Жанр: Электронное издание
Tochin2
...о шарил передней
лапой в районе скобы, пытаясь хоть как-то, хоть чем-нибудь, зацепить, нажать,
дернуть спусковой крючок.
Последняя мысль у него была все та же: Катя, Катя, Ка...
Он не успел.
Крохотный островок сознания исчез – Миши Колыванова больше не
было. Тело, мало похожее на человеческое, застыло, сомкнув челюсти на
дробовике, и пролежало так больше часа.
Тварь зарычала и мотнула косматой башкой – гнусное, отвратно
пахнущее железо вылетело из пасти и звякнуло об пол. Тварь освободилась от
остатков тряпок, зачем-то опутывающих ее (ткань расползалась, как гнилая
мешковина), – и выскользнула из этого чужого и опасного логова на улицу, в
тихую ночную прохладу.
Движения ее были легки, даже грациозны, не похожи на неуклюжие
прыжки Колыванова. Но завыла на полную луну она точно так же – хрипло и
торжествующе. Нырнула в темноту, через несколько мгновений перемахнула ограду и
исчезла – ничего не помнящая и освобожденная от всего. И голодная, очень
голодная...
Лежащие неподалеку останки оборотня не привлекали – непонятно
откуда взявшийся инстинкт гнал на поиски живого, трепещущего под клыками
мяса...
Папа Бойчевский резко вдавил тормоз, разбудив все семейство: сын и
дочка спали на заднем сиденье, жена клевала носом на переднем – возвращались со
слегка затянувшегося семейного пикника на водопаде в Саблино.
– Что, что такое? – встревоженно закудахтала мадам Бойчевская,
пытаясь повернуться к недовольно занывшим детям и не догадываясь расстегнуть
мешающий ремень безопасности.
– Вроде собака... – протянул Бойчевский-папа. – Большая, не меньше
ньюфа... Сама под колеса нырнула, похоже, зацепил чуть-чуть крылом...
Бойчевский, мягко говоря, слегка лукавил. Удар по корпусу машины
был весьма чувствительный.
– Надо бы выйти, посмотреть... – добавил он неуверенно.
Не нравилась ему эта история. Хозяева сбитой на въезде в поселок
собаки могли считать себя крутыми, очень даже крутыми, особенно в сравнении с
ним, мирным коммерческим директором мирной обувной фабрики...
– Сиди уж, нечего тебе там смотреть, не театр... Езжай лучше
быстрее, темень какая, двенадцатый час, дети толком не ужинали... – Мадам
Бойчевская завелась надолго, и муж ее, на свое счастье, не стал настаивать.
...Тварь получила первый жизненный опыт – огнеглазое шумящее
существо несъедобно, даже опасно, несмотря на то что сквозь вонь бензина и
раскаленного металла пробиваются вполне аппетитные запахи. Платой за урок стала
перебитая передняя лапа и три сломанных ребра. Но срасталось и регенерировало у
вервольфов все почти мгновенно.
Всегда так, думал Бойчевский-папа под монотонное бухтенье супруги.
Построишь домик на безлюдной, уютной окраине, не успеешь оглянуться – понаедут,
понастроят, навезут зверообразных тварей, гуляющих по ночам без поводков и
намордников... И начинается не жизнь, а черт знает что...
Как в воду глядел.
Часть вторая
ЛЕТО. НЕ ВСЕ ТВАРИ – БОЖЬИ
Глава I
В летний солнечный полдень:
– Ленка, Ленка! Давай сюда скорее! Во прикол, а? Прямо как
настоящая... Я такую у Славки Шеркунова видел, так та еще отпаднее была –
волосатая, с ногтищами окровавленными...
– Фу-у-у, грязная... – Леночка смотрела на находку старшего брата
с брезгливым любопытством, не решаясь притронуться.
– Выбросили, факт! – уверенно заявил Павлик с высоты своего
восьмилетнего жизненного опыта. – Славка тоже все девчонок пугал на переменах,
а потом взял и мамане своей подложил в холодильник... Выпорола и на помойку
кинула – так и не нашел потом... Заначим, а?
Но Леночка уже бежала к машине.
– Мама, папа! Смотрите, что Павлик нашел!
Павлик припустил следом, пытаясь обогнать и первому похвастаться
находкой.
Мама, раскладывающая на расстеленном покрывале провизию для
пикника, и папа, накачивающий резиновую лодку, – обернулись! Не слишком-то
заинтересованно – ну что там эти сорванцы могли раскопать в прибрежных кустах?
Но когда мама, зацепившись беглым взглядом за находку, сжатую в
руке сына, вгляделась повнимательнее – ей стало дурно. Совсем как героине
сентиментального романа: кровь отлила от лица, вообще от головы, обмякшие ноги
с трудом удерживали тело, норовили подкоситься и уронить свою хозяйку на траву.
Лоб покрылся холодной испариной, все звуки доносились откуда-то издалека,
приглушенные и искаженные, – обращенных к ней слов мама не понимала...
Папа слабонервностью не страдал – его проняло чуть позже, когда он
отправился осмотреть указанное сыном место находки... В коротком перерыве между
желудочными конвульсиями папе пришла в голову совершенно несвоевременная мысль,
что пикник безнадежно испорчен и любовно замаринованные шашлыки теперь пропадут
– защитная реакция мозга, пытающегося хоть как-то и чем-то отгородиться от
увиденного...
Тот же день, раннее утро.
Из автобуса Ботву все-таки высадили. Он долго игнорировал
громогласные предложения толстой кондукторши всем вошедшим оплачивать проезд и
потом, когда она добралась до задней площадки и обращалась уже лично к нему,
пытался прикинуться совсем полным идиотом, не понимающим, чего от него хотят.
Иногда такое срабатывало – отставали, понося проклятых бомжей, расплодившихся
до полного неприличия и вконец потерявших совесть.
Но чертова баба оказалась на редкость вредная и настырная, тут же
наябедничала водителю – тот остановил автобус между остановками и
недвусмысленно раскрыл заднюю дверь.
Ботва не реагировал, крепко вцепившись двумя руками в поручень.
Зловредная кондукторша воззвала к пассажирам: он же всех вас задерживает, пока
не выйдет – никуда не поедем. Тоже не конец истории, тоже можно поиграть – кто
кого переупрямит, чаще пассажиры применять силу не спешат, сидят, уткнувшись в
окно или книжку... Но сегодня, как на грех, случился в салоне какой-то
плечистый придурок в рабочей спецовке, и до вынужденной остановки весьма нервно
поглядывавший на часы.
Он просто подошел к Ботве и без слов показал рукой на дверь,
сложив пальцы другой в огромный кулак. Ботва, обладавший незаурядной
способностью предчувствовать грядущее битье, понял, что у него есть буквально
несколько секунд, – и напуганным земляным червем выскользнул из автобуса.
До поворота на Войсковицы – цели его путешествия – оставалось не
больше трех километров, и он бодро зашагал по дороге. Сегодня урожай будет
обильным, не то что на прошлой, дождливой неделе... Сегодня Ботва будет при
деньгах и проставит Гороховне (когда-то давно, в иной жизни, – Изотте
Генриховне, преподавателю французского языка) давно обещанную “Льдинку”. И
они... хе-хе... Черные пеньки зубов Ботвы оскалились в похабной усмешке.
Небольшое живописное озеро совсем недалеко от шоссе, и от Гатчины
рукой подать (да и от Питера путь не дальний), берега причудливо изрезанны
бухточками и заливчиками, несколько маленьких островков; и неглубоко, метра
полтора самое большее, утонуть трудно, да и вода чистая, до самого дна
прозрачная – неудивительно, что здесь любимое место для пикников богатеньких
автовладельцев. (Богатенькими Ботва считал даже обладателей скромных
“москвичей” и “жигуленков”, разные бывают критерии богатства.) А у богатых свои
причуды, они опустошенные пивные бутылки в багажник не складируют, норовят
зашвырнуть в кусты или в озеро.
Бутылочное Эльдорадо Ботва обнаружил прошлым летом и почти год был
его единоличным владельцем: коллеги по промыслу на пикники как-то не выезжают,
вообще от города предпочитают не удаляться... В конце нынешней весны повадились
шастать по берегам две гнусного вида бомжихи – Ботва попытался их вытурить с
законного места, но сучки отбивались яростно, вопя на всю округу и норовя
полоснуть по лицу ядовитыми когтищами, а чем заканчиваются полученные от таких
грязных тварей царапины, Ботва знал не понаслышке. Подхваченная на берегу
толстенная палка позволила достигнуть перелома в битве народов, но поганые
лахудры продолжали пиратствовать – теперь втихую, прячась.
Впрочем, у Ботвы был свой секрет, свое ноу-хау, позволявшее легко
обходить незваных конкуренток, – он пожинал урожай не только по берегам.
Припрятанное в кустах на дальнем берегу плавсредство из двух кое-как
скрепленных шпал позволяло собирать плавающие по воде бутылки и даже утонувшие,
хорошо видные на светлом глинистом дне – для такого случая Ботва приспособил
некое подобие сачка.
...Первым делом он обшарил самое рублевое место – окрестности
удобных подъездов к воде, где трава была изгажена следами колес и свежими
кострищами. Добыча радовала, потяжелевший заплечный мешок приятно позвякивал.
Траву и кустики Ботва раздвигал увесистой железной трубой – в любой момент был
готов к встрече с проклятыми конкурентками. Теперь – прочесать берег до самой
стоянки личной яхты. Здесь, в кустах, кучкуются немоторизованные любители
выпивки на лоне природы. И улов тут пожиже, но кое-что попадается...
На этот раз не попалось ничего – лишь длинногорлая бутылка
импортного обличья, явно для сдачи не годящаяся, и собачий хвост. Да-да, именно
рыжий собачий хвост, совсем недавно расставшийся с законным владельцем, – хвост
самого затрапезного, не породистого вида, с застарелыми репьями, намертво
спутавшимися с шерстью. Хвост Ботва зашвырнул обратно в кусты, мельком подумав
о странных развлечениях иных поддавших граждан, а бутылку держал в руке,
размышляя, не прихватить ли ее с собой и заправить вечером разведенной
“Льдинкой” в видах произведения впечатления на Гороховну. Как раз в тему
пойдет, она баба интеллигентная, культурная, нажравшись стеклорезом или аптекой
– ругается на ненаших языках (перемежая и редко попадающими в печать словами
великого и могучего...). От таких размышлений Ботву отвлекли неясные звуки
прямо по курсу, сопровождавшие некое трудно различимое сквозь кусты шевеление.
Он остановился, перехватив поудобнее трубу. Неужели опять те суки?
То-то с этого краю все как метлой выметено... Но там были не суки, по крайней
мере не в переносном смысле, в доносящихся сквозь зелень звуках явственно
прорезалось низкое рычание. Расплодились тут – Ботва злобно и сильно швырнул в
кусты столь приглянувшуюся бутылку, враз позабыв о грядущем светском рауте с
Горо-ховной...
Дальнейшее напоминало плохо сделанный мультфильм старых времен,
когда художников-аниматоров еще не заменили неутомимые компьютеры, а они, иные
художники, от торопливости или просто лени не слишком тщательно прорисовывали
все фазы движений, и экранное действие получалось рваное, с режущими глаз
скачками-переходами.
Слов таких Ботва не знал, но именно так ему виделись последовавшие
секунды: огромная, обросшая черной шерстью туша прыгает на него – над кустами,
небывало длинным и высоким прыжком... Ботва ничего не успевает, да и никто бы
не успел... но тварь сама напарывается на выставленную вперед трубу – хрустко,
с лету, мордой – и вместо своей цели – горла – врезается в живот Ботвы. Потом
Ботва бежит напролом к воде, почему-то именно к воде, выпавшие кишки мешают,
цепляются за ветви, но он мчится, ни на что не обращая внимания. Потом падает –
поскользнувшись на осклизлом, окровавленном куске рыжей шкуры. Потом – сразу,
без перехода – одна только, ничего больше он не видит – рвется к горлу, он
прикрывается рукой... Потом состояние космической невесомости, рука – его рука!
– растопыренные пальцы, запястье, часть предплечья – уплывает по воздуху,
медленно поворачиваясь, рядом крохотными спутниками – красные шарики,
вылетающие из ее разорванных вен и артерий... Потом – снова, неимоверно
распахнутая – во весь горизонт, во всю Вселенную – она сама и есть Вселенная,
необъятная и готовая поглотить... Потом... Никакого потом для Ботвы не было.
Доклад Марченко – Чернорецкого (уцелевший фрагмент)
...в письменных древнерусских источниках полоцкий князь из
династии Рюриковичей Всеслав Бречиславович (ум. в 1101 г.). Указания на
ликантропию Всеслава встречаются в четырех относительно коррелированных
документах [13, 17, 19, 29]. Генезис явления неизвестен, сообщения “Повести
временных лет” (Лаврентьевский и По-лоцко-Туровский варианты) позволяют
предположить, что имел место случай спонтанно-наследственной ликантропии.
Всеслав Бречиславович родился от связи своего отца Бречислава (сына Изяслава,
внука Владимира Святого) с дочерью волхва-кудесника; вариант Радзивилловской
летописи – “родился от волхвования”. При рождении имел на голове знак
неустановленного характера – т.н. язвено (версия ак. Лихачева, вошедшая в
классические комментарии, о том, что упоминаемое язвено было “сорочкой”, т.е.
остатками плодного пузыря, представляется малоубедительной). Именно наличием
данного знака летописцы объясняли кровожадность Всеслава (“немилостивъ есть на
кровьпролитье”).
Судя по ряду указаний, ликантропия князя кратковременно и
спонтанно проявлялась в моменты реальной и серьезной опасности для жизни (побег
после проигранной битвы при р. Немиге в 1067 г., побег от врагов из г.
Белгорода в 1069 году и т.д.) и завершалась полной ремиссией (вариант 26).
Описания происходившего неполны, но очень схожи: “в ночи рыскал волком”,
“скакнул лютым зверем” (т.е. также волком), снова “скакнул волком”. Все
указанные эпизоды имели место ночью и отличались неправдоподобно высокой
скоростью передвижения. Если сообщение “Слова о полку Игореве” о проделанном
Всеславом за одну ночь (“до петухов”) в образе волка пути между Киевом и
Тьмутараканью (более 1000 км по прямой) доверия не заслуживает, то в “Поучении”
кн. Владимира Мономаха приводится достаточно правдоподобный случай...
Нет, где и как бы тебя ни швыряло по свету, умирать надо
возвращаться в те места, где родился.
Как стронутый с лежки заяц, несется вроде беспорядочно вперед – и
совсем пропадает из виду, только слабый голос гончей доносится издали, – но,
заложив огромный круг, возвращается обратно и падает от меткого выстрела на
родной полянке, разгребая подергивающимися ногами багровые и желтые листья. Или
скорее как лососи, избороздившие все просторы огромного океана, возвращаются на
исходе жизни к истокам крохотных родных речушек – то ползут брюхом по гальке,
то взлетают стремительным прыжком над водопады – и умирают там, где родились...
Так или примерно так думал старик, хотя едва ли смог бы выразить
словами эти образы, просто скупо бы сказал, что хочет повидать перед смертью
Сибирь, – да не судьба, видно.
Хотя грех жаловаться, привык за десять лет к местам этим, привык и
даже полюбил: полюбил старый деревянный дом, унаследованный от старшей сестры;
полюбил и скромную здешнюю природу, отнюдь не поражавшую размахом и
величественностью пейзажей, буйством рек и бескрайностью тайги, – мирно
журчащую Кузьминку, почти не видную летом сквозь зелень ольх и кустарников,
невеликие осиновые рощи, таящиеся по укромным оврагам, и, конечно, старые парки
– старые, заросшие, превратившиеся просто в леса, прорезанные аллеями, и
позабывшие свое блестящее императорское прошлое: стук копыт, и звон шпор, и
торопливые поцелуи под густыми кронами дубовой аллеи, и мнущийся под жадными
руками шелк придворных платьев, и щелчки взводимых курков на скрытой от глаз
утренней поляне, и негромкую команду: “Сходитесь!” – а может, и не позабывшие,
может, грезящие блеском Империи в бесконечном сне полуразрушенных дворцов над
затянутыми ряской прудами...
...И нехитрые крестьянские заботы полюбил старик – огород, сад,
дрова к зиме, – хоть и непривычно было поначалу, после того как прожил всю
жизнь на казенных квартирах и флотских пайках. Сказал бы кто лет двадцать
назад, что будут у него и кролики, и куры, и даже корова, – не поверил бы,
рассмеялся бы, как веселой шутке: корова? молоко? да нет, ребята, я из
молочного только молочными железами интересуюсь...
Однако вот как все повернулось – прошло двадцать лет, и сейчас,
этим теплым июньским вечером, он шел на выпас за Магдаленой – неизвестно,
отчего четыре года назад покойной жене стукнуло в голову этакое коровье
имечко... Да Бог с ним, с имечком, было бы полно вымечко – старик улыбнулся
пришедшему в голову двустишию. Раньше, в прежней жизни, подобные стишки
получались у него хлесткие и малоцензурные, принеся старику славу одного из
первых хохмачей Тихоокеанского флота. Давно это было, ой как давно... Но старик
не страдал ностальгией. Всю свою жизнь он прожил, не оглядываясь назад. Цель и
способ ее достижения – и никаких ностальгии с рефлексиями.
Правда, какие уж теперь цели, на шестьдесят-то восьмом году...
дальше чем на месяц вперед и загадывать не стоит...
...Он почти дошел – осталось подняться по склону, обогнуть заросли
кустарника, отвязать Магдалену и...
Старик остановился. Коровы на лужайке не было.
Генерал аккуратно сложил пачку фотографий. Сомнений не оставалось,
но все-таки он спросил:
– Ошибка исключена?
– Исключена, – подтвердил очевидное Капитан. Теперь, странное
дело, когда потенциальная угроза превратилась в реальную, требующую ответных
действий опасность, – он успокоился совершенно. Тянувшиеся больше месяца
усиленные и подспудные поиски контейнера ничем не закончились, штамм сработал,
и сработал самым поганым образом, поставив под удар все их дело, – но зато
исчезла проклятая, изматывающая неизвестность. Ловля черной кошки в темной
комнате закончилась. Начинается охота на смертельно опасного, но зримого и
осязаемого противника.
Месяц командировок, месяц, когда отсыпаться приходилось в
самолетах – он мотался по бескрайним просторам бывшего Союза (и Седой, и Руслан
тоже), не зная и не предполагая, где может всплыть проклятый контейнер.
Череда окровавленных и растерзанных трупов слилась в один
непрерывный кошмарный калейдоскоп.
Дальневосточный рыбак, задранный белогрудым медведем, считавшимся
вроде относительно мирным и не хищным по сравнению со своими бурыми и белыми
родственниками; алкаш из Усть-Кулома, скончавшийся под елочкой в обнимку с
трехлитровой банкой бодяжного спирта и безбожно обгрызенный какими-то мелкими
хищниками из породы куньих, – завершения экспертизы Капитан не стал дожидаться,
улетел, как только лично убедился, что характерных укусов ликантропа на трупе
нет; ребенок с выжранным уссурийским леопардом лицом – зрелище, заставившее
пожалеть, что этих реликтовых тварей осталось на всю российскую тайгу около
тридцати особей – Капитан предпочел бы ровное и круглое число ноль, невзирая на
все лицемерные стоны “зеленых” экологов и прочих любителей животных,
предпочитавших любить крупных хищников из своих безопасных и далеких от леса
квартир, не стоявших над растерзанными детскими трупами и не беседовавших с их
бившимися в истерике матерями...
Каналы Генерала работали бесперебойно, сообщения поступали и
поступали, Капитан раньше и представить не мог, сколько людей в стране погибает
на клыках, на зубах, на рогах и бивнях диких животных. И сколько жертв на счету
у зверей, числящихся вроде ручными и домашними. Очень много...
Но теперь все закончилось. И началось снова. Контейнер всплыл, и
всплыл под самым носом. Два нападения, вернее, два зафиксированных нападения,
другие растерзанные в глухих уголках люди могли числиться пропавшими без вести.
Обе жертвы убиты и частично сожраны...
– Ну что же, приступим... – Генерал встал из-за стола, достал и
развернул большую карту. Потом снял трубку и пригласил в кабинет Эскулапа.
Коровы на выпасе не было.
Он не стал изумленно ахать, или протирать глаза, или хвататься за
голову, не стал вообще как-либо внешне реагировать. Крепче стиснул в руке
небольшой ломик-фомку – им он забивал стальной костыль, к которому крепилась
цепь...
Почему цепь – старик и сам не знал, вроде смутно вспоминалось, что
на родине, в Сибири, привязывали скотину на длинные веревки... Или то были не
коровы, а козы, а коров пасли стадом, без привязи, с пастухом и двумя
подпасками? Он уже не помнил, но все местные жители пользовались длинными и
относительно тонкими цепями...
Цепь, кстати, на месте осталась – лежала в сочной и яркой июньской
траве, вытянувшись в ровную линию. И старик медленно пошел вдоль нее, словно
надеясь, что на другом конце обнаружится Магдалена, прилегшая отдохнуть в
какую-нибудь ямку, канавку, ложбинку и совершенно незаметная со стороны. Вот
только нет никаких ложбинок на давно знакомом выпасе.
Точно! Трети цепи не хватает... Так ведь и не собрался заварить
разошедшееся звено, не хотелось идти на поклон к Ваське-сварщику... понадеялся
на русский авось и несколько витков толстой медной проволоки – вот она и торчит
печальным обрывком из ставшего последним звена. А старику искать неизвестно
куда убредшую Магдалену по всей немалой пустоши, по всем ее лужайкам, овражкам
и кустарникам – и хорошо, если до темноты управится...
Он управился до темноты. Отыскать Магдалену вообще никакого труда
не составляло – достаточно оказалось пройти несколько десятков шагов по
направлению, указанному вытянувшимся обрывком цепи, и протиснуться сквозь
явственный свежий пролом в кустах... Корова нашлась там, сразу за проломом.
Точнее сказать, нашлось то, что от нее осталось.
– Сколько их? Не надо забивать мне голову предполагаемой
плотностью популяции и гипотетической величиной ареала. Скажите попросту,
Эскулап: сколько их?
– Не знаю. Слишком мала статистика. Надо подождать. Вот будет
десять – пятнадцать эпизодов, достоверных эпизодов... при том, что неучтенных
не останется... и я вам отвечу. Назову число голов в стае с вероятностью
девяносто пять процентов.
Капитан вертел в руках паркеровскую ручку и боролся со жгучим
желанием вогнать ее в глаз Эскулапа, явно над ними издевавшегося. Он зримо
представил, как тот нелепо взмахнет рукой, безуспешно пытаясь заслониться, как
острое золоченое перо проткнет веко, глазное яблоко и мягко войдет в мозг. И
как задергается это ожиревшее тело, не понимающее, что уже мертво...
Возможно, Эскулап что-то прочитал на его лице, потому что сменил
тон и сказал, почти оправдываясь:
– Никто вам сейчас точнее и не скажет, в мире нет ни одного
специалиста по образу жизни обитающих на воле ликантропов. Ни одного! Все
наблюдения в клетках мало чего стоят... И еще меньше стоят все слухи, сказки и
легенды-страшилки. Черт возьми, мы даже не знаем, сколько ему нужно мяса для
поддержания миофибрилл в сверхактивном состоянии и сколько длится активная фаза
и когда наступает релаксация – в клетках они могут неделями пребывать в
полуспячке, ничего не жрать и почти не двигаться... Здесь нужна работа
серьезных зоологов и зоопсихологов, длительная, не на один год работа. А я
специалист в биохимии, понимаете вы? Я могу попытаться объяснить, как мышцы
оборотня умудряются расщеплять АТФ, получая при этом в три раза больше энергии,
чем при аналогичном процессе у человека. Но понятия не имею, как, когда и каким
способом тварь предпочитает набивать себе желудок...
– Придется расширить квалификацию, – твердо сказал Генерал. –
Зоопсихологов нам в помощь в ближайшее время не ожидается. И не надо так уж
прибедняться, Эскулап. В свое время вы просеяли груду информации о
ликан-тропах, должен же остаться какой-то сухой остаток, то, чему можно
доверять и на что можно опереться?
– Все источники твердят об одном и том же – наиболее близким
аналогом поведения ликантропа является модус вивенди волка. Волка-людоеда,
волка, почувствовавшего вкус к человечине. В принципе те данные, что у нас
есть, в такую схему укладываются. Тогда стоит ожидать следующего: в ближайшие
месяцы нападения на людей будут редкими и случайными, можно сказать, только на
тех, кто сам полезет на клыки... Летом для всех хищников пищи хватает: птицы
выводят птенцов, а звери – детенышей, и те, и другие добыча легкая; опять же
скотину держат не в хлевах, выгоняют на день пастись... Первые две жертвы при
таком раскладе можно считать достаточно случайными, они погибли, пока объект не
научился добывать пищу наиболее оптимальными способами. А вот о том, что может
начаться зимой, лучше не думать... Лучше пойти на любые меры и отловить их.
Отловить до холодов.
Отловить... Приходилось, как же... Только за двух отловленных
пришлось заплатить шестью жизнями – и это на затерянном в безлюдной лесотундре
полигоне, где вокруг только свои... Причем у объектов кое-что уже изъяли на
нужды науки, и прыть была совсем не та. А ловить в густонаселенных местах
полных Сил тварей (или все же одну?)... Хо-хо... К чертям науку вместе с ее
нуждами и интересами. Будем убивать, и точка.
– Они станут держаться вместе?
– Волки – держатся. Но ставить знак равенства между ними и
ликанами нельзя, такой подход может увести далеко в стор
...Закладка в соц.сетях
