Жанр: Электронное издание
wolvd001
...ь
из их сознания все воспоминания о ней?" Тогда никого не нужно будет
убивать, никто не пострадает.
Я взглянул на часы. Тамара работала со мной быстро. Вся операция
займет у нее всего несколько часов. Может, даже меньше. И тогда Тамара
сможет жить на Пекаре, как все остальные.
Я вернулся в больницу, позвонил на "Харон" и запросил все медицинские
данные о Тамаре. Как я и думал, они загадочно исчезли незадолго до нашего
прибытия на Пекарь. Но сохранился ее генотип и индекс клеточных структур.
Я пошел в отдел генетической инженерии больницы, ввел данные в
генетический синтезатор и начал создание клона. Если хочу, чтобы к ней
вернулась способность ходить, нужно ввести новые клетки в мозг, взятые у
клона, понадобится стимулятор роста нервных клеток. Все это займет время,
вероятно, несколько недель.
Я запросил данные о тех, кто знает о роли Тамары в разведке, и
постарался запомнить их лица. Изготовил партию слабого нейротоксина,
который парализует человека, попадая ему в кровь. Их шестеро, и я знал,
что мне потребуется помощь. Я принялся обдумывать свои возможности. Нужны
такие, кто не станет задавать вопросов. И очень сильные. Четверо химер
привязались ко мне. Мигель жив; он побывал в больнице с большой раной и
целый день, лежа на кровати, не отрывал от меня взгляда. Об остальных я
ничего не знал. Но по вечерам на холме у костров сидят люди. А я теперь
знаю, как привязывать к себе химер. Мысль эта вызывала во мне отвращение,
но я знал теперь, как получить помощь.
В этот вечер я отправился к лагерным кострам. Как обычно, вокруг них
собралась тысяча наемников. Они сидели вокруг костров, разговаривали о
сражениях, рассказывали анекдоты и пели песни. Я встретил Мавро и немного
посидел с ним. Он был угнетен и печален. Сказал:
- Мне так и не удалось стать офицером, а теперь война кончена. Что же
мне делать?
У меня не было ответа на это.
Появился Гарсон, вместе в ним везли в коляске Тамару. Гарсон тоже
знал, что нужно сесть так, чтобы в темноте сзади освещались его седые
волосы. Он хотел, чтобы как можно больше химер привязалось к нему. Он
казался очень спокойным, расслабленным. Я старался не смотреть в его
сторону.
Подошла Абрайра, принесла мясного бульона и села рядом со мной.
Говорила мало. Я слушал пение. Абрайра вымыла волосы, и от них хорошо
пахло.
- Я тебя теперь редко вижу, - сказала она.
- Я работал в генетической лаборатории, делал клон Перфекто.
- Весь день? Ты собираешься создать целую армию? Сколько копий тебе
нужно?
Я рассмеялся.
- Просто следил, как растут зиготы, хотел убедиться, что все идет
нормально. Вероятно, две. Я сделаю близнецов.
- Ты знаешь, в больнице есть целое крыло с инкубационными камерами.
Оно запечатано уже восемьдесят лет, но оборудование действует.
- Знаю, - ответил я.
- Если тебе понадобится помощь в выращивании детей, я готова, -
сказала она. Она сидела очень близко, вступила на мою телесную территорию.
Я понимал, каково химере вступать в такую близость. Взял ее за руку, и она
сжала ее.
Этим же вечером я встретился с Мигелем и еще двумя привязавшимися ко
мне химерами, но не говорил о своих планах относительно Гарсона. Мы
говорили о прошлом и еще больше подружились.
Мне не нравилось то, что я делаю, планируя освобождение Тамары. Я был
смущен. Не понимал до конца, почему пытался спасти женщину ябадзинку,
почему вообще заботился обо всех них. Если я делал это только из-за
программы Тамары, тогда моя мораль ничего не стоит. Убивая Эйриша, я делал
это из-за Флако. Когда я убил Хуана Карлоса, то сделал это ради себя
самого. А когда спасал женщину, то думал, что делаю это потому, что она
человек. Это совсем не связано с программой Тамары. Лишь однажды я пытался
убить из-за женщины - это случай с Люсио. И я понял, что нечто другое
подействовало на мою решимость убивать: радикальная программа Тамары
убедила меня, что до некоторого предела мы программируем себя сами. В
течение жизни мы вырабатываем образ мыслей. И не потому ли я убивал, что
тренировался в насилии, как сказала она? И прекратил тренироваться в
насилии, когда понял, как оно действует на меня.
Я поклялся упражняться в сочувствии, создать глубокую программу,
которая изменит всю мою жизнь; так слабак в пятьдесят килограммов начинает
наращивать мышцы, чтобы стать самым сильным человеком в мире. На примере
Абрайры я видел, что эта способность к сочувствию не обязательно должна
быть врожденной. Ее можно выработать. Я чувствовал себя так, словно стою
на вершине холма, от него вперед уходит золотая дорога, и я вижу на ней
человека, каким когда-нибудь стану.
Наше общество в Панаме прославляло противоречивого человека -
человека из стали и бархата. Я знавал людей, которые пытались быть тем и
другим. И насколько мне известно, это никому не удавалось. Я видел также,
что тренировки в симуляторе, тренировки в насилии заставили меня потерять
способность сочувствовать. Я знал, что если продолжил бы тренироваться с
самураями, вообще потерял бы такую способность. Образ жизни воина -
смерть. Я стал бы таким же опустошенным, как рефуджиадос, как Мавро, как
сами самураи. И если я сохранил какое-то подобие человечности, то из-за
того, что мне повезло, а не по своему выбору. Мне повезло, что после
мятежа меня поместили в криотанк, повезло, что у меня оказались друзья,
которые помогли мне стать лучше. Тамара считала, что я действую в
соответствии с ее программой, и до некоторой степени она права. Но такой
ответ слишком упрощен и не объясняет всего.
Я провел день, размышляя над этими проблемами и приводя в порядок
свои воспоминания о семье. Записывал их, чтобы больше никогда не забыть.
Связался с кораблями на орбите и убедился, что могу получить место в жилых
помещениях экипажа "Харона", тем самым риск встречи с японцами будет
невелик.
Я решил навсегда оставить Пекарь.
Я думал о Викториано и Татьяне, о своем отце и о возможности встречи
с другими членами семьи, и меня тянуло к ним. Я не мог вынести мысли о
том, что мне придется остаться на Пекаре, и дело не в плохих
воспоминаниях: дело в злом будущем. Общество, которое создают мои
companeros, злое и нездоровое. Мы захватили планету из жадности и все
время убивали ее жителей. Я не видел будущего у такого общества.
Действительно, прошло четыре дня, а мы ничего не делали. Город лежал в
развалинах, и никто его не расчищал. Никто ничего не восстанавливал.
Наемники бродили повсюду, хлопали друг друга по спине и весь день
бездельничали. По вечерам они сидели у костров, пели песни, играли,
напивались и рассказывали анекдоты.
Весь день меня преследовали тяжелые мысли. Я планировал свои действия
относительно Гарсона. Вечером пошел к костру, пил, пел и вел себя как
придурок - как и все остальные. А когда Гарсон отправился спать, толкая
перед собой коляску с Тамарой, я встал и пошел за ним, рассчитывая узнать,
где он ночует и как можно его подстеречь. За ним пошло больше десяти
химер, точно так же, как меня сопровождали мои химеры. Я понял, что
справиться с Гарсоном будет нелегко, потому что он никогда не оставался
один. Куда бы он ни шел, его сопровождали взгляды химер.
Мы шли по городу к большому дому, где разместился Гарсон, когда из
джунглей на холме появилась машина. Очевидно, одна из наших, потому что
автоматическая защита пропустила ее к городу. Я решил, что это один из
наших патрулей. В ней сидели четверо оборванных наемников; когда машина
вошла в город, один из наемников крикнул: "Гарсон!" Все они беспокойно
оглядывались. Явно были испуганы.
Интересно, что случилось, подумал я. Может, они заметили в джунглях
отряд ябадзинов?
Гарсон крикнул:
- Сюда!
Машина свернула к нему и остановилась в нескольких метрах. Химеры,
сопровождавшие Гарсона, начали приближаться. Им тоже хотелось услышать
новость. Артиллерист на машине сорвал шлем. Это был японец.
Он крикнул:
- Я Мотоки Хотайо!
И все они открыли огонь из лазерных ружей и самострелов. Гарсон
по-прежнему толкал перед собой коляску с Тамарой, и выстрел самурая прошел
прямо через нее. Плазма прожгла ее, Тамара вспыхнула, как факел, а выстрел
из самострела почти снес ей голову.
Я упал на землю, вокруг химеры начали доставать свое оружие.
Двигатель машины взвыл, она повернула и устремилась назад в джунгли,
самураи продолжали, отступая, стрелять, сеяли смертоносный дождь. Кто-то
успел дважды выстрелить по ним из самострела, но стрелы отскочили от
брони. Через несколько секунд машина самураев оказалась за городской
стеной и исчезла.
Я встал. Химеры, ближе всех стоявшие к Гарсону, были убиты или
ранены. Кто-то крикнул:
- Убили Гарсона! Это был Мотоки Хотайо, сын президента!
Из домов выбегали люди с оружием.
Несколько химер подняли останки Гарсона - обгоревший труп, по
которому ползали огненные змеи плазмы, пробитый десятками пуль, - и
бросились в больницу. Но остальные посмотрели им вслед и поняли, что
делать что-то уже поздно. И химеры, привязавшиеся к Гарсону, упали на
землю и заплакали.
Я медленно подошел к Тамаре.
От нее практически ничего не осталось. Обожженное тело, без волос,
вместо одежды пепел. Слишком ужасно, чтобы описывать. Я стоял и ждал, пока
тело не остыло, потом положил ее на траву.
Глаза Тамары смотрели в ночное небо, словно она хотела увидеть
звезды. Глазницы почернели. Век не осталось. Вокруг кричали, раненых
уносили в больницу, и я подумал, что нужно бы помочь. Подбежал наемник в
белье, в руке у него было ружье.
- Она твоя подруга? - спросил он. Я долго не отвечал.
- Нет, - сказал я наконец. - Она моя убийца. - Он удивленно кивнул,
потом снял рубашку и закрыл ее невидящие глаза. И произнес слова, которые
говорят над своими мертвыми рефуджиадос: "Свободна наконец".
И я пошел в больницу помогать в уходе за ранеными.
Позже я отыскал Абрайру, пошел с ней погулять и рассказал, как Тамара
перепрограммировала нас. Рассказал Абрайре о том, как ее насиловали на
корабле и что я об этом помню. Абрайра взяла в руки мое лицо и посмотрела
мне в глаза.
- Это что, какой-то розыгрыш? - Она нервно рассмеялась. - Ты хочешь
избавиться от меня? Я ведь к тебе не очень пристаю. Можем продвигаться
медленнее, если хочешь. Я знаю, у тебя давно не было женщины.
Мне хотелось рассмеяться. Не чувствовал ни радости, ни возбуждения.
Только печаль.
- Это не розыгрыш, - ответил я. - Всего лишь честность. Можем пойти в
лабораторию, и я покажу тебе оборудование в ее голове с сонограммой, если
хочешь.
В голосе ее звучала угроза.
- Что? О чем ты говоришь? Я не пойду туда с тобой. Ты лжешь! Ты
пытаешься обмануть меня! Ничего не произошло на борту "Харона"! Ничего
плохого не случилось!
- Я не хотел причинять тебе боль. Но я не лгу. Воздерживаться от
неприятной правды значит лгать. Я бы никогда не рассказал тебе об этом,
Абрайра, потому что это причинит тебе боль. Но я знаю, что ты испытываешь
ко мне определенные чувства и должна знать, что они основаны на лжи. Я
пытался спасти тебя от Люсио - и спас бы, если бы мог, - но я ничего не
сделал. Я не тот человек, каким тебе кажусь. Твои воспоминания об этом
инциденте - фальшивка. Это программа, навязанная тебе. И многое другое из
твоего прошло у тебя отобрано.
Абрайра смотрела на меня. Я не знал, что она видит в темноте своими
серебряными глазами. И не понимал ее выражения.
- Правда, что я испытываю к тебе чувства, Анжело, - сказала она. - Но
даже если твой рассказ правдив, мои чувства основаны на тысяче
незначительных поступков: ты обращался со мной как с равной, ты страдал,
когда поступал неправильно, ты всегда был добр ко мне.
Я отвел взгляд.
- Ты можешь уверить себя в этом, но правды это не изменит.
Она долго молчала. Наконец сказала:
- Пошли! - и в голосе ее звучал страх.
Когда мы вернулись в больницу, один из техников Гарсона вскрывал
Тамару. И хоть я не раз присутствовал при вскрытии, это ужасно
подействовало на меня. Он вскрыл теменную и затылочную доли ее черепа из
извлекал платиновые провода из головы. Сотни тончайших нейросинаптических
адаптеров были присоединены ко всем центрам ее мозга - к слуховому,
зрительному, тактильному, эмотивному центрам, а сразу за затылочной вилкой
находился небольшой процессор.
- Неплохое оборудование, - небрежно заметил техник словно резал салат
на завтрак а не вскрывал свою знакомую. - Знавал я профессиональных
снотворцев, тех, что могут создавать подлинные сновидения. Ни у кого
такого оборудования не было. Ни у кого!
Абрайра в ужасе отвернулась от операционного стола. Я не хотел, чтобы
она увидела правду в таком отвратительном обличье. Вид ее лица вызывал у
меня боль. Химеры всегда испытывают ужас, что с ними жестоко обойдутся.
- Что ты будешь с этим делать? - спросил я у техника, чтобы отвлечь
Абрайру.
- Продам! Рано или поздно здесь тоже потребуются создатели
сновидений. Из этого можно соорудить три хорошие соединения.
И хоть меня тошнило от всего происходящего, я с почтением посмотрел
на серое вещество мозга Тамары. Она очень хорошо знала нас, понимала наши
мысли, страхи и желания. Она была непревзойденным картографом мира мыслей.
И в этом мире была необыкновенно талантлива. Мне неприятно было видеть,
как с ней обращаются.
Я увел Абрайру из больницы, и она упала мне на руки и расплакалась,
потом вдруг оторвалась от меня и убежала. Я побежал за ней, схватил за
руку, остановил, и мы пошли дальше вместе. Абрайра долго плакала, потом
сказала:
- Перфекто часто расспрашивал меня о моем прошлом - сразу после
мятежа. Он говорил, что в прошлом со мной происходили нехорошие вещи. Я
ему не верила.
Грудь ее вздымалась, Абрайра тяжело дышала, словно вот-вот ее вырвет.
- Люди, которых я знала всю жизнь, говорили мне, что я изменилась.
Что я впервые в жизни могу быть счастливой! - Она остановилась и долго
смотрела вперед, словно видела что-то такое, что мне не видно.
- Наверно, они говорили правду, - сказал я.
- Ты сказал, что эта женщина уничтожила тебя. Но меня она старалась
спасти!
- Ты не чувствуешь себя обманутой? - спросил я. - Ведь я не спас тебя
от Люсио.
- Да, я чувствую себя обманутой! Но не ты меня обманул! Все, что я
помню о твоих поступках, ты бы сделал, если бы мог. В глубине души ты
именно такой человек, каким я тебя считаю.
И я понял, что она говорит правду. И моя честность - я надеялся - не
отвратила от меня Абрайру, хотя и причинила ей боль.
Все ночь шел сильный дождь, а на следующий день в полдень Абрайра
пришла в больницу. Она приготовила еду и попросила меня пойти с ней на
пикник. Я согласился, и она отвела меня к машине. Мы двинулись на юг от
города, и на нас не было брони. Абрайра отыскала платье с ярким
многоцветным цветочным узором. Я надел свое белое кимоно. Чувствовал я
себя неуверенно, оказавшись за пределами города без защиты. Одежда у меня
такая тонкая, что сквозь нее пробиваются лучи солнца. Мы говорили о разных
пустяках, и Абрайра попросила меня рассказать о своей семье. Ее очаровала
сама мысль о принадлежности к семье. К югу от города, километрах в сорока,
мы нашли длинный полуостров с несколькими дюнами на нем, остановились на
его северной оконечности и поели.
Когда еда кончилась, Абрайра сказала:
- Пойдем за дюны. У меня есть для тебя сюрприз.
Мы пошли по белым дюнам, шли легко и неторопливо. Песок после дождя
промок и отяжелел, и идти было нетрудно. Остро и чисто пахло морем,
гораздо лучше, чем от разлагающихся океанов Земли, и Абрайра взяла меня за
руку. Я подумал, что она захочет лечь со мной на землю и заняться
страстной любовью, и эта мысль опечалила меня.
- Ты снова думаешь о чем-то печальном, - сказала Абрайра. - О чем?
- Я решил улететь с Пекаря на "Хароне", - ответил я, - и отыскать
свою семью. Корабль улетает через три недели. Я думаю, что мне будет не
хватать тебя.
Абрайра крепко сжала мою руку.
- Ты не можешь возвратиться! Тебя никто не ждет на Земле! Разве ты не
понимаешь? Ты не представляешь себе, как там все изменилось. У тебя нет
там будущего. Как ты можешь об этом думать?
- Но и здесь я не вижу будущего, - сказал я. - Тут слишком много злых
воспоминаний.
- Но мы можем получить и хорошие воспоминания, - сказала Абрайра,
продолжая крепко держать меня за руку. Я подумал, какова может быть жизнь
с чилийкой-химерой.
- Дело не только в воспоминания, больше в семье, - сказал я. - Я
всегда хотел служить обществу, но теперь вижу, что общество вовсе не так
хорошо, каким я его считал. И не думаю, что на Пекаре будет приятно жить.
Когда улетят японцы-мужчины, наши люди сойдутся с их женщинами. Возможно,
не сразу, но через несколько лет это произойдет. И когда это произойдет,
наши два общества безнадежно смешаются. Наша любовь к убийству и их - к
самоубийству. Не думаю, чтобы получилась хорошая смесь. Не думаю, чтобы я
смог служить обществу, которое не одобряю.
- Но... но... - Абрайра говорила с трудом. - Но ты можешь изменить
общество, сделать его лучше. Это твоя моральная обязанность. Помнишь Сан
Мигеля де Мадрид?
Я ответил:
- Я не знаком с католическим пантеоном святых.
- Он жил в двадцать первом столетии. Выжил после ядерной
бомбардировки Мадрида. После того как упали атомные бомбы, он выполз из
развалин, и руки его обгорели, как головешки. Вокруг люди отказывались
сопротивляться, сдавались, умирали, потому что были убеждены, что наступил
конец света. Но святой Мигель считал себя обязанным выжить и создать такой
мир, в котором это больше никогда бы не случилось. Он прожил всего
несколько недель, но его мужество спасло много жизней. Он тоже видел зло
общества, но служил не ему, а будущему.
И я понял правду ее слов. Если я последую учению дона Хосе Миранды, я
буду служить обществу ради наград, которые оно может мне дать. И вся
мораль при этом ни к чему. Но если я служу еще не существующему обществу,
какую награду я могу надеяться получить? Единственная награда - надежда на
то, что когда-нибудь такое общество возникнет. Выбор Абрайры -
единственный правильный выбор.
- О, я вижу, ты улыбаешься. Тебе понравилась моя мысль?
- Si.
- Значит ты останешься? Нам понадобятся такие люди. Нужен человек в
серебряными волосами, к которому привязались бы дети Перфекто. У нас будет
свой дом, усадьба, и ты будешь пользоваться большим влиянием... - И она
продолжала говорить, сочиняя планы на мое будущее.
"Нет, ты морфогенетический фармаколог, - подумал я, - и можешь
отыскать ген, управляющий этим свойством химер - способностью
привязываться. И через неделю по всей планете распространится вирус,
который уничтожит этот ген. И ты создашь вирус, который уничтожит
социопатические склонности химер и даст им возможность жить в мире. И ты
будешь жить на планете, удаленной от других, и сможешь создавать на ней
общество по своему выбору. - Не знаю, кто я: Анжело из сновидений Тамары,
Анжело, убивший Эйриша. Не знаю, смогу ли я стать таким человеком, каким
хочу быть. Но знаю одно. Каковы бы ни были источники зла в обществе:
генетическая предрасположенность к территориализму, химизм мыслительных
процессов, глубокое программирование, закладываемое в нас, когда мы учимся
думать, - у меня есть средства уничтожить их. Но возникает вопрос морали.
Изменять сознание других средствами социальной инженерии, как это делалось
на Пекаре, - сама эта мысль вызывала во мне отвращение. Я подумал, почему
это так, и тут же вспомнил теорию Перфекто о природе зла. Попытка навязать
другим свои мысли - это нарушение территории мозга. - Но никто не
советовался с тобой, создавая твой деформированный мир, - подумал я. - И
ты не можешь спросить у нерожденных, каковы их желания. Ты должен
поступать так, как считаешь правильным".
Мы миновали последнюю песчаную дюну и посмотрели на джунгли. В
удалении виднелась белая гора, словно вырубленная из соли, а за ней ряд
пурпурных гор. И я понял, что вижу ту самую белую гору, которую видел на
маленькой голограмме, когда в шаттле летел на станцию Сол с Земли. И стою
точно на том месте, откуда была сделана фотография!
- Абрайра, покидая Землю, я видел изображение этой белой горы! Я
тогда с ума сходил от страха и шока. Бормотал что-то. Сказал Тамаре, что
увезу ее туда, и верил, что мы отправляемся в рай!
Абрайра ответила:
- На всех рекламных афишах изображают эту белую гору. От нее город
Хотоке но За получил свое название - гора Хотоке но За, Трон Будды. Если
хочешь, можем пойти в земельное управление и затребовать участок. Ты
имеешь право на большой участок, и сейчас еще только начало, так что ты
получишь все, что хочешь.
Меня возбуждал вид этой горы. И я почувствовал, что на самом деле
стою на пороге рая. И внутренний голос сказал мне: "Помни, помни: что бы с
тобой ни случилось, лучшее еще впереди". Волосы мои встали дыбом, я
почувствовал сильнейшее возбуждение и понял, что, может быть, это правда.
Сердце забилось сильно, и я достиг состояния Мгновенности - такого
состояния, когда за мгновение проживаешь целую жизнь. Я увидел все свои
планы, все мечты, увидел долгую извилистую дорогу, по которой придется
пройти, чтобы стать человеком сочувствия, жить жизнью страсти и изменить
мир, а в конце это тропы старик Анжело, человек, которым мне еще предстоит
стать. Когда-нибудь наступит мир. Когда-нибудь я прощу себя. Когда-нибудь
вернется страсть.
Мы стояли на холме, и Абрайра указала вниз, на основание дюны. Здесь
в океан впадала река, был прилив. Множество скал, покрытых густым голубым
мхом, и среди мха тысячи гигантских голубых полночных крабов с панцирем
длиной в метр. Я узнал в них manesuru onna, дразнящих женщин. Абрайра
рассмеялась и сказала: "Позволь мне первой произнести слово", и мы
побежали по песку к дразнящим женщинам, спустились к ним. Они щелкали
клешнями подбирая обрывки водорослей и держа их перед собой, словно
прятались от нас.
Абрайра закричала:
- Счастлива!
И тысячи дразнящих женщин повторили:
- Счастлива! Счастлива! Счастлива! - и с треском, шорохом и щелканьем
ушли в море.
ПОСЛЕСЛОВИЕ АВТОРА. О "МОЕМ ПУТИ В РАЙ"
Я начал писать "Мой путь в рай" весной 1986 года после того, как
увидел сон: мне снилась пыльная улица рынка, ярко светит солнце, вокруг
толпятся крестьяне в белой одежде, и ко мне идет ужасающе худая женщина,
ее темные глаза сверлят меня, и на правой руке у нее окровавленная культя.
Мне отчаянно хочется помочь ей, дать ей что-нибудь. И когда я проснулся,
этот сон преследовал меня, пока я не решил написать рассказ, в котором
дать ей новую руку.
Действие я решил развернуть в Панаме, хотя сам там никогда не был.
Всю свою жизнь я знаю латиноамериканцев - как соседей, товарищей по
комнате в колледже, подруг, сослуживцев, когда я работал в тюремной
охране. Я изучал карты Панамы, разглядывал фотографии и пытался
представить себе, каково там жить. Однажды, рассматривая карту района
озера Гатун, я заметил, что на южном берегу озера никто не живет. Я
представил себе, что там живут обезьяны, и, когда гудит проезжающий мимо
поезд, обезьяны начинают кричать. Через несколько дней я встретился с
человеком, который только что вернулся после двухлетнего пребывания в
Панаме, и спросил его, был ли он когда-нибудь на Гатуне. Он проезжал
однажды поездом из Панама-сити в Колон и помнил только, что когда они
подъехали к Гатуну, машинист засвистел, и на южной стороне озера в страхе
закричали тысячи обезьян. И я понял, что готов начать писать.
На той же неделе я встретил друга, который рассказал о своем
племяннике в Португалии, который только что пошел в первый класс. В первый
день он отказался надеть белую школьную форму, и другие дети так его
преследовали, что он потом вообще никуда не хотел выходить без формы. Мне
показалось интересным, что дети так отчетливо проявляют инстинкт
территориализма, и поэтому решил в своем рассказе рассмотреть проблему
территориализма. И так как мой рассказчик должен был быть панамцем, я
хотел использовать стилистические приемы, которые могли бы быть для него
характерны, и написал рассказ, сочетая стиль киберпанка и
латиноамериканского реализма. И послал рассказ на конкурс "Писателей
будущего".
Но пока я ожидал результатов конкурса, мне начали сниться сны об
Анжело: наемники в защитной броне под чуждым небом рассказывают анекдоты и
случаи из прошлых сражений. Гигантские крабы в окутанном туманом лесу
шепчутся женскими голосами. Пустынный владыка, похожий на гигантского
богомола, выползает из своей песчаной норы и бросает камни. И я решил
превратить рассказ в роман.
В одном из журналов я прочел статью "Почему я ненавижу японцев". Я
удивился, зачем печатают такие статьи. Может, Америка еще не избавилась от
чувства ненависти времен второй мировой войны? Я решил ввести в свой роман
японцев и сделать их достойными противниками. С пятнадцати лет я изучал
древнюю литературу, пытаясь понять, как возникают и развиваются идеи в
различных культурах и субкультурах. Никто не писал книг на эту тему,
поэтому я занимался совершенно самостоятельно, читал религиозные книги,
поэзию
Поділитися у соцмережах
