Жанр: Электронное издание
simmd001
...гий месяц.
Пылающий мой разум измерял
Серебряной Селены превращенья,
И с каждым днем я походил все бале
На бестелесный призрак. Молил я смерть
Об избавленье от плена тяжкого
Юдоли этой... И, задыхаясь в ожиданье тщетном,
Судьбу свою бессчетно проклинал.
[Д.Китс "Падение Гипериона" Песнь I, 387-399]
Подняв лицо к звездам, король Билли предал эту страницу огню.
- Нет! - прохрипел я и невероятным усилием заставил ноги согнуться.
Встав на одно колено, я попытался опереться на ватную руку, но тут же
повалился на бок.
Черный силуэт в королевской мантии поднял еще одну пачку - слишком
толстую, чтобы свернуть ее в трубку, - и стал читать еле видимые в темноте
строки:
...и я лицо увидел,
Людской не тронутое скорбью, но с печатью
Неизгладимою тоски извечной, что убивает
И убить не может, которой Смерть сама
Не в силах положить конец; черта любая
В нем гибель призывала. Белизной и хладом
Оно превосходило и лилии, и снег, но эту грань
Мой разум преступить не смеет...
[Д.Китс "Падение Гипериона" Песнь I, 256-263]
Щелчок зажигалки - и еще полсотни страниц подыхают огнем. Король
бросил горящие листы в чашу фонтана и потянулся за следующей пачкой.
- Не надо! - Всхлипнув, я выбросил тело вверх и, изо всех сил
напрягая ноги, чтобы одолеть сумятицу нервных импульсов, привалился к
скамье. - У-мо-ляю!
И тут на сцене появилось новое действующее лицо. Нет, не появилось -
встряхнуло мои мозги, чтобы я наконец обратил на него внимание. Казалось,
он был здесь и раньше, но ни я, ни король Билли просто не замечали его,
пока пламя не разгорелось ярче. Невероятно высокий, четверорукий, покрытый
сверкающим панцирем, Шрайк устремил на нас свой огненный взгляд.
Король Билли шумно вздохнул и отступил было на шаг, но затем снова
двинулся вперед, чтобы бросить в огонь очередную порцию рукописей. Тлеющий
пепел вместе с дымом уносился вверх. С полуразрушенного купола, увитого
диким виноградом, сорвалась стая голубей. Хлопанье их крыльев прозвучало,
как выстрелы.
Я шагнул за королем и едва не упал. Но Шрайк даже не шелохнулся, даже
глазом не повел.
- Убирайся! - закричал король Билли. Он уже не заикался. Он стоял,
держа в руках кипы горящих листов, и кричал срывающимся голосом: -
Убирайся! Убирайся в бездну, которая тебя породила!
Мне показалось, что Шрайк чуть наклонил голову. Алые отблески пламени
играли на металлических гранях его тела.
- Мой повелитель! - выкрикнул я, но кому были адресованы эти слова,
королю Билли или сверкающему исчадию ада, я и сам тогда не знал и не знаю
до сих пор. С трудом сделав несколько шагов, я попытался схватить Билли за
руку.
Но на прежнем месте его уже не было. Секунду назад я мог бы коснуться
его рукой, а сейчас он висел в воздухе над каменными плитами двора, метрах
в десяти от меня. Пальцы чудовища, словно стальные шипы, пронзили его
руки, грудь, бедра, но, корчась от боли, король по-прежнему сжимал в
кулаках горящие страницы "Песней". Шрайк держал его перед собой, как отец,
поднявший сына над крестильной купелью.
- Уничтожь! - кричал Билли, беспомощно дергая проколотыми руками. -
Уничтожь!
Я остановился у края фонтана и оперся на парапет. Что я должен
уничтожить? Шрайка? Потом я решил, что он имел в виду поэму... И наконец
до меня дошло: и то, и другое. Кучи рукописей - не менее тысячи страниц -
лежали на дне фонтана. Я поднял канистру.
Шрайк не сдвинулся с места, а в следующее мгновение он едва заметным
плавным движением прижал короля Билли к своей груди. Билли скорчился от
боли и слабо вскрикнул, когда длинный стальной шип, разорвав его
аляповатый шелковый наряд, вышел над самой грудной костью. Я тупо
уставился на него и почему-то вспомнил коллекцию бабочек, которую собирал
в детстве. Потом медленно и неуклюже, как автомат, принялся поливать
рукописи керосином.
- Сожги их, Мартин! - задыхаясь, хрипел король Билли. - Ради Бога,
сожги!
Я подобрал выроненную им зажигалку. Шрайк не двигался. По королевской
мантии, сливаясь с алыми квадратами узора, расползались пятна крови. Я
щелкнул древним устройством раз, другой, третий, но пламени не было -
только искры летели. Сквозь слезы я смотрел на труд своей жизни, сваленный
кучей на дне пыльного фонтана. Зажигалка выпала из моих рук.
Билли закричал и забился в объятиях Шрайка. Я слышал, как сталь со
скрежетом прошла по кости.
- Сожги! - хрипел король. - Мартин... О, Боже!
Я развернулся, пятью быстрыми шагами преодолел разделявшее нас
расстояние и выплеснул полканистры. От керосиновой вони у меня хлынули
слезы. Билли и чудовище, державшее его, намокли и выглядели теперь как два
комика из старого голо-бурлеска. Билли моргал и кричал что-то бессвязное,
на граненой морде Шрайка отражалось расцвеченное метеорами небо, и в этот
момент одна из искр от тлеющих страниц, которые Билли все еще сжимал в
руках, попала на керосин.
Я прикрыл лицо руками (поздно - бороду и брови опалило) и стал
отступать, пока не уперся в парапет фонтана.
На мгновение этот костер превратился в поразительное огненное
изваяние - желто-голубую Pieta [пиета, плач богоматери - картина,
скульптура и т.п. с изображением девы Марии, оплакивающей мертвого Христа]
с четверорукой мадонной, держащей перед собой тело Христа. Затем объятая
огнем фигура скорчилась и выгнулась дугой, словно ее не пронзали стальные
шипы и два десятка скальпелеобразных пальцев, и раздался крик, такой
крик... До сего дня не могу поверить, что он исходил от человеческой
половины этой слившейся в смертельном объятии пары. Крик этот швырнул меня
на колени. Тысячекратно отраженный от каменных стен, он возвращался ко мне
снова и снова, поднимая в воздух голубей со всего города. Крик не
прекратился и после того, как пылающее видение разом пропало, не оставив
после себя ни кучки пепла на земле, ни пятнышка на сетчатке. Прошла еще
минута или две, прежде чем до меня дошло: теперь кричу я сам.
Все пошло прахом, как, впрочем, и следовало ожидать. В реальной жизни
хорошие концовки случаются редко.
Несколько месяцев, а может, и целый год, я переписывал испорченные
керосином страницы и восстанавливал сгоревшие. Вряд ли вы удивитесь,
узнав, что поэму я так и не закончил. И дело тут не во мне. Моя муза ушла.
Град Поэтов дряхлел и разрушался. Я прожил там еще год или два -
возможно, и все пять. Право, не помню. Тогда я был малость того. Доныне
сохранились записи первых паломников, повествующие об изможденном,
оборванном, заросшем бородою человеке с безумными глазами, который нарушал
их гефсиманский сон непристойными выкриками. Этот помешанный постоянно
околачивался возле Гробниц и, потрясая кулаками, требовал, чтобы трусливая
тварь, прячущаяся внутри, вышла к нему.
В конце концов безумие выгорело само, хотя угли его тлеют до сих пор.
Протопав пешком полторы тысячи километров, я вернулся в цивилизацию. С
собой я унес только рукопись. В пути я ловил скальных угрей, ел снег;
последние десять дней и вовсе голодал.
Прошедшие с тех пор двести пятьдесят лет, право же, не заслуживают ни
воскрешения, ни, тем более, вашего внимания. Поульсенизации, чтобы дать
инструменту возможность жить дальше и ждать своего часа. Две длительные
заморозки в нелегальных субсветовых полетах, поглотивших по сотне с лишком
лет каждая. И каждая взимала свою дань - клетками мозга, памятью.
И все это время я ждал. И жду до сих пор. Поэма должна быть
закончена. И она _б_у_д_е_т_ закончена.
В начале было Слово.
В конце... былая слава, былая жизнь, былые порывы...
В конце будет Слово.
4
"Бенарес" достиг Эджа на следующий день, немного позже полудня. Одна
из мант умерла прямо в упряжи, не дотянув до места назначения километров
двадцать; Беттик не стал ее выпрягать, просто перерезал постромки. Другая
продержалась до тех пор, пока они не ошвартовались у выцветшего старого
пирса, - здесь она вдруг распласталась в изнеможении, и лишь пузырьки
воздуха, поднимавшиеся из дыхал, показывали, что она еще жива. Беттик
приказал выпрячь ее и выпустить в реку, объяснив, что в проточной воде у
загнанного животного еще есть шансы выжить.
Проснувшиеся на рассвете паломники любовались разворачивающимся
передними пейзажем. Разговаривали они мало, а Мартина Силена попросту
старались не замечать. Поэта, впрочем, это ничуть не огорчало... Запив
вином свой завтрак, он приветствовал восход солнца парочкой непристойных
песен.
За ночь река расширилась до двух километров и представляла теперь
собой огромную тускло-синюю дорогу, прорезавшую невысокие холмы к югу от
Травяного моря. Здесь, на подступах к морю, деревья исчезли, а
коричневато-золотистый вересковник мало-помалу сменили двухметровые
ярко-зеленые северные травы. Холмы становились все ниже, пока не исчезли
совсем, и по обеим сторонам реки теперь тянулись густо поросшие травой
обрывистые берега. На севере и востоке над горизонтом повисла едва
заметная темная полоска, и тем паломникам, которые жили прежде на планетах
с океанами и знали, что эта густая синева говорит о близости моря, то и
дело приходилось напоминать себе, что единственное в этих краях море
представляет собой несколько миллиардов акров травы.
Крупным аванпостом Эдж никогда не был, теперь же он и вовсе опустел.
Два десятка домов, стоявших по бокам ухабистой дороги, которая поднималась
от пристани, пялились пустыми глазницами окон, и, судя по всему, население
бежало отсюда еще несколько недель тому назад. Гостиница "Приют
Паломника", почти три столетия простоявшая на склоне холма, сгорела.
Беттик повел паломников на вершину берегового утеса.
- Куда вы теперь? - спросил андроида полковник Кассад.
- По условиям, на которых мы служим Церкви, после рейса на север мы
получаем свободу, - ответил Беттик. - "Бенарес" мы оставим здесь, чтобы
вам было на чем вернуться, а сами отправимся вниз по реке на катере. А
потом двинемся дальше.
- Эвакуируетесь вместе со всеми? - спросила Ламия Брон.
- Нет. - Беттик улыбнулся. - У нас на Гиперионе свои дела и свои
пути.
Незаметно для себя они выбрались на скругленный гребень. Стоящий у
ветхой пристани "Бенарес" казался отсюда совсем маленьким; река Хулай
убегала на юго-запад и скрывалась в голубой дымке. Выше города она резко
сворачивала на запад и, постепенно сужаясь, через какой-то десяток
километров упиралась в непроходимые Нижние Пороги. А с севера и востока к
Эджу почти вплотную подступало Травяное море.
- Боже мой, - выдохнула Ламия Брон.
Казалось, они взошли на последнюю вершину Мироздания. За
разбросанными внизу причалами, верфями и доками кончался Эдж и начиналось
море. Трава уходила в бесконечность, отзываясь даже на легкий ветерок
мелкой рябью и накатываясь зеленым прибоем на обрывистый берег.
Поразительно ровная, без единой морщинки поверхность простиралась к
горизонту и казалась неизменной и нескончаемой. И ни малейших признаков
горных вершин Уздечки, которая лежала на северо-востоке, примерно в восьми
сотнях километров отсюда. Иллюзия, что перед паломниками огромное зеленое
море, была почти полной, даже верхушки колеблемых ветром стеблей казались
белыми гребешками волн, бегущих к берегу.
- К-а-к красиво! - воскликнула Ламия, впервые видевшая эту картину.
- На рассвете и закате еще красивее, - отозвался Консул.
- Чудесно, - пробормотал Сол Вайнтрауб, поднимая дочку так, чтобы и
та могла посмотреть. Девочка задрыгала ножками от удовольствия и принялась
сосредоточенно рассматривать свои пальчики.
- Отлично сохранившаяся экосистема, - одобрительно сказал Хет Мастин.
- Мюир был бы доволен.
- Вот же гадство! - вдруг воскликнул Мартин Силен.
Все обернулись к нему.
- Ветровоза-то нет, - пояснил поэт и выругался.
Его спутники молча оглядели заброшенные причалы и пустынную равнину.
- Наверное, задержался, - сказал Консул.
Мартин Силен отрывисто рассмеялся.
- Или уже укатил. Ведь предполагалось, что мы прибудем сюда вчера
вечером.
Полковник Кассад поднял свой электронный бинокль и внимательно
осмотрел горизонт.
- Нет, вряд ли они ушли бы без нас, - задумчиво проговорил он. - Ведь
ветровоз должны были направить сюда сами жрецы Святилища, а они кровно
заинтересованы в нашем паломничестве.
- Можно пойти пешком, - предложил Ленар Хойт. Священник посерел от
боли (а может, и от наркотиков тоже) и едва держался на ногах, не говоря
уж о том, чтобы идти куда-то.
- Нет, - сказал Кассад. - Мы утонем в этой траве с головой, а пройти
надо несколько сот километров.
- Компас... - начал было священник.
- На Гиперионе компасы не действуют, - возразил Кассад, все еще
глядевший в бинокль.
- Ну, тогда указатель курса, - не сдавался Хойт.
- УК у нас есть, но дело не только в этом, - вмешался Консул. - Трава
очень острая. Через полкилометра на нас живого места не останется.
- А еще здесь водятся травяные змеи. - Кассад опустил наконец
бинокль. - Это и в самом деле отлично сохранившаяся экосистема, но для
прогулок она не предназначена.
Отец Хойт вздохнул и тяжело опустился на землю, поросшую короткой
травкой. Что-то весьма похожее на облегчение прозвучало в его голосе,
когда он сказал:
- Ну что ж, тогда поехали обратно.
А.Беттик сделал шаг вперед:
- Команда будет счастлива отвезти вас на "Бенаресе" назад в Китс. Мы
охотно подождем.
- Нет, - сказал Консул, - берите катер и возвращайтесь.
- Эй, минутку, черт бы вас набрал! - крикнул Мартин Силен. - Я что-то
не припомню, чтобы мы выбирали вас диктатором, любезный. Нам
н_е_о_б_х_о_д_и_м_о_ добраться до места, и если этот дурацкий ветровоз так
и не придет, нам придется изыскивать какой-то другой способ.
Консул резко повернулся к нему.
- Какой? Морем? Нам понадобится две недели, чтобы подняться вдоль
Гривы и, обогнув Северную Луку, попасть в Оттон [Оттон I - германский
король, ставший впоследствии римским императором (936-973); Китс посвятил
ему трагедию "Оттон Великий"] или в какой-нибудь другой пост на побережье.
Да еще неизвестно, сумеем ли мы достать корабль. Морские суда на Гиперионе
скорее всего заняты эвакуацией.
- Ну, тогда дирижабль, - буркнул поэт.
Ламия Брон рассмеялась.
- Ну конечно! Правда, за те два дня, что мы плыли по реке, я
почему-то не заметила ни одного дирижабля. А вы?
Сжав кулаки, Мартин Силен резко повернулся к ней, словно хотел ее
ударить. Затем улыбнулся.
- Ладно, леди! Что же нам все-таки предпринять? Может, если
пожертвовать кого-нибудь из нас травяным змеям, боги транспортировки
сжалятся над нами?
Ламия Брон бросила на него ледяной взгляд:
- А мне казалось, коротышка, что своих жертв ты предпочитаешь
поджаривать.
Полковник Кассад встал между ними.
- Хватит, - резко скомандовал он. - Консул прав. Мы останемся здесь и
будем ждать ветровоза. Господин Мастин и госпожа Брон пойдут с Беттиком
проследить за разгрузкой наших вещей. Отец Хойт и господин Силен принесут
хворост для костра.
- Для костра? - удивился священник. И в самом деле, на вершине холма
было довольно жарко.
- Скоро стемнеет, - ответил Кассад. - Надо, чтобы на ветровозе знали,
что мы здесь. А теперь за дело.
Никто не проронил ни слова, когда на закате катер отдал швартовы и
двинулся вниз по реке. Даже отсюда, с двухкилометрового расстояния.
Консулу была видна синяя кожа андроидов. Замерший у причала "Бенарес"
как-то разом потускнел и обветшал, став частью покинутого города. Когда
катер скрылся в дали, все повернулись к Травяному морю. Длинные тени
речных холмов уже накрыли ту его часть, которую Консул мысленно называл
для себя отмелью. По мере удаления от берега море меняло свой цвет:
мерцавшая аквамарином трава постепенно темнела, наливаясь густой зеленью.
По лазурному небу заструились яркие краски заката, позолотившего макушку
холма и окутавшего паломников своим мягким, теплым светом. Тишину нарушал
лишь шелест травы.
- У нас чертовски много багажа, - громко сказал Мартин Силен. - Можно
подумать, нам предстоит возвращаться!..
"Это верно", - подумал Консул. Гора чемоданов на вершине холма
выглядела весьма внушительно.
- Где-то там, - раздался тихий голос Хета Мастина, мы, возможно,
обретем спасение.
- Что вы имеете в виду? - спросила Ламия Брон.
- Да, правда, - произнес Мартин Силен, лежавший на спине, закинув
руки за голову, и мечтательно глядевший в небо. - Вы случайно не захватили
с собой парочку противошрайковых подштанников?
Тамплиер покачал головой. В наступивших сумерках его лицо
окончательно поглотила тень капюшона.
- Хватит прятаться за пошлой пикировкой, - сказал он. - Мне кажется,
пора признать, что каждый из нас захватил в это паломничество нечто такое
благодаря чему - он или она - надеется избежать гибели, когда наступит час
нашей встречи с Повелителем Боли.
Поэт засмеялся.
- Да ни хрена подобного! Я не захватил даже мою счастливую кроличью
лапку!
Капюшон тамплиера слегка шевельнулся.
- Ну, а ваша рукопись?
Поэт промолчал.
Хет Мастин перевел свой невидимый собеседникам взгляд на высокого
человека, стоявшего рядом.
- А вы, полковник? В багаже-несколько объемистых чемоданов с вашим
именем на наклейках. Уж не оружие ли это?
Кассад поднял голову, но ничего не ответил.
- Конечно, - продолжил Хет Мастин, - глупо ехать на охоту без ружья.
- Ну а я? - Ламия Брон скрестила руки на груди. - Вам известно о
каком-либо секретном оружии, которое я сюда протащила?
- Мы ведь еще не слышали вашей истории, госпожа Брон. - Тамплиер
говорил медленно, отчего его необычный акцент стал еще заметнее. - Было бы
преждевременно что-либо предполагать на ваш счет.
- А как насчет Консула? - спросила Ламия.
- О, всем понятно, что за оружие припас наш друг дипломат.
Консул перестал любоваться закатом.
- Я взял с собой только кое-что из одежды и пару книг, почитать перед
сном, - сказал он совершенно искренне.
- Да-да, - со вздохом согласился тамплиер, - но зато какой прекрасный
космический корабль оставили!
Силен вскочил на ноги.
- Черт побери! - вскричал он. - Вы ведь можете его вызвать, не так
ли? Так доставайте, дьявол вас возьми, свой собачий свисток и действуйте.
Сколько можно тут сидеть?
Консул сорвал травинку и разделил ее на узкие полоски. Помолчав
немного, он сказал:
- Даже если бы я и мог его вызвать... - а вы слышали, Беттик сказал,
что спутники и ретрансляторы не действуют... - так вот, даже если бы я и
мог вызвать его, нам не удалось бы перебраться через горы. Подобные
попытки кончались катастрофой еще до того, как Шрайк начал разгуливать
южнее Уздечки.
- Это верно, - согласился Силен, возбужденно размахивая руками, -
зато мы смогли бы пересечь этот мерзкий... газон! Вызывайте корабль!
- Подождем до утра, - ответил Консул. - Если ветровоза не будет, мы
обсудим другие варианты.
- Да провались он... - начал было поэт, но тут Кассад шагнул вперед
и, повернувшись к нему спиной, весьма успешно вытеснил его из круга.
- А вы, господин Мастин, - спросил полковник, - в чем _в_а_ш_ секрет?
Свет догорающего заката позволил разглядеть улыбку, мелькнувшую на
тонких губах тамплиера.
- Как видите, мой чемодан здесь самый тяжелый и самый таинственный, -
ответил он, указав на груду багажа.
- Это куб Мебиуса, - сказал отец Хойт. - Мне случалось видеть, как
таким способом перевозят археологические находки.
- Или термоядерные бомбы, - вставил Кассад.
Хет Мастин покачал головой:
- Его содержимое не столь примитивно.
- А что там? Вы нам расскажете? - настойчиво спросила Ламия.
- Когда наступит мой черед говорить, - ответил тамплиер.
- А вы следующий? - спросил Консул. - Мы можем вас выслушать прямо
сейчас.
Сол Вайнтрауб прокашлялся.
- Вообще-то говоря, четвертый номер у меня, - и он показал свою
полоску бумаги. - Но я с большим удовольствием поменяюсь с Истинным Гласом
Древа. - Он приподнял Рахиль и, легонько похлопывая ее по спине, переложил
с левой руки на правую.
Хет Мастин отрицательно покачал головой.
- Времени еще достаточно, - сказал он. - Мне бы хотелось напомнить,
что даже в безнадежности всегда есть надежда. Из рассказов наших,
спутников мы узнали о многом. Но не это главное: зерно надежды есть в
каждом из нас, хотя лежит оно гораздо глубже, чем мы сами думаем.
- Я что-то не понимаю... - начал отец Хойт, но его прервал внезапный
вопль Силена:
- Ветровоз! Вот она, эта хреновина! Наконец-то!
Прошло еще минут двадцать, прежде чем ветровоз ошвартовался у одного
из причалов. Судно пришло с севера, и его паруса белели четкими квадратами
на фоне лишившейся красок темной равнины. Пока оно разворачивалось и,
складывая главные паруса, катило к пристани, окончательно стемнело.
Судно поразило Консула - огромное, сработанное по старинке из дерева,
оно своими выпуклыми обводами напоминало галеоны, бороздившие в древности
моря Старой Земли. Пока паломники переносили багаж на пристань, Консулу
удалось рассмотреть гигантское ходовое колесо, выглядывавшее из середины
округлого днища и скрытое обычно двухметровой травой. От земли до поручней
было метров шесть-семь, а до верхушки грот-мачты - не меньше тридцати.
Остановившись, чтобы отдышаться. Консул прислушался: где-то вверху хлопали
на ветру вымпелы, а от корпуса судна исходило низкое монотонное гудение,
издаваемое, по-видимому, либо внутренним маховиком, либо
гиростабилизаторами.
Из-за борта выдвинулись сходни и опустились на пристань. Отец Хойт и
Ламия Брон едва успели отскочить назад.
Ветровоз был освещен куда хуже "Бенареса" - горело лишь несколько
фонарей на мачтах и реях. Пока судно шло к пристани, на палубе не было
видно ни одной живой души; никто не появился и сейчас.
- Эй? - крикнул Консул, стоявший возле нижней ступеньки сходней.
Ответа не последовало.
- Будьте добры, подождите минутку, - сказал Кассад и стремительно
взбежал наверх.
Паломники увидели, как он на мгновение замер, положив руку на "жезл
смерти", торчавший из-за пояса, а затем исчез внутри судна. Через
несколько минут в широких окнах на корме вспыхнул свет, и на траву упали
желтые трапециевидные пятна.
- Идите сюда! - крикнул полковник, снова появившись на сходнях. -
Здесь никого нет.
Все тут же потащили наверх свой багаж. Спустившись в последний раз.
Консул помог Хету Мастину справиться с тяжеленным кубом Мебиуса, ощутив
кончиками пальцев слабую, но интенсивную вибрацию.
- Так где же эта треклятая команда? - спросил Силен, когда паломники,
осмотрев судно, собрались на баке. Внутри было тесно - узкие коридоры, по
которым приходилось идти гуськом, крутые лестницы, или, вернее, трапы и
каюты, едва вмещавшие откидные койки. Только кормовая каюта, по-видимому,
капитанская, не уступала по размерам и комфорту помещениям на "Бенаресе".
- Очевидно, судно автоматизировано. - Кассад указал на фалы, которые
исчезали в прорезях палубы, и почти сливавшиеся с рангоутом манипуляторы.
На середине бизань-мачты, несшей косые паруса, также поблескивал какой-то
механизм.
- Все же непонятно, откуда им управляют, - сказала Ламия. - Я не
заметила ни дисплеев, ни дубль-пультов. - Она извлекла из нагрудного
кармана свой комлог и попыталась настроиться на стандартные частоты
телеметрии, инфосети и биомеда. Судно не отзывалось.
- На этих колымагах всегда кто-то был, - заметил Консул. - Жрецы
обычно сопровождали паломников до самых гор.
- Но сейчас здесь их нет. - В голосе Хойта слышалась растерянность. -
Впрочем, может быть, кто-то еще остался на станции канатки или в Башне
Хроноса. Ведь послали же за нами ветровоз.
- Может, все поумирали, а вагон так и ходит по своей программе, -
предположила Ламия и тут же резко оглянулась: снасти и паруса внезапно
скрипнули под порывом ветра. - Омерзительное ощущение - быть отрезанной от
всего и всех. Словно ты вдруг ослепла и оглохла. Просто не представляю,
как жители колоний это выносят.
Подошел Мартин Силен. Усевшись на поручень, он отхлебнул из длинной
зеленой бутылки и произнес:
Где же он и с кем - поэт?
Музы, дайте мне ответ!
- Мы везде его найдем:
Он с людьми, во всем им равен;
С нищим он и с королем,
С тем, кто низок, с тем, кто славен;
Обезьяна ли, Платон -
Их обоих он приемлет;
Видит все и знает он -
И орлу, и галке внемлет;
Ночью рык зловещий льва
Или тигра вой ужасный -
Все звучит ему так ясно,
Как знакомые слова
Языка родного...
[Д.Китс. Написано, вероятно,
в октябре 1818 года]
- Где вы раздобыли эту бутылку? - холодно спросил Кассад.
Мартин Силен улыбнулся, и его сощуренные глаза ярко блеснули в свете
фонаря.
- В камбузе полно еды, кроме того, там есть бар. Возвещаю всем его
открытие!
- Надо подумать об ужине, - сказал Консул, хотя ему хотелось сейчас
лишь вина. В последний раз они ели часов десять назад, если не больше.
Что-то лязгнуло, загудело, и шестеро паломников, бросившихся к
правому борту, увидели, как поднимаются сходни. Тем временем развернулись
паруса, натянулись шкоты, и гудение маховика, постепенно повышаясь,
перешло в ультразвук. Парус
...Поділитися у соцмережах
