Жанр: Электронное издание
wolvd001
...но за пределами этой культуры
все понимают, что принятие обрезания или отказ от него - не вопрос морали.
Это просто утверждение своей принадлежности к культуре. Ты носишь именно
такую одежду и употребляешь именно такие невербальные средства, просто
обозначая свое членство в культуре. Если ты неожиданно станешь одеваться
во все черное и подолгу гулять после полуночи, другие члены твоей культуры
решат, что ты зол и опасен. Вы, люди, всегда определяли добро и зло
исключительно на территориальных инстинктах. Вот что такое добро и зло. Я
удивлен, что ты не заметил этого в последние четыре тысячи лет. Я...
Я оборвал его. Мне пришла в голову мысль, вызывающая мысль.
- Тогда согласно твоей теории морали, Перфекто, поскольку твой
инстинкт территориализма искусственно генетически усилен, разве ты не
станешь утверждать, что вы, химеры, моральнее людей?
Мне этот вопрос показался очень важным, так как социалисты
утверждают, что улучшают мораль людей, ослабляя их территориализм. Они
считают, что истинный коммунизм будет достигнут только тогда, когда мы
будем думать о себе не как об индивидуумах, но только как о части целого.
Другие социалисты говорят, что это только приведет к появлению расы
лентяев, у которых не будет никаких побудительных мотивов для увеличения
производительности труда.
- Может быть. Мы инстинктивно лучше сознаем, что социально приемлемо
для нас. Мы, химеры, меньше расположены нарушать территорию других, но мы
также совсем не расположены отдавать собственную территорию. Но, возможно,
степень территориализма не имеет значения. Значение имеет только действие
по отношению к собственной территории и территории других. И когда мы
грешим, мы платим дороже - чувством вины.
- Тогда почему ты участвуешь в этой войне? Почему не признаешь
территорий Мотоки и ябадзинов? Почему ты убил Люсио?
Перфекто повесил голову и не ответил. Абрайра негромко, но сердито
сказала:
- Мы, химеры, не уважаем вашу территорию, потому что вы, люди,
никогда не уважали нашу. Вы всегда боялись нас - потому что мы не такие,
мы сильнее вас, умнее и искуснее. И поэтому люди отбирали у нас дома,
отказывали нам в равной плате, старались лишь нас самоуважения. Люди
утратили право на то, чтобы с ними обращались как с равными в морали. Ты
спрашиваешь, почему Перфекто убил Люсио. Он сделал это ради тебя! Чтобы ты
сам не...
- Довольно! - закричал Перфекто.
Абрайра продолжала:
- ...чтобы ты сам не испытывал бремени вины за убийство Люсио. Он
видел, как мучит тебя вина...
- Молчи! - кричал Перфекто. Из его горла послышалось рычание, он
дрожал всем телом. Я понял, что он плачет. И что Абрайра права. Перфекто
убил Люсио, чтобы принять на себя мою вину, и налил себе чашу, которую не
смог осушить.
Я снова уснул, и на этот раз злые сны не преследовали меня. Однажды
проснулся ненадолго: бушевала буря, подобной которой я не видел; вокруг
темно-красная ночь, грохочет гром. Прямо впереди поднимались три смерча,
но я остался к этому равнодушен. Перфекто вел машину, Абрайра лежала на
полу рядом со мной, голову она обернула тканью, чтобы защититься от
жалящего песка. Я снова задумался о философии территориализма Перфекто и
сквозь нее взглянул на собственные представления о добре и зле. И хотя
согласился, что могу взглянуть на все с его точки зрения, словно теперь
его философия определяет и мои мысли, я все же попытался отыскать пробелы
в его логике. Не мог поверить, что химеры генетически созданы так, чтобы
быть моральнее людей. Но я вспомнил никитийских идеал-социалистов, того
нетерриториалистского человека, которого они мечтали создать; вспомнил
рассказы о бесчеловечных убийствах, совершенных химерами. И долго думал об
этих существах, территории которых мы постоянно нарушаем; о других,
которым отдаем свои территории, и неожиданно понял, что всю жизнь я не
делал ни того, ни другого: не отдавал и не брал, и в результате люди
оставались для меня незнакомцами, как прохожие на улице.
Вторично я проснулся в темноте, в тихой пещере, снаружи ревел ветер.
На мне не было шлема Абрайры, и в пещере пахло влагой и пылью.
Меня беспокоил сон о Флако. Флако обвинил меня в том, что я служу
злому обществу. И если мое общество злое, подумал я, то я тоже злой, если
искал его благодарности. Все равно что брать деньги у преступника. Я
вспомнил, что многие годы меня называли caballero, джентльмен, и я считал
это комплиментом. Но если присмотреться к слову caballero, увидишь, что у
него общий корень со словом chivalry (рыцарство), и назвать человека
caballero значит сказать, что у него благородное происхождение, что он
силен и искусен в военном деле. И только в обществе убийц такой эпитет
может рассматриваться как комплимент.
Социальные инженеры считают, что любое общество зло. И эта вера
позволяет им создавать любой мир, независимо от того, какие страдания он
принесет. Я решил, что их философия - обман, хитрость, чтобы одурачить
самих себя. Я не могу жить в злом обществе.
Я решил оставить свое общество и подумал, смогу ли оставить его, не
изменившись сам. Единственная попытка изменить общество, с которой я
знаком, это попытка никитийских идеал-социалистов, но их методы всегда
вызывали во мне отвращение. Символ веры идеал-социалистов начинается так:
"Мы верим, что для достижения гармонических взаимоотношений между людьми
мы должны создать новое общество, в котором общие благородные цели стоят
выше целей индивидуума". Звучит прекрасно. Но тут просто утверждается, что
общество значит больше индивидуума, а я никогда не мог в это поверить.
Но они считают также: чтобы программа социальной инженерии была
эффективной, созданное с соответствии с этой программой общество должно
находиться в культурной изоляции. И отсюда другой символ веры
идеал-социалистов: чтобы их "благородный эксперимент" преуспел, они должны
уничтожить другие культуры - либо поглощением, либо геноцидом. Для тех,
кто верит в идеал-социализм, это прекрасное решение, но для тех, кто не
верит, совсем наоборот.
И, размышляя над этим, я понял, что идеал-социалисты, создавая свое
общество, тут же разлагают его. Они мочатся в собственную питьевую воду,
так сказать, потому что верят: их идеалы будут процветать в обществе,
отдельные члены которого могут при этом разложиться. Считают, что
преданный социалист имеет право убивать невинных граждан и при этом сам не
утратит любви к человечеству и благородства.
И поэтому те из нас, кто смотрит на идеал-социализм извне, видят, что
вся эта система зла. Мы видим убийства, предательство, видим, как
уничтожают людей и не уважают человечество, распространяя эти идеи, и у
нас вся система вызывает отвращение. Как сказала Абрайра, всякое общества
при взгляде извне кажется злым. Я легко вижу зло идеал-социализма. Но
гораздо труднее увидеть зло в собственном обществе.
Я решил никогда больше не служить злому обществу. Не стану служить
своему обществу. Я принялся пересматривать свои убеждения и думал, как
уничтожить их. "Как можно освободиться от подсознательных верований?"
думал я. Как сказала Абрайра, у каждого из нас тысячи представлений,
наложенных на нас нашей культурой. Я ожидаю, что люди обязательно ходят в
обуви и расчесывают волосы. Такие представления я не могу уничтожить, как
же тогда мне уничтожить представления, выработанные всей жизнью, такие, о
которых я даже не подозреваю? Легче было бы рыбе прожить без воды. И я
понял, что мне придется покинуть свое общество. Остаться в нем означает
разложиться. Среди всего этого количества утопий, которые пытаются
организовать меж звезд, для меня должно найтись место, где я обрету мир.
Я снова уснул и проснулся в ослепительных лучах солнца. Выл ветер, и
ветви деревьев качались, чуть не ломаясь. По небу неслись яркие облака,
почва влажная. Буря только что кончилась. Я лежу на боку в
ультрафиолетовой траве и гляжу на небольшой пруд с крутыми берегами, почти
круглый по форме. Абрайра, Мавро и Перфекто набирают из пруда воду в ведро
и пьют. Губы у меня растрескались от жажды.
На дальней стороне пруда из леса вышло существо, темно-зеленое
маслянистое животное с длинным сегментированным телом и небольшими
клешнями. Оно двигалось, прижимаясь к поверхности, и было не выше кошки,
но длиной с человека. Я пытался вспомнить, что оно мне напоминает:
скорпиона без жалящего хвоста, краба, вытащенного из панциря. Пытался
определить, травоядное это, хищник или стервятник, но у меня не было
данных. Оно подползло к воде. И я понял, что оно само по себе. Одно.
Не знаю, есть ли у него аналог на Земле, можно ли его описать как
что-то "похожее"; на Земле нет ничего похожего на это существо. Проводить
простые ассоциации, утверждать, что на Пекаре все похоже на что-то на
Земле, просто несправедливо. К тому же помешает мне разобраться в истинной
природе этих существ и может оказаться опасным.
Абрайра дала мне попить. У меня кружилась голова.
- Тебе лучше? - спросила она. Села рядом со мной и положила мою
голову себе на колени.
- Немного.
- Могу я помочь?
- Говори со мной. Займи мой мозг чем-нибудь приятным.
- Ну, давай найдем что-нибудь утешительное. Мне интересно, каково это
иметь семью. Твоя мать мертва. Расскажи мне об отце, братьях и сестрах.
- Отец? - спросил я. - Мой отец... - И ничего не смог придумать.
Отец. Я помню, как отец сидит в кресле и плачет после смерти матери, а
дети Евы карабкаются на него. А что было потом, не могу вспомнить. Ничего.
Не только ничего о нем не знаю и не слышал. Я даже не могу вспомнить,
чтобы думал об этом. Совершенно неожиданное ощущение. Словно я пришел на
экзамен, а профессор экзаменует меня по предмету, о котором я даже не
слышал. Отец. Я вернулся назад. Помню об отце все после смерти матери.
- Мой отец, - закричал я, - был слабый и циничный человек. Он был
безнадежный неудачник. Бросал одну работу за другой. Часто говорил:
"Неизученная жизнь недостойна жизни, но и изученная не лучше". После
смерти матери он... он...
Я был ошеломлен. После смерти матери он перестал для меня
существовать. Я встал, и меня охватил ужасный страх. Я мог привести только
два объяснения: либо у меня серьезно пострадал мозг, или произошло нечто
настолько ужасное, что я полностью блокировал все воспоминания об отце.
Мне хотелось убежать, но бежать было некуда. Я очень встревожился и кончил
тем, что принял новую дозу болеутоляющего, чтобы опять уснуть.
Мы миновали обширные равнины и оказались в неглубоком каньоне из
спрессованной грязи. А в каньоне увидели много обветренных камней, грубо
округленных, как шары. Каждый камень достигал восьми метров в высоту, и
расположены они были спиралью, как рисунки в пещерах австралийских
аборигенов. За многие сотни, а может, тысячи лет, круглые камни
погрузились в землю. Но их вид наполнил меня благоговением. Они очень
похожи на камни, которые бросал в нас пустынный владыка, но эти огромны, а
спиральное расположение свидетельствует как будто об их искусственном
происхождении. Я все время ожидал увидеть вход в пещеру, какую-нибудь
дверь на склоне, какие-нибудь росписи. Но не было ни следа тех, кто так
расположил камни.
В этот день мы добрались до берега. Я пытался что-нибудь вспомнить об
отце, но не смог ничего, абсолютно ничего. И гадал, почему я блокировал
воспоминания о нем. Может, узнал, что на самом деле он убил мою мать?
Может, он трусливо убил себя сразу после смерти матери? Я подумал, что
если создам сценарий, близкий к правде, смогу вспомнить. Но тут же
обнаружил, что у меня в памяти еще один провал - провал, в котором должна
находиться Татьяна, девочка из моих снов. Почему, если она так важна для
меня, я помню только ее лицо и имя? Я не мог ответить на этот вопрос.
По-прежнему дул сильный ветер. Вечером мы остановились, и компадрес
посадили меня спиной к дереву. Руки и ноги не слушались меня, словно их
вообще не стало. У меня едва хватило энергии, чтобы поесть; я чувствовал
себя слабым, как ребенок. И долго лежал без сна и думал об отце.
На следующее утро я проснулся в машине, летящей над землей. Я лежал
на спине и больше не слышал прибоя. Чувствовал себя обособленным от всего.
От своего прошлого, от своих друзей, от своего мира. Небо темно-красное,
как на закате, и безоблачное. И на нем ни одной ленты oparu no tako. Их
разнесло бурей. Мы проехали под деревом, изорванной пальмой с увядшими
листьями, которые шуршали, как бумага, и меня в самое сердце поразило
нечто знакомое.
"Я возвращаюсь в Панаму, - с безумной радостью подумал я. - Я
возвращаюсь в Панаму". Солнце, отразившееся в листве, напомнило мне о
давно забытом случае. Не могу вспомнить, когда это произошло в моем
детстве: помню, что лежал на диване, глядя в окно. Между двумя открытыми
полями проходила линия деревьев, и толпа обезьян переходила из одного леса
в другой. И в то время мне показалось, что это я движусь, а обезьяны стоят
на месте.
Я лежал на дне машины, вспоминал эту пальму, так неожиданно
появившуюся после необычной фауны Пекаря, и меня наполнило ощущение
спокойствия, эйфория. И снова я ощутил, что возвращаюсь домой, в свою
собственную утраченную страну.
Постепенно пальмы стали встречаться чаще. К полудню мы достигли
полностью терраформированной лесистой местности. На деревьях болтали
попугаи, поедая фрукты; мы, несомненно, добрались до земель ябадзинов.
Мы остановились на ночь и два следующих дня двигались вдоль берега на
юг. Днем и ночью дул сильный ветер, он летел с холодных морей на нагретую
сушу и иногда достигал силы шквала. Но море здесь представляет собой узкую
ленту, и поэтому бури приносили мало дождей. Пыль, поднятая в пустыне
ветром, окрасила небо в тусклый желто-коричневый цвет, и закаты и восходы
стали особенно великолепны. Я чувствовал себя крепче и вечером лежал у
костра и слушал разговоры.
Абрайра весь день тревожилась, напрягалась и потому очень устала.
Когда к ней обращались, нужно было повторить два-три раза, чтобы она
ответила. После того как Мавро лег спать, Перфекто сказал:
- Что у тебя на уме, сестренка?
- Я только... не знаю. Хочу ее. Хочу эту планету!
- Да, - энергично подхватил Перфекто. - Знаю. Я тоже чувствую это.
Абрайра спросила:
- Помнишь, каково было в нашем поселке, в Темуко, когда мы были
детьми? У нас ничего не было! Абсолютно ничего, что можно было бы назвать
своим! Капитан Гуэррера давал нам одежду или игрушки, но ничего не
принадлежало мне - мне одной. Давая нам обувь, он всегда говорил: "Не
забывай делиться с другими". Мне это было ненавистно.
- Знаю, - сказал Перфекто. - Я тоже это ненавидел. Нас создали, чтобы
мы имели свою территорию, а потом ничего нам не дали.
Абрайра рассмеялась.
- Помнишь, как мы детьми прятали вещи под кроватью? И время от
времени приходил Гуэррера и все отбирал. Я нашла в канаве куклу и
несколько месяцев прятала ее; она мне была нужна не потому, что была
красивая, чистая, вовсе нет - она была моя.
Перфекто улыбнулся.
- Si. Гирон и его палки. Помнишь, как он приносил домой палки. Ничего
особенного в них не было, простые палки. Если он еще жив, я думаю, у него
дома их горы.
- Вот что я чувствую, - сказала Абрайра. - Хочу эту планету, как
Гирон хотел свои палки. Хочу дом. Так хочу, что ни о чем другом не могу
думать! Если мы выиграем эту войну, я, наверно, умру от радости.
- Ах, - сказал Перфекто, - как было бы хорошо! Иметь целую планету в
своем распоряжении. Это желание в наших костях. Никогда не думал, что
захочу чего-нибудь так сильно. Но убивать ябадзинов я не хочу. Мне жаль
того, что с ними случится, когда мы достигнем Хотоке но За.
На третий день в полдень, продолжая идти вдоль берега, мы увидели
первые признаки цивилизации: в море уходил причал, и на камне нарисован
один японский иероглиф, одно слово. Я не знал, что оно означает, но,
казалось, это предупреждение. Над иероглифом нарисован белый самурайский
меч, а еще выше - кровавый глаз.
Мы остановили машину и долго смотрели на эти символы.
- Как ты думаешь, это предупреждение? - спросил Перфекто.
- Не знаю, - ответила Абрайра, - но мы явно недалеко от Хотоке но За.
Может, всего в нескольких километрах.
- Нет, - сказал Мавро, - не думаю. Мы не можем быть так близко. Я
долго изучал карту. Думаю, нам еще километров двести.
Абрайра сказала:
- Хочешь пойти вперед вслепую? Мы даже не знаем, виден ли город с
берега. Не хочу наткнуться на мину или нейтронную пушку.
- Может, в городе не осталось никакой защиты, - с надеждой сказал я..
- Может, наши компадрес уже добрались до города и уничтожили всю
автоматическую защиту. Мы встретили в пустыне столько ябадзинов, словно
все мужское население покинуло город. Его остались защищать только
женщины, старики и дети. И, конечно, десять тысяч колумбийцев, если они
уже высадились.
- Нет, защита не уничтожена, - сказал Перфекто. - Даже если Гарсон
успел добраться. Он сказал, что битва будет на девятый день после выхода
из Кимаи но Джи. Это завтра утром. И даже если по какой-то причине Гарсон
решил напасть на город раньше и захватил его, он не станет уничтожать
защиту; наоборот, постарается как можно быстрее восстановить ее, чтобы не
опасаться мести Мотоки или ябадзинов.
Я нервничал при мысли о защите, управляемой на расстоянии. К такой
задаче меня не готовили, я видел это только в симуляторе, и единственный
эпизод обороны города доказал мне мою неготовность. Я не хотел идти на юг.
Абрайра сказала:
- Направимся в глубь суши и посмотрим, не найдем ли следы Гарсона.
Если армия прошла к городу, должны остаться взорвавшиеся мины и
уничтоженные пушки.
Абрайра повернула от моря через деревья. Нам потребовалось два часа,
чтобы преодолеть десять километров джунглей, потом джунгли поредели и
сменились травянистой равниной. Я порылся в карманах и нашел камешек,
который подобрал к Кимаи но Джи. Сидел и смотрел на маленькую рубиновую
головку цветной капусты.
Мавро увидел и спросил:
- Что это?
- Рубин, - ответил я, и все посмотрели на меня. - Я нашел его в Кимаи
но Джи. Очевидно, они здесь часто встречаются. На планете все металлы.
Рубин, изумруд - это всего лишь кристаллы кварца с примесью меди или
железа. Здесь они ничего не стоят.
- Ха! - сказал Мавро. - Настоящий рубин? Имеет смысл - со всеми этими
металлами. Может, здесь в каждой реке золото, а на каждом заднем дворе
груды рубинов, а мы ничего и не знали.
Мы поехали дальше, а я подумал: возможно, он прав.
Ночью мы проехали триста километров по большому полукругу через
полосы джунглей и подошли к густому лесу на берегу широкой реки. Мы были
уверены, что именно на этой реке расположен Хотоке но За, мы видели на
лентах машины ябадзинов на этой реке; а это единственная крупная река на
карте; поэтому мы двинулись по ней на юго-восток, двигались осторожно,
опасаясь защиты города. Абрайра часто говорила словно про себя:
- Мы это сделаем! Мы это сделаем!
За час до рассвета мы обогнули поворот, река устремлялась вперед
прямо. Ничто не закрывало поле зрения, и мы увидели огни большого города
на холме. Но огни красные и окружены столбами дыма.
Город пылал.
18
Абрайра смотрела на тускло-красные облака дыма над городом.
- Что происходит? - спросила она. - Может, он напал раньше
намеченного времени?
- Должно быть, колумбийцы, - сказал Перфекто. - Вероятно, приняли
предложение Гарсона и решили сжечь город. А может, прямо сейчас сражаются
в городе с ябадзинами, а пожар вспыхнул случайно. - Огонь и дым казались
очень далекими, километрах в восьмидесяти от нас.
Мы смотрели какое-то время. Абрайра сказала:
- Там нет сражения. Я не вижу в облаках отражений лазеров. Никакой
битвы нет.
Мавро ответил:
- Тогда это ябадзины жгут свои дома перед сражением. Они знают, что
мы приближаемся. Знают, что их ждет. И не хотят оставить нам что-нибудь.
Его слова показались мне правильными. Ябадзины жгут свои дома, как
жители Мотоки сожгли свои перед массовым самоубийством.
Абрайра вздохнула и сказала:
- Если ябадзины жгут город, значит Гарсону не удалось убедить
колумбийцев присоединиться к нам. Иначе город был бы наш или в нем шли бы
бои. Если Гарсон все еще не вошел в город, мы встретим его ниже по реке. -
Она передвинула дроссель, машина поднялась в воздух и полетела на высшей
скорости. Мавро и Перфекто начали стрелять плазмой, и река осветилась.
Абрайра крикнула: - Анжело, бросай за борт все запасы пищи и воды, всякий
лишний груз. В реке обязательно есть мины, и я не хочу наткнуться на них.
Достань все лазерные ружья и держи их наготове. И если придется плыть, не
выпускай ружье.
Я открыл крышку в полу и начал выбрасывать все наши запас: одеяла,
запасной турбо, воду и продовольствие. Достал лазерные ружья, и мы
повесили их на спину. Все это заняло минут пять, потом я сел и стал
смотреть на пролетающие мимо деревья.
Мы двигались по реке, и следующие полчаса прошли быстро и незаметно.
Сердце стучало у меня в груди, дыхание стало тяжелым и неровным.
Перфекто похлопал по своему шлему.
- Слышишь? - спросил он. - Мы, должно быть, близко от армии! Я слышу
переговоры по радио. Мы сразу за ними. Они идут!
И почти тут же я услышал звуки выстрелов, над городом замелькали
вспышки лазеров, освещая облака. Солнце еще не встало, но день
приближался. Мы находились в двадцати километрах севернее города, и
Абрайра включила двигатель на полную мощность, наша скорость выросла.
Звуки выстрелов сливались и становились громче.
- Десять минут до защитного параметра, - крикнула Абрайра. Она начала
выкрикивать по комлинку, вызывая кого-то мне незнакомого. Назвала свое имя
и звание и попросила задание.
Перфекто кричал мне:
- Маленький братец, мы пойдем в хвосте, так что не беспокойся. Если
услышишь звяканье металла или шорох разрываемой бумаги, значит в нас
попали из нейтронной пушки. Сразу прыгай с машины, ладно? Они бьют только
по подвижным мишеням. Их залп покрывает 0,008 градуса по горизонту,
поэтому они выберут в качестве цели машину, а не одного из нас. Если
попадешь в воду, побыстрее выбирайся из защитного костюма. Изоляция
лазерного ружья позволяет ему плавать. Плыви к ружью и вместе с ним
добирайся до берега. Если услышишь высокий гудящий звук, это ракеты ласки.
Стреляй по ним в воздухе. Защита у города не сильная, но если мы пойдем
фронтом, все их подвижные защитные средства: ласки и кибертанки -
обрушатся на нас.
У Перфекто это выходило как-то легко. Но правда заключалась в том,
что легко не будет. Ябадзины нанесли нам гораздо больший ущерб, чем мы
ожидали. Начиная от эпидемии на корабле до уничтожения защитного периметра
Кимаи но Джи. Мы только один раз сумели поставить их в тупик своим
оружием, но у них было пять дней, чтобы принять меры. И даже если у них
сражаются только женщины, они будут вооружены не хуже нас.
Абрайра неожиданно отключила все двигатели, и машина медленно поплыла
по темной воде.
- Muchachos, - сказала она, - я только что получила сообщение: план
Гарсона не удался. Ябадзины видели, что мы сделали с Мотоки, и не стали
переправлять колумбийцев в Хотоке но За. Они им не доверяют. Ябадзины
подавили остатки сопротивления Мотоки. Наша защита сбила шесть дирижаблей
ябадзинов, но три ее преодолели и вчера утром приземлились. Город защищают
не менее трех тысяч самураев и тридцать пять тысяч жителей. Они смогли
усовершенствовать свое вооружение. А может, даже и броню.
- Что же нам делать? - спросил Перфекто.
- У нас нет выбора. Гарсон не верит, что в городе три тысячи
самураев. Мы должны идти вперед и сражаться до последнего. Пленных не
брать.
Она права. Мы не можем отступать. Если дать ябадзинам время прийти в
себя, мы с ними никогда не справимся. Единственная надежда - напасть
сейчас, используя все резервы.
- Тогда пошли, - сказал Мавро.
Абрайра включила двигатель, и мы двинулись вперед. В десяти
километрах от города мы встретились с первыми АНП - автоматическими
нейтронными пушками. Их дымящиеся пилоны были хорошо укрыты за бревнами. В
воде плавал с десяток машин, но наших компадрес видно не было.
Абрайра увеличила скорость. Мы миновали поворот и на короткое время
снова увидели город: утреннее солнце осветило Хотоке но За; расположенный
на склонах горы, весь город блестел, как золотой. Вдоль гранитных склонов
тянулись дома и фабрики. Но не дома с тонкими бумажными стенами, как у
Мотоки. Нет, аккуратные кирпичные купола коричневого, желтого и
темно-зеленого цвета; во дворах много пальм и зеленой травы. Из больших
куполов поднимался дым, и даже на расстоянии в десять километров мы видели
сотни наших машин, крошечные точки, поднимавшиеся по склону навстречу
ябадзинам.
Наши люди приближались к городу с юго-востока, и это показалось мне
странным. Они должны были бы идти от реки, с северо-востока. Может, река
поворачивает и подходит к городу с юга, подумал я.
Перфекто закричал:
- Абрайра!
Наша машина затрещала и загремела. Абрайра взлетела в воздух, а
Перфекто схватил меня за правую руку и чуть не вырвал ее из сустава,
увле
...Поділитися у соцмережах
