вины. Я не мог бы вернуться и снова увидеть, что мы сделали с Мотоки, даже
ради спасения своей жизни.
- Я думаю, на северо-восток, - сказала Абрайра. - В том направлении
горы. Пройдем на северо-восток до внутреннего моря Аруку Уми, оттуда прямо
на восток до океана. Мавро, ты поведешь. Мне нужно отдохнуть.
Я не говорил о растущем чувстве страха. Абрайра права: безопаснее
сейчас отыскать убежище, и мое ощущение экошока не стало бы фактором в ее
решении. Я считал себя неэгоистичным и храбрым человеком, а такие люди
должны в качестве награды обладать способностью подавлять боль и быстро
приходить в себя после болезни. И пока я храбр, чуждое окружение меня не
погубит.
Остальную часть дня машину вел Мавро, а я пытался уснуть. Несколько
раз открывал глаза и видел мрачный ландшафт - огромные пространства
красного песка и скал, почти без растений. Солнце светило так ярко, что
каждая тень отчетливо выделялась: все, что на свету, видно было в
мельчайших подробностях; то, что в тени, вообще переставало существовать,
как будто проглоченное черной дырой, продолжавшей втягивать в себя свет.
Однажды Мавро разбудил нас и показал стаю небольших красных песчаных
крабов; эта стая тянулась на много километров. Крабы двигались на север по
сухой равнине, абсолютно лишенной пищи; они словно шли ниоткуда в никуда.
Я подумал о планах Гарсона о завоевании ябадзинов. Пока все идет
хорошо, но я не верил, что нам будет продолжать везти. План зависит от
слишком многих факторов. Мы пробились сквозь ябадзинов и не дали им
завязать сражение. Если нам повезет, они осадят Кимаи но Джи, и исход этой
осады нас не интересует. Мы взорвали все хранилища горючего вместе с
промышленным районом и дирижаблями Мотоки. Ябадзины не найдут в городе
средств для передвижения, а если захотят перевозить солдат и вооружение
назад к Хотоке но За в дирижаблях, Гарсон был уверен, что наш шаттл,
полный людьми и кибертанками, сумеет этому помешать. Но главный фактор -
колумбийцы. Гарсон рассчитывал на то, что колумбийцы восстанут против
ябадзинов и присоединятся к нам. Он считал, что у них нет чувства чести. А
я считал, что его план даст неожиданные и неприятные последствия.
Мы весь день шли холмами и лесами живых mizu hakobinin, огромных
животных в форме бочек для воды. В свой первый день я видел их кости в
симуляторе и по незнанию принял за "коралловые деревья". Думал, что это
скелеты растений. Я пытался справиться с окружением, устанавливая
ассоциации, сравнивая растения и животных с чем-то знакомым на Земле.
Желтые лианы-паразиты, свисающие с mizu hakobinin, как кишки с живота
раненого шакала, не очень отличаются от эпифитов и вьюнков Южной Америки.
Мускусные броненосцы видны были повсюду, они рылись своими крошечными
лапками в листве, оставляя за собой вонючий след и полуобглоданные ветви.
Главное травоядное - по функции олень, по внешности мешок с картошкой. Мы
проезжали кусты, на которых висели сладкие плоды в форме почек и гнили на
солнце, а тысячи опаловых птиц и крошечных грызунов пожирали эти плоды.
Похоже на поля манго, где кормятся макао и опоссумы. Много часов мы
пересекали большое море Аруку Уми, потом оказались в лесу больших, с
перечным запахом, сине-серых деревьев, со стволами в форме веретена, с
красными пузырями, наполненными газом, эти пузыри свисали с каждой ветки и
качались в воздухе. Похоже на леса водорослей в земных морях. Лес очень
редкий, и ехать через него легко. Но ассоциации не выдерживали, не
облегчали боль, и я все время обнаруживал, что они рвутся.
Мы проезжали mizu hakobinin, и Мавро сказал, что хочет пить. Мы
остановились, и он выстрелил в экзоскелет этого существа. Экзоскелет
треснул, и оттуда хлынули тысячи литров воды, а в воде оказались сотни
живых существ: полупрозрачные лягушки без передних лап, крошечные манты
цвета патоки, покрытые броней угри с острыми зубами, множество насекомых
самой разной наружности. Внутри mizu hakobinin располагалось целое море со
своей собственной экологией.
На наших глазах большие пластины хитина подплыли к отверстию и начали
задерживать уходящую воду, как кровельная дранка в желобе; неожиданно
поток прекратился. Существо занималось самовосстановлением.
Но животные из его брюха бились на горячей поверхности и умирали.
Mizu hakobinin не простой аналог бочкообразного кактуса, и отличия
казались огромными.
Увидев всю эту живность в воде, Мавро не захотел пить. Мы отъехали, и
я закрыл глаза и постарался ни на что не смотреть. Затаил дыхание, отрезал
запахи, стал напевать про себя, чтобы заглушить звуки. Не подействовало.
Время от времени доносился какой-то запах или звук, и я невольно
открывал глаза. Повсюду жизнь: восемь больших красных пауков размером с
кошку сидят в расщелине и деловито жужжат хитиновыми крыльями, как саранча
- коты, распевающие любовные песни в ночном переулке, сказал я себе.
Опаловый воздушный змей, с дурным запахом, обвился пластиковыми зелеными
крыльями вокруг красного пузыря, как куколка, очевидно, кормится каким-то
плодом, - летучая мышь на дереве папайя возле моего дома в Панаме. Пруд со
стоячей коричневой водой, сразу под его поверхностью ходят кругами голубые
угри, они гоняются за собственными хвостами и стонут - песни зубатки.
Поверх тростников висит пустой экзоскелет гигантской куколки размером с
мою руку, с мордой мухи - стрекоза, отрастившая крылья. Порыв ветра
пронесся по полю желтого хлопка, разбросав пушистые шарики, пахнущие
эфиром. От этого запаха разбухли и закрылись мои носовые полости. И в этом
поле стая животных, похожих на бесхвостых волков с голыми мордами,
торжествующе и радостно выла, пожирая перевернутого броненосца. На закате
искривленное старое дерево выпустило цветы, такие белые, что солнце,
отражаясь, превратило их в факелы. И все это вызывало у меня головную
боль. Хотелось вырвать глаза и проткнуть барабанные перепонки. Вечернее
небо заполнили желтые, зеленые, пурпурные и синие ленты oparu no tako, как
вены матки, окружающей зародыш. И я понял, что эта планета - живое
существо, со своей экологией и биосферой. Испытал мистическое чувство
открытия. "Что вырастет в этой матке?" - подумал я. Воздух был наполнен
электричеством. На горизонте повисли огромные грозовые тучи, как
грибообразные облака после ядерного нападения. Все инстинкты требовали
укрыться. Я плакал, бранился, потом понял, что пытаюсь зарыться в пол в
поисках медицинской сумки с болеутоляющим.
А потом, должно быть, мое тело перекрыло все органы чувств, потому
что я потерял сознание. А подсознание наслало ужасные галлюцинации, где
образы Пекаря накладывались на земные образы. Мы мчались в своей машине по
скалам Пекаря в сумерках. В ушах у меня звучали голоса, давно умершие люди
вели нескончаемые и непонятные разговоры.
- Ты видел сеньору Гардосу? - спрашивала моя мать. - Она так
растолстела. Какой стыд!
А отец кричал на нее:
- Мне все равно! Как мы проживем, если снова подняли налоги?!
Я слушал эту болтовню, словно она столь же незначительна, как
жужжание пчелы. В пустынном небе, там, где должны быть опаловые воздушные
шары, повисли какие-то ленты. На горизонте я что-то увидел - что-то бежит
в вертикальном положении, как человек. Я попытался разглядеть подробности,
и глаза мои превратились в телескопы. И я ясно увидел двух пустынных
владычиц, они спотыкались на красных камнях, передние конечности у них
вырваны, и из углублений на плечах капает кровь. Я замигал и постарался
забыть это зрелище, а они молили:
- Анжело, Анжело, вернись и накорми нас!
Я узнал голоса - девочка Татьяна и Тамара. Это они бегут ко мне, у
них отрублены руки и груди, и они умоляют: "Анжело! Анжело!" Я отскочил от
них, и вокруг все почернело. Спокойным повелительным тоном заговорил
Завала. Слышался смех, словно он участвует в вечеринке. Я наклонился
вперед, чтобы лучше слышать, но чьи-то руки удержали меня, сжали мне
грудь. Я попытался заговорить, но губы обгорели от ветра и солнца. Я
понял, что на мне шлем, а разговаривают с помощью микрофонов. Держит меня
руками Завала и что-то шепчет мне на ухо. Завала говорит:
- Конечно, при взгляде извне все культуры в равной степени кажутся
злыми, но если заглянуть изнутри, увидишь, что большинство апельсинов
заражены раком. Поэтому у тебя такое зловонное дыхание. Ты слушаешь людей,
запрограммированных социальными инженерами. Но я знавал людей, у которых
была заменена хромосома 116 в гене 21755394200001, и у них повышенная
сопротивляемость к вирусам посещения. Сунь нож такому в живот, ты, везучий
cabron [козел (исп.)], и увидишь, как засияют его глаза.
Я всмотрелся в дымку. Завала меня не держит. На меня смотрит
крошечными черными глазками в складках жира улыбающаяся пурпурная морда
речного дракона.
Я снова потерял сознание. Надо мной светились два глаза, один синий,
другой белый. Это Флако, а злобной идиотской улыбкой ему служит вспышка
молнии. Голосом грома он заговорил:
- Hola, Анжело! Где ты был? Мы все ждем тебя здесь в раю, вечеринка
сейчас начнется. У разносчиков на ярмарке есть durnos [персики (исп.)] -
со вкусом бананов и запахом цветов страсти.
- Прости, - сказал я. Не мог понять, где нахожусь. - Я заблудился.
Война. Я был очень занят - убивал людей.
- Ха! Это плохо! Вот что случается, когда служишь злому обществу, -
фыркнул Флако.
Его обвинение врезалось в меня, как скальпель.
- Нет! Я не служил злу! - Но тут же вспомнил свою юношескую клятву
дону Хосе Миранде: много раз я клялся служить обществу и завоевать его
благодарность. А потом вспомнил, как сообразил, что нахожусь в обществе
убийц. И в словах Флако правда. Я слуга злого общества.
- Верховный жрец конгрегации демонов, - сказал Флако. - Не отпирайся.
Бесчеловечные социалисты. Годятся только на удобрение сада. Но, ах, у нас
durnos твоих любимых сортов. С вкусом банана, с запахом цветов страсти.
Какие хочешь?
Он взглядом требовал ответа. Глаза его сверкали. Они проникали в
самый центр моего существа.
- Бананы! - закричал я.
- Ха! Ответ неверный!
И я понял, что должен был попросить цветов страсти, страстоцветов, -
чтобы жизнь моя наполнилась страстью. Даже Завала знал бы верный ответ.
- Прости! - закричал я.
Я смотрел на темную тучу, за ней только что исчезли Роджин и Шинджу.
Мы в пустыне, перед нами край каньона.
Рядом со мной Абрайра; опираясь на поручень, она держит меня руками и
успокаивает.
- Успокойся, - говорит она, - успокойся. Она снимает свой
шлем и надевает мне на голову. Шейное кольцо мне не соответствует, и я
слышу пробивающиеся запахи. Ветер бьет словно кулаками, машина дрожит,
передо мной над каньоном торчит в небо, как палец, скала высотой метров в
пятьдесят. И от этой скалы исходит поток синих и серебристых призрачных
фигур, похожих на полоски материи или ветви ивы; они в тишине поднимаются к
небу.
Все смотрят на них.
- Вы только поглядите! - благоговейно говорит Мавро. - Видели
когда-нибудь подобное?
Слышится шелест песка и камни.
Все просто сидели и молча смотрели, и я наконец понял, что это просто
стая биолюминесцирующих oparu no tako, они поднимаются в восходящем
термальном потоке над каньоном и еще выше в воздух. Брюхо у них светится
голубоватым светом, а тепло их тела мои глаза регистрируют как платиновый
блеск. Красная молния ударила в дальний край каньона.
Мавро включил двигатель. И двинул машину по краю пустыни.
Ветер свистел в моем шлеме. Каньон, который мы огибали, как трещина в
мире, и мне все время казалось, что мы в нее упадем. Я начал дышать
тяжело. Закрыл глаза, постарался блокировать все ощущения. "Думай о
чем-нибудь другом, - решил я. - Займи свой мозг". Я попытался представить
свой дом в Панаме, добрые времена на ярмарке. Боль стала невыносима. Я
застонал.
- Ты не спишь? - спросила Абрайра. Она наклонилась ко мне, чтобы
услышать ответ. Микрофон в моем шлеме отключен, поэтому она коснулась
передней части шлема, чтобы слышать.
- Si.
- Что случилось? Ты кричал на нас, потом начинал смеяться. Я думаю,
это от удара по голове. Но почему ты только сейчас сдал?
- Сенсорная перегрузка, - ответил я. - Экошок. Слишком много чуждых
запахов и звуков. Не могу этого выдержать.
- Мы привыкали два года, - сказала Абрайра. - Через шесть месяцев
симулятор добавил звуки и запахи.
- Да, так и должно быть. Постепенно привыкать к местности. - Я лег и
закрыл глаза. Хотел снять шлем, чтобы потереть виски.
- Что мы можем для тебя сделать? - спросила Абрайра.
- Оберните мне шлем чем-нибудь. Нужно отрезать все звуки и запахи.
Это поможет. А потом просто разговаривай со мной, чтобы я отвлекся.
Я услышал шелест ткани, и Абрайра начала оборачивать мне шею.
- Я могу сверху наложить смолистое покрытие и совершенно изолировать
тебя, но не знаю, как подействует запах, - сказала она, работая. - О чем
ты хочешь поговорить?
- Мне приснился плохой сон, - сказал я. - Покойный друг обвинил в
том, что я служу злому обществу.
Абрайра легко рассмеялась.
- Наверно, так и есть. Если правду утверждают социальные инженеры -
любое общество злое, тогда всякий, кто служит обществу, служит злу.
Она сказала это так легко, что я не поверил, что она понимает мою
тревогу.
- Ах! Ах! Но если общество злое, тогда нужно задать вопрос: что есть
зло? - Я почувствовал, что выход есть: если я запутаю вопрос в философских
аргументах и спорах, то чувство вины, которое грозит поглотить меня,
ослабнет.
Перфекто, сидевший у пушки, сказал:
- Нарушение территории другой личности - вот в чем корень всякого
зла. Таково простейшее определение зла.
Его слова удивили меня, отчасти потому что микрофон мой был отключен
и я думал, что он меня не слышит, а отчасти из-за полной неожиданности его
ответа.
Перфекто продолжал:
- Когда человек ворует, он нарушает территорию другого. Когда
убивает, нарушает территорию другого. Когда спит с чужой женой, тоже
нарушает территорию. Когда клевещет на тебя, лишает тебя доброго имени,
которое ты заработал своими поступками. У людей все моральные нормы
основаны на территориализме. И всякое зло возникает при нарушении чужой
территории.
Ответ Перфекто показался мне совершенно неожиданной концепцией, и я
спросил:
- Тогда что же такое добро?
Перфекто ответил:
- Допуск чужого на твою территорию, отказ от собственного
территориализма: хорошо раздавать свои деньги бедным. Хорошо отдать одежду
нагому. Хорошо приютить бездомных в твоем доме. Добро - это когда ты
увеличиваешь чужую территорию, уменьшая свою. Вы, люди, считаете, что
добро - это отказ от территориализма.
Я не мог принять такую упрощенную философию. Возможно, Перфекто
просто хочет отвлечь меня своим спором. Поэтому ловит меня на приманку
своих аргументов. Впрочем, он уже говорил нечто подобное, сказал, что я
убивал, защищая свою территорию. Но я не думал, что он выработал целую
философскую систему, основанную на территориализме. Я обдумал его слова.
- Мне кажется, что существует добро и зло, не имеющее отношения к
территориализму, - сказал я, хотя не мог тогда и не могу сейчас привести
пример, не связанный с этой концепцией.
Перфекто немного подумал.
- Нет, территориализм - единственное мерило, с помощью которого вы,
люди, определяете добро и зло. Некоторые моральные нормы не имеют
отношения к добру и злу, они просто определяют человека как элемент своей
культуры, и поэтому вы, люди, иногда воображаете, что добро и зло
относительны, что у них нет основы в биологической или духовной
реальности. Например, правоверный еврей может счесть другого еврея,
отрицающего необходимость обрезания, злым,
...Поділитися у соцмережах
