Жанр: Электронное издание
skir1
...яясь, танцующий Лис.
- Вот чёрт... - пробормотал Жуга, поскрёб рисунок ногтем и закусил губу.
Он опустил рубаху, помедлил, выбирая направление, и снова углубился в лес.
Путь шёл вверх. Он часто останавливался и отдыхал, привалившись к дереву.
Навряд ли он поднялся бы снова, если б сел на землю. Лес поредел, сквозь ветви
замаячили стоящие рядами ульи, и вскоре травник услышал голоса.
- Не умеешь ты, Бертольд, мёд есть, - ворчливо говорил один. - Вот
помнится, Жуга, так тот умел... Возьмет лепёшку, маленькую ложку меда сверху, и
ест, любо-дорого взглянуть. Не то, что ты - как мёду зачерпнешь, так пчелы в
обморок падают...
- Ни черта он в меде не понимал, даром, что травник, - отвечал второй. -
Маленькую ложку, ишь ты... Это ж мед, а не горчица! Там вино ещё осталось?
- Угу.
- Давай, что ли...
- Давай.
Стукнули кружки.
- Жаль парня.
- Ну, дык... Не то слово! Там так рвануло - дым один только и остался.
- Да... Дым - это того... Гм. Ты, часом, не куришь?
- Нет.
- Это ты зря.
Жуга улыбнулся и медленно зашагал вниз по склону.
Оправа: ГОВОРЯЩИЙ
9
- Два месяца спустя мне довелось услышать одну историю, - говорил Жуга. -
Её рассказывал парнишка в придорожном кабаке. Он работал на морском пароме, в
заливе. И однажды весной, холодным тёмным вечером к нему пришёл двараг. Он
предложил ему работу той ночью и щедро заплатил вперёд. Парень согласился и
вывел в море свой паром. На палубе были только он сам и этот старый гном, и
больше никого, но парень говорил, что паром сидел в воде по самую палубу, как
будто был нагружен выше всякой меры! Он сплавал три раза туда и обратно, и в
последний раз, отдавая пареньку вторую половину платы, гном сказал: "Ты
поступил честно, не испугался и не обманул меня. Хочешь взглянуть на то, что ты
перевозил сегодня? Надень вот это," - и гном отдал ему свой колпак. Парень
надел его и увидел... Их было много там. Десятки, если не сотни. Они стояли на
камнях, на берегу залива, ожидая своего предводителя. Сверху падал снег, а они
просто стояли и молчали...
"Исход колена Синдри, - подтвердил медведь. - Малый народ постепенно
уходит на север и дальше. Жаль. Хотя, быть может, это и к лучшему для них."
- А тот старый двараг...
"Это был Севелон."
- Понятно... - Травник потеребил браслет. Камень на нём переливчато
мерцал. Медведь поднял голову.
"А ты, что же, всё это время был один?"
- А почему ты спрашиваешь?
"Надо."
Травник помолчал и отвёл взгляд.
- Нет, - сказал он. - Не всё время. Не такой уж я дурак.
ЗАКОН ДЛЯ ДУРАКА
- Nevermore!
Огромный ворон переступил и замер недвижим, полуприкрыв глаза прозрачной
плёнкой век, как будто бы и не он только что громогласно выкрикнул это
странное, неведомо что значащее слово. Народ вокруг загомонил: "Ишь, как
раскричался-то...", "Да нешто где так люди говорят?"
- Слыхали? - Горбун осклабился в усмешке и погладил птицу кончиками
пальцев. Ворон не шелохнулся, остался сидеть у него на плече. Похоже, шум толпы
нисколечко его не волновал. - Мне подарил его один моряк по прозвищу Хью
Смолёный.
- Хую? - переспросил с усмешкой рябой, бородатый, богато одетый
крестьянин. - Звучит не очень-то прилично! За дело прозвали, или так?
Молодуха, что стояла рядом с ним, прыснула в кулак и, покраснев, закрыла
фартуком лицо. В толпе загоготали.
- И чего он, значит, сказал?
- Сказал: "больше никогда".
- А на каком это языке?
- Саксов!
- Эва, куда хватил... А энто где?
- Вон там, - горбун махнул рукой. Толпе, похоже, этого хватило. - Ну что,
полюбовались говорящей птичкой? А сейчас - чудо из чудес: наша малышка
расскажет любому из вас, кто он есть, кем был, и что его ждёт впереди, а чтобы
вы не думали, будто мы заранее всё разузнали, я ей завяжу глаза вот этой вот
повязкой!
В толпе тотчас нашлись желающие проверить, так ли уж плотна предъявленная
горбуном тряпица, и после долго тыкались по сторонам с повязкой на глазах под
общий хохот поселян. Тем временем из крайнего слева фургончика выбралась
невысокая темноволосая девчушка лет пятнадцати, отряхнула от соломы простенькое
платье, кивнула с улыбкой горбатому зазывале и с готовностью подставила голову.
Полоска чёрного сукна легла ей на глаза.
- Видели? Вот так, - горбун поворотился к публике. - Ну, кто желает?
Девчонка двинулась по кругу, вытянув руку перед собой. Народ слегка
притих.
- Ну, кто? Ну, поселяне, испытайте же судьбу! Мужики вы или нет? Кто
первый? С первых денег не берем.
Высокий белобрысый парень протиснулся через толпу.
- Была-не-была! - Он протянул ей руку. - Давай, девка, угадывай.
На несколько мгновений воцарилась тишина.
- Тебя зовут... Миодраг, - сказала негромко девушка. - Ты с юга, из
деревни Миловице. Приехал сюда вчера, а дома у тебя жена и двое детей... Два
сына. Так?
Лицо у парня вытянулось:
- Так...
- Ты приехал на ярмарку купить себе коня, купил и уезжаешь вечером,
сегодня.
- Но...
- Не ходи сегодня вечером обмывать покупку, а не то лишишься кошелька, а
может быть, и лошади тоже.
- Спасибо... - ошарашенно пробормотал тот.
- А ну-ка, я! я! - пролез к девчушке бородач. Схватился за руку. -
Давай-ка, про меня расскажи. Чего там, а?
Та помедлила, и всем, стоящим рядом, почудилось, как на губах её
промелькнула усмешка.
- Ты - Болеслав по прозвищу Куделя, у тебя лавка в Тырговиште. Приехал ты
сюда, сказав жене, что едешь к другу в Марген, а сам три дня не вылезал из
тутошней корчмы. А ещё ты...
- Жена?! - подбоченясь, визгливо крикнула молодуха. - Ты же вдовцом
назвался! Ах ты старый кобель!
Неведомо откуда оказавшаяся в её руках новенькая хлебная лопата обрушилась
крестьянину на голову.
- Да что ты! что! Марица! - отбрыкивался тот, прикрываясь руками под хохот
толпы. - Кому ты веришь! Дык...
- Молчи, прохвост!
В толпе захохотали, и рябой крестьянин, посрамлённый, поспешил убраться
прочь.
В толпе зашевелились.
- Я!
- Мне погадай, дочка.
- Скажи-ка лучше нам, где пиво крепче!
Горбун, ссадив с плеча на жёрдочку свою чёрную птицу, двинулся по кругу
вслед за девкой с шапкою в руках.
- Праведный праздник для праведных граждан - что отточенный серп для
спелых колосьев! Так что - давай, народ! Накопил деньжат, так не жадись! всё
расскажем, всё обскажем! Кто, зачем и почему! Бросай, кому сколько не жаль!
Монетки сыпались потоком. Отказа не было никому.
"Тебя зовут Василиу, ты думал ехать через Хунендар на свадьбу к брату и
завернул присмотреть подарок..."
"Ты Йожеф из Кошице. Приехал за вином. Не покупай здесь белое - до дому
всё равно не довезешь..."
"Ты Николае, пивовар, приехал, чтобы закупиться майским хмелем. Но если
твои соседи узнают, что ты разбавляешь пиво..."
"Твоё имя Дину, и ты плотогон, а приехал сюда купить платок для своей
подружки..."
"А ты... Ты..."
Пауза возникла неожиданно - просто очередная рука легла в её ладонь, и
девчушка вдруг замялась, кусая бледные губы. Помедлив, пробежалась пальцами
вверх по этой руке и чуть отпрянула, ощутив колючий холодок браслета на
запястье незнакомца.
Народ притих.
- Ты... - Она всё медлила. - Ты... - Топнула ногой. - Да скажи же
что-нибудь!
Тот поднял рыжую голову - длинные волосы качнулись, стянутые в хвост - и
молча посмотрел на девушку.
- Ну! - В голосе её была почти что осязаемая боль.
- Развяжи глаза, - сказал негромко тот.
И помолчав, добавил:
- Меня зовут Жуга.
Есть ли в мире место, более странное, чем то, где только что закончилась
война?
Навряд ли.
Приметить пёстрые палатки, серый полог сдвинутых возов и полосатые шатры
увеселительных заведений можно было издалека. Этот небольшой, стихийно
возникший на берегу реки рынок невозможно было миновать - до этого места дошла
война, и здесь, у трёх сожжённых деревень нашла наконец свою погибель. Народ
медленно, не без опаски возвращался на оставленные ворогом, кому - родные, а
кому и новосельные места. Разорённая весенняя земля просила рук. Рабочих рук.
Почуяв прибыль, вслед за поселянами вереницей потянулись торговцы и менялы,
оставившие войско маркитанты и кабатчики, а следом и остальные - продажные
девчонки, вездесущие цыгане, актёры, мелкое ворье, придурки, битые войною
инвалиды, и разный прочий глупый сброд. Всё это двигалось, крутилось,
постепенно разрастаясь, здесь покупали, продавали, ели, пили, развлекались и
узнавали свежие новости. Войска османов отступили и исчезли, словно страшный
сон. Ополчение отправилось домой. Бояре посмелей погибли, трусливых прогнала
война.
Законы города сюда добраться не успели.
В предгорьях и в горах законов не было.
А дуракам и так всегда закон не писан.
Миновать это место было невозможно.
От маленькой палатки знахаря, увешанной пучками трав и кореньев, до места,
где давали представление заезжие лицедеи, было рукой подать, и угловатый рыжий
паренёк с волосами, собранными на затылке в хвост, что завернул сюда порыться в
травниковой лавке, невольно потянулся посмотреть, что там за шум и толкотня.
Худенькая девушка плясала на канате над людскими головами. Люди смеялись и
спорили, бились об заклад. Играла скрипка, весело, задорно, необычно витиевато
для бродячего артиста. Дело близилось к вечеру, и большую часть представления
парень уже пропустил; oн протолкался сквозь толпу, бросил беглый взгляд на
зазывалу-горбуна, на скрипача и танцовщицу, повернулся, чтоб уйти, потом
остановился и снова присмотрелся.
Не всё здесь было так уж просто. В руках у девушки был дротик, последний,
судя по всему, - штук десять или даже больше ярких оперённых хвостиков уже
унизывали деревянный шарик, что висел, качаясь, на верёвке у фургона, похожий
издали на диковинную птицу. Девчонка повернулась... Бросок! Шар закрутился,
ощетинившись новым пером. В толпе заулюлюкали, засвистели. Девушка спрыгнула,
легко проделав пируэт, блеснула белозубой улыбкой и в два прыжка скрылась под
пологом фургона. Была она невысокого роста, темноволосая, с маленькой грудью,
на первый взгляд - ещё ребёнок, и только если приглядеться, становилось видно,
что в ней нет обычной для детей неровной худобы и угловатости, хребет не
выпирал стерляжьей спинкой, бёдра округлились, движенья были лёгкие, уверенные
- неуклюжий чертёнок уже превратился в девушку, и весьма красивую притом.
А дальше вдруг на сцене появился говорящий ворон, и девушка вернулась,
сменив рубашку и цветастые турецкие штаны на платье, и колесо весёлого гаданья
покатилось по толпе под смех и чей-то недовольный ропот: цыгане, мол, ещё и не
то могут, но ведь никто ж тебя не заставлял; понравилось - монетку брось, а
коль не веришь, так и не надо! Рыжий парень и сам не заметил, как его ладонь
оказалась у девушки в руке.
А там - замолчала толпа.
Горбун подошёл поближе. С вопросом тронул танцовщицу за плечо. Та
отмахнулась: "Погоди!"- и потянула с лица повязку. Глаза у нее оказались
глубокие и тёмные, с искринкой, цвета кожуры спелого ореха, и взгляд их
почему-то был тревожен.
- Жуга? - переспросила она.
- Да, - тот кивнул. - А тебя зовут... - Он прищурился. - Линора?
- Ты...
- Что?
- Но тебя... ведь нет... там... - беспомощно проговорила та и подняла
ладонь к виску. - Сегодня... не могу...
Ноги её подломились, и девушка медленно осела на песок.
Толпа изумлённо ахнула.
Горбун и назвавшийся Жугой рыжий странник одновременно метнулись вперед,
подхватывая падающее тело. Горбун осклабился было: "Не трожь!" - но травник
только отмахнулся в ответ. Поднялся с девушкой на руках, огляделся: "Куда
нести?" Горбун махнул рукой:
- В повозку.
Музыка смолкла - белобрысый скрипач опустил инструмент. Растерянно глянул
на девушку, на горбуна, и первым поспешил к фургону. Не говоря ни слова, все
четверо скрылись внутри, задернув за собою полотняный полог. Стало ясно, что
продолжения не будет, и народ, постояв, посудачив минуту-другую, принялся
расходиться.
Под вечер рынок стих, лишь с перекатов на кривой лопате полуострова
доносился шум воды. У разожжённого костра сидели горбун и Жуга. Позади в
багровых отблесках огня неровной громадой чернел фургон. Чуть поодаль два пегих
облезлых вола хрустели охапкой соломы.
Горбун был коренаст и рыж. Не так, как странник с его огненным сполохом
спутанных волос, но тёмной рыжиной подпаленного меха, как будто был посыпан
пылью жжёного из глины кирпича. Нахохлившись, он сидел на корточках,
завернувшись в старый плащ, носатый, сам сейчас похожий издали на свою чёрную
мрачную птицу. Говорящий ворон дремал, забравшись на задок фургона. В руках у
горбуна была сковорода.
- Нечасто нам срывают представления, - потряхивая над огнём бугристую
ячменную лепёшку, говорил горбун. Голос его был ровен и задумчив. - Можешь
гордиться, Лис, - тебе это удалось.
- Я не нарочно, - хмуро отозвался тот.
- Верю, что не нарочно... - Горбун затянулся трубкой, выпустил дым.
Помолчал. - Давно ты здесь?
- На ярмарке?
- Да.
- Сегодня пришёл.
- А направляешься куда?
Жуга пожал плечами. Поворошил прутиком в костре. Поднял взгляд на горбуна.
- Зачем ты спрашиваешь?
- Мы завтра уезжаем. А Линора хочет, чтобы ты ехал с нами.
- С вами? Я? - Странник слегка опешил. - Чего бы ради?
- Ты странный малый, Лис. Смыслишь в травах - эвон, сколько их набрал. Да
вот ещё Иваш сказал, что ты на свирели играешь и по углям мастер ходить, по
горячим. А я...
- Иваш... - пробормотал Жуга. Прошёлся пятернёй по волосам. - Ну конечно!
А я-то всё вспомнить не мог, где я его видел...
- ...а я ищу таких, как я, - продолжал меж тем горбун, - сумасшедших и
смешных, сумасшедших и больных.
- Почему?
- Почему? - усмехнулся тот. - Потому что над дураками нет суда. Взять, к
примеру, меня. Кто бы мне поверил, если б я был прав? Кто бы мне поверил, если
б я был лжив? Кто бы мне поверил, если б я был трезв? Кто б меня услышал, если
б я был умён? Так что, пока не поздно - пошёл с ума прочь! Пока не поздно,
скройся прямо в ангелы: шасть - "Кто здесь самый удалой господь?" Понял?
Так-то... - Он помолчал, попыхивая трубкой, потыкал ножом лепёшку, снял её со
сковороды, побросал из ладони в ладонь и разломил пополам. - Держи, - протянул
травнику. - И ложись спать - а то мы завтра рано выезжаем.
- Спасибо. Послушай, Роджер... с чего ты взял, что я соглашусь?
- Линора сказала, что согласишься.
Жуга откусил от лепёшки. С шипеньем всасывая воздух, повалял горячий ком
во рту. Проглотил и нахмурился.
- Линора... Она в самом деле видит, что будет?
Горбун пожал плечами:
- Как когда.
Травник помедлил.
- Едете-то хоть, скажи, куда?
- Какая разница?
- Похоже, что мне с вами и впрямь по пути, - усмехнулся Жуга. - Ладно.
Уговорил. Не зря же говорят, что лучше плохо ехать, чем хорошо идти. Не
боишься, что вам в тягость буду?
- Кашу слезами не испортишь.
Раскинув крылья полукруглым веером, сверкая золотом расколотой лучины,
деревянная птица парила под пологом фургона. Толчки и тряска на ухабах
заставляли её двигаться, кружась и колыхаясь на бечевке, жить, пускай не
настоящей, но всё таки - жизнью. На брюшке, на боках, на голове виднелись
оспинки булавочных уколов. Говорящий ворон восседал на сундуке и наблюдал за
ней с презрительной и мрачной меланхолией во взгляде. Чувствовалось, что он уже
давно раскусил, что за самозванка поселилась у него над головой, и не обращал
на нее особого внимания. Эта птица никогда не смогла бы заговорить.
Светало.
Фургон бродячих акробатов медленно ехал на восток.
Утро выдалось холодным и сырым. От овчин, лежавших в головах, тянуло
кислым. Май сатанел - то тут, то там зелёная трава белела инеем. Убаюкивающе
поскрипывали колеса. Жуга облюбовал большой мешок, набитый чем-то мягким, и
лежал теперь, закутавшись в тулуп и глядя, как уходит вдаль из-под колес
щербатая дорога. Порою ворон шевелился, чистил перья, снова замирал, но чаще
взгляд травника отвлекался на резную безделушку, что вертелась наверху.
- Роджер!
- Что? - негромко отозвался тот с невидимых отсюда козел.
- Откуда эта птица?
- Которая? из дерева?
- Ага.
- Мне подарил её один мой приятель... Нездешний. С севера. А что?
- Так, ничего. Красиво.
- Линора упражняется на ней. Бросает дротики.
За занавеской зашуршало, и Жуга умолк. Дотронулся до птицы и отдёрнул руку
- браслет на его левой руке вдруг полыхнул оправленным в зеленоватый сплав
опалом, болью отозвался в локте и запястье. "Опять... - подумалось Жуге; он
закусил губу и принялся разминать руку. - Что на этот-то раз?"
- Эй, Лис! - окликнул травника горбун. - Чего примолк? Линору, что ли
разбудить боишься? - Он усмехнулся. - Так уж не спят они поди...
Как будто в подтверждение сказанного им, за занавеской вновь послышалась
возня, и негромкий голос произнес, навроде, что-то: "Я сама."Было слышно, как
девчонка, невидимая отсюда, взобралась на козлы к горбуну. Скрипач Иваш (а спал
он где-то там же, впереди), как видно, просыпаться не спешил.
Неожиданно фургон замедлил ход.
- Здорово, страннички! - окликнул кто-то горбуна густым негромким басом. -
Не подвезете часом?
Жуга настороженно замер. Вскинул голову, прислушался. Сидел он сзади и
потому не мог увидеть говорившего, но голос... Голос показался травнику до
странности знакомым. "Неужели..."
Сердце травника в волнении ускорило свой бег.
- А по пути ли нам, чтоб подвозить? - вопросом на вопрос тем временем
ответил Роджер.
- Ну, это как посмотреть. Коль вы и дальше по дороге едете, то - да. Я
заплачу. Во, менку видишь?
- Маловато будет.
- Так ведь и еду я всего-то до развилки. А если что, потом сочтемся... Или
спешите куда?
- Да нет, мы не торопимся. Сам знаешь, тише едешь - легче спишь.
- Ну, это по мне. Так подвезешь?
- Ладно, - голос горбуна смягчился. - Залезай.
Замедлив шаг, неожиданный попутчик пропустил повозку вперед и с коротким
"Оп!"запрыгнул на задок фургона. Высокий, с тёмной и густой короткой бородой,
он подобрал свой синий тёплый плащ и зашуршал соломой, устраиваясь поудобнее.
Снял с плеча синий же сверток потёртого бархата, в котором без особого труда
угадывалась лютня, и заоглядывался в поисках укромного местечка для него, да
вдруг наткнулся взглядом на травника и замер, пораженный.
Мгновение они молчали, глядя друг на друга.
- Ты?.. - наконец сказал поэт.
Жуга кивнул и усмехнулся.
- Я, Вайда. Я.
Горбун на козлах обернулся.
- А вы чего, знакомы?
Фургон ехал вперед, скрипели колеса, а неловкая пауза всё длилась и
длилась. Им несомненно было, о чем поговорить, этим двоим странникам, но Вайда
отчего-то чувствовал себя неловко, чтобы начинать, а Жуга молчал.
- Давно не виделись, - наконец, сказал рифмач.
- Давненько, - кивнул Жуга.
- А я искал тебя, - задумчиво продолжил Вайда. - Веришь ли, всё эти месяцы
искал. И вот - поди ж ты, встретились. Как ты? Всё бродишь?
- Всё брожу, - кивнул Жуга.
- Я слышал о тебе. Та башня. Викинг Олав...
- Всякое бывало.
Поэт с прищуром посмотрел на травника. Потрогал лютню. Тенькнула струна.
- А ты изменился, рыжий... Не хочешь рассказать?
- Не хочу. - Он поднял взгляд. - За этим ты меня искал?
- Ты словно и не рад снова меня встретить.
- Нет, почему же, - травник улыбнулся, - рад. Рад видеть тебя здоровым,
рад узнать, что Яльмар жив...
Вайда покачал головой. Посмотрел на травника.
- Ох, Жуга, темнишь ты что-то. А может, всё таки расскажешь? Вдруг, да
помогу.
На козлах впереди зашевелился Роджер.
- Эй, как тебя там...
- Вайда я.
- Лютня, вроде, там у тебя. Может, споешь? Всё ехать веселей.
Рифмач, недовольный, открыл было рот, чтоб отказать, посмотрел на Жугу и
осёкся.
- Спой, рифмач, - сказал негромко тот. - Так лучше будет. Как-нибудь потом
поговорим.
Вайда кивнул, подстроил лютню и запел:
По длинным лентам ста дорог,
Не заезжая в города,
Фургончик старый долгий срок
Спешит неведомо куда.
Из леса в лес, из дола в дол
Невозмутимо, как всегда
Влечет повозку старый вол,
Минуя мили и года.
Возница не грустит ничуть,
Хотя в заплатах старый плащ.
Без остановок держит путь
Повозка вдоль зеленых чащ.
Бродячий цирк иль балаган -
Актеров странствующий дом?
Отбившийся фургон цыган?
Или торговец едет в нем?
"Ответь мне, странник, - я спросил, -
Что ждет тебя в конце пути?
Зачем ты тратишь столько сил
И что стремишься ты найти?"
"Не так всё просто, - он сказал, -
Сто раз от деда и отца
Простую правду я слыхал:
Дороге этой нет конца.
Из мира в мир, сквозь ночь и день,
Взбираясь вверх, сбегая вниз,
Ведет она, пронзая тень,
Туда, где светел мир и чист.
И только кто не стар душой,
Желая, чтоб сбылись мечты,
Забыв покой, уйдет со мной.
Теперь решай, идешь ли ты."
Я не сказал ни "да", ни "нет",
Лишь изумленно промолчал.
Повозки той растаял след,
Но голос ещё много лет
"Идёшь ли ты? Идёшь, иль нет?"-
В ушах моих звучал...
- Вот уж уважил, так уважил, - помолчав, сказал горбун. - Спасибо. Как
есть - про нас песня. По больному месту, да каленым швом. По открытой ране, да
сырой землей. Чья хоть песня-то?
- Моя, - ответил Вайда, зачехлил свой инструмент и завалился спать.
Это была деревня. Пустая и отчасти погорелая. Отчасти, ибо все дома
остались целы, и только деревянную церковь турки пожгли. Насколько знал Жуга (и
Вайда не замедлил это подтвердить), османы редко уничтожали христианские храмы,
предпочитая скопом обращать всех поселян в свою веру, а церковь переделывать в
мечеть. Делалось это довольно быстро. Однако здесь всё было иначе.
- Это Микеш, - ответил хмуро бард, когда горбун спросил его об этом. -
Здешний священник не пожелал отсюда уходить. Турки сожгли его. Вместе с храмом.
Горбун кивнул, раскуривая трубку.
- Вот так всегда, - задумчиво сказал он. - Все, что было - не было и
нету... Все, как у людей. Новая весна, и что? Толще видим, жарче жрём, круче
гадим, глубже мрём... с каждым страхом, с каждой весной. Земля смердит до самых
звёзд. Только и осталось - подвязать штаны продолговатым ремешком и ступать
вперёд, надеясь, что была и у тебя когда-то жизнь как сметана, жизнь как
перина...
В молчании они проехали безлюдной улицей, пару раз останавливаясь с
намереньем заночевать в каком-нибудь доме, но всякий раз двигались дальше:
приземистые хаты, некогда уютные и светлые, стояли ныне, выбранные дочиста, с
полуразобранными крышами и напрочь выбитыми окнами, полные мусора и нечистот. В
итоге странники оставили деревню в стороне и добрались до берега реки, где и
стали на ночлег. Горбун распряг волов, Линора и Иваш занялись готовкой и
костром. Жуга принес им воды и после вновь ушёл к реке, где и остался.
Вечерело. С юга потянуло ветерком. Нагревшаяся за день земля исходила
медленным теплом. Май, знаменитый злыми утренниками, выдался нынче удивительно
щедрым на тёплые вечера. Бурливая в верховьях Яломица разливалась здесь широким
тихим омутом. Обрывистый и низкий, поросший густым кустарником берег был
пологим и неожиданно сухим. Травник уселся, свесив ноги, и некоторое время
молча глядел на бегущую воду, на лес и темные вершины недалеких гор.
За спиной послышались шаги.
- Жуга...
Он медленно обернулся и посмотрел на Линору. её хрупкая фигурка возникла
на берегу совершенно неожиданно - белое платье на фоне кустов. Шагнула вперед.
- Можно... я тут тоже посижу?
Травник неопределенно пожал плечами, мол, садись. Покосился на свой
браслет. Ничего не происходило - камень был темен и чист. Девушка меж тем
подошла, легко и неслышно ступая, и подобравши юбки, села рядом. Вздохнула.
- Тихо как... - Повернулась к травнику. - Зачем ты сюда ушёл?
- Так... Захотелось вдруг.
Сам не понимая, почему, он сказал ей правду. Он и впрямь хотел побыть
один. Говорить вот не хотелось. Думать не хотелось. Оборачиваться тоже не
хотелось, тем более, что травник и так буквально чувствовал затылком её
пристальный взгляд.
- Кто ты? - вдруг спросила она. - С тех пор, как я поняла, что могу видеть
в людях, мне никогда не было так... так...
Жуга повернул голову.
- Как?
- Страшно! - Линора скомкала подол. - Тебя как будто нет... Ты понимаешь?
Вовсе - нет. У меня было такое чувство... будто ты уже умер.
Тот вздрогнул. Повернулся к ней.
- Что ты сказала?
- Я сказала, - терпеливо повторила та, - что у меня было такое чувство,
будто ты уже умер. Я ничего не смогла узнать. Там словно бы стена и пустота. И
будто что-то есть ещё... но только я не понимаю, что.
- Вот как? - пробормотал Жуга и усмехнулся. Взъерошил рукой непослушные
рыжие волосы. - Интересно... Ты для этого попросила меня поехать с вами?
- Нет. Я просто знала, что так будет. Но это ведь сбылось?
- Ну... Да.
- Я не могу угадать твоё имя... Чему ты смеешься?
- Забавно. Впервые кто-то пробует его угадать.
- Расскажи мне о себе.
Жуга вдруг снова сделался серьёзен. Нахохлился, подбирая ноги под себя.
Помолчал.
- Я горец. Волох. Травник. Люди зовут меня Лисом. Справедливо, нет - не
знаю. С гор я ушёл - там мои друзья обернулись врагами. Что ещё?
- Вчера ты называл себя - Жуга.
- Ну, называл. Так меня дразнили в детстве, - не>жиданно для самого себя с
неловкостью признался он. - За волосы. Огнем, мол, жженый...
- Странное прозвание.
- Почему?
- На севере так или похоже называют первый тонкий лед у берегов. На
востоке - первый сильный снег на грани осени и зимы.
- Ну называют, так и шут с ними, - пробурчал Жуга. - Я-то тут при чем?
- Не с
...Поділитися у соцмережах
