Жанр: Электронное издание
simmd001
...ет, малышка.
Рахиль нахмурилась.
- Значит, это мама, когда она была... не такая большая? Не-е, это не
она. Она говорит, что ее тоже зовут Рахиль. Как же так...
- Все в порядке, - сказал он. - Я тебе объясню... - Тут Сол вдруг
понял, что в гостиной давно уже звонит фон. - Подожди минутку, милая. Я
сейчас вернусь.
В нише появилось голографическое изображение мужчины, которого Сол ни
разу в жизни не видел. Сам он не включил свой собственный имиджер,
торопясь скорее отделаться от незнакомца.
- Да? - сказал он резко.
- Господин Вайнтрауб? Господин Вайнтрауб, который жил в Мире
Барнарда, а в настоящее время живет в деревне Дан на Хевроне?
Сол хотел уже отключить фон, но задумался. Их кодовый номер не
зарегистрирован. Иногда звонил какой-нибудь продавец из Нового Иерусалима,
звонки же с других планет были весьма редки. А потом с резкой болью в
сердце он понял все: сейчас суббота, солнце уже зашло. В это время
разрешены только экстренные голографические вызовы.
- Да? - сказал Сол.
- Господин Вайнтрауб. - Незнакомец глядел мимо него. - Произошло
огромное несчастье.
Когда Рахиль проснулась, возле ее кровати сидел отец. Вид у него был
усталый. Глаза красные, щеки потемнели от щетины.
- Доброе утро, папа.
- Доброе утро, милая.
Рахиль огляделась и, растерянно заморгала. Вот ее куклы, вот игрушки
и другие вещи, но это не ее комната. Здесь другой свет. И воздух какой-то
другой. Да и отец выглядит по-другому.
- Папа, где мы?
- Мы с тобой отправились в путешествие, малышка.
- А куда?
- Сейчас это не важно. Вставай-ка, маленькая. Ванна готова, а потом
мы будем одеваться.
Темное платьице, которого она ни разу не видела раньше, лежало в
ногах ее постели. Рахиль посмотрела на него, потом опять на отца.
- Папа, что случилось? Где наша мамочка?
Сол задумчиво потер щеку. Это было уже третье утро после катастрофы.
Сегодня похороны. Он рассказал ей все - и вчера утром, и позавчера, - ибо
не мог допустить даже мысли о том, чтобы солгать ей; это было бы верхом
предательства, предательством и Рахили, и Сары. Но сейчас ему вдруг
показалось, что он не сможет повторить это еще раз.
- Случилась беда, Рахиль, - сказал он, и голос его дрогнул. - Мама
умерла. Сегодня мы пойдем с ней попрощаться. - Сол сделал паузу. Он уже
знал, что потребуется, по меньшей мере, минута, чтобы до Рахили дошел
смысл произнесенных им слов. В первый день он еще не был уверен, поймет ли
четырехлетний ребенок, что значит "умерла". Теперь он знал, что поймет.
А потом, обнимая горько плачущую дочь, Сол снова пытался уяснить, как
же произошла эта катастрофа, вместившаяся всего в несколько слов.
Магнитопланы с полным правом считались самым надежным видом пассажирского
транспорта из всех, когда-либо изобретенных человечеством. Их двигатели
могли иногда отказать, но даже в этих случаях остаточный заряд в
электромагнитных генераторах позволял машине совершить безопасную посадку
с любой высоты. Надежная конструкция автоматики, предохраняющей ТМП от
столкновений в воздухе, в принципе не претерпевала изменений на протяжении
нескольких веков. Но ничто не помогло. Непосредственной причиной
катастрофы явились двое подростков, угнавших ТМП и носившихся на нем за
пределами выделенных для транспорта линий; разогнались они до полутора
звуковых, а сигнальные огни и импульсный приемопередатчик просто
выключили, чтобы их никто не обнаружил; это и привело к столкновению со
старым "Виккеном" тети Теты, который шел к посадочной площадке оперного
театра в Буссард-Сити. Помимо Теты, Сары и обоих подростков погибли еще
три человека, когда обломки машин врезались в битком набитый публикой
атриум театра.
Сара...
- А мы еще когда-нибудь увидим мамочку? - спросила Рахиль,
всхлипывая. Она задавала этот вопрос и вчера, и позавчера.
- Не знаю, милая, - искренне ответил Сол.
Похоронили Сару в фамильном склепе в округе Кейтс на Барнарде.
Репортеры сновали под деревьями и бушевали у чугунных ворот, словно
кипящий прибой, но вторгнуться на кладбище все же не посмели.
Ричард предложил Солу пожить вместе с дочкой несколько дней у него на
ферме, но Сол по опыту знал, какие муки ожидают беднягу, если пресса не
утихомирится. Он обнял Ричарда, лаконично ответил толпившимся за оградой
репортерам и сбежал вместе с ошеломленной и притихшей Рахилью на Хеврон.
Репортеры преследовали их до Нового Иерусалима, а затем попытались
пробраться в Дан, но военная полиция, обогнав их, преградила путь взятым
на прокат магнитопланом; человек десять для острастки посадили в тюрьму, а
остальным аннулировали въездные нуль-визы.
Вечером Сол отправился побродить по окрестным холмам, оставив спящую
Рахиль на попечение Джуди. Он обнаружил, что спорит теперь с Богом вслух и
с трудом сдерживает желание грозить небесам кулаком, швырять камни или
выкрикивать бохогульства. Вместо этого он лишь задавал вопросы, всегда
кончавшиеся одним словом: "Почему?".
Ответа не было. Солнце Хеврона скрылось за далекими горами, и скалы
светились розовым светом, отдавая дневное тепло. Сол сел на камень и потер
ладонями виски.
Сара...
Они были счастливы друг с другом, даже когда на них обрушился этот
ужас - болезнь Рахили. Как жестоко посмеялась над ними судьба - стоило
Саре вырваться к сестре, чтобы отдохнуть... Сол застонал.
Ловушка, конечно, заключалась в том, что они были полностью поглощены
болезнью Рахили. Они просто не могли себе представить будущее после ее...
смерти? Исчезновения? Мир сузился до одного дня, в котором жила их дочь, и
им даже в голову не приходило, что безжалостная Вселенная, подчиняясь
своей извращенной антилогике, может уничтожить одного из них. Сол был
уверен, что Сара, как и он, подумывала о самоубийстве, но ни он, ни она
никогда бы не решились покинуть друг друга. Или Рахиль. Он даже
представить себе не мог, что останется с Рахилью один.
Сара!
И в этот миг Сол осознал, что гневный диалог, который его народ вел с
Богом в течение тысячелетий, не окончился с гибелью Старой Земли и с новой
диаспорой... Он все еще длится. И он, и Рахиль, и Сара были частью этого
спора, участвовали в нем и сейчас. Боль не проходила. Она заполнила его
целиком и принесла с собой мучительную необходимость принять решение.
В сгущавшихся сумерках Сол стоял на вершине холма и плакал.
Утром, когда комнату затопил солнечный свет, Сол наклонился над
кроваткой Рахили.
- Доброе утро, папа.
- Доброе утро, милая.
- Где мы, папа?
- Мы путешествуем. Здесь хорошо.
- А где мамочка?
- Сегодня она гостит у тети Теты.
- Мы увидим ее завтра?
- Да, - ответил Сол. - А теперь давай-ка я тебя одену и приготовлю
завтрак.
Сол принялся ходатайствовать перед Церковью Шрайка о паломничестве,
когда Рахили исполнилось три года. Поездки на Гиперион были строго
ограничены, а доступ к Гробницам Времени стал почти невозможным. Но
паломников туда пропускали.
Рахиль очень огорчалась, что в день ее рождения с нею нет ее мамы, но
из кибуца пришло несколько детей, и она отвлеклась. Самым лучшим подарком
оказалась иллюстрированная книга сказок, которую Сара привезла из Нового
Иерусалима несколько месяцев назад.
Некоторые сказки Сол читал Рахили перед сном. Прошло уже семь
месяцев, с тех пор как она еще могла прочесть некоторые слова. Но сказки
она все еще любила - особенно "Спящую красавицу" - и заставила отца
прочитать ее два раза.
- Когда вернемся домой, я покажу ее мамочке, - сказала она, зевая.
- Спокойной ночи, детка, - выключив свет и задержавшись у двери,
негромко сказал Сол.
- Папа?
- А?
- Счастливо, аллигатор.
- Пока, крокодил.
Рахиль хихикнула в подушку.
Нечто похожее, не раз думал Сол в последние два года, переживают
люди, у которых на глазах дряхлеет и слабеет кто-то из близких. Только это
хуже. В тысячу раз хуже.
С восьми лет у Рахили стали выпадать зубы, когда ей исполнилось два
годика, их уже полностью заменили молочные, а еще через полгода половина
из них ушла в челюсть.
Волосы Рахили, которые всегда были предметом ее гордости, стали реже
и короче. Ее лицо постепенно теряло знакомые очертания - младенческая
пухлость сгладила скулы и твердую линию подбородка. Мало-помалу стали
заметны нарушения координации движений, особенно когда Рахиль брала в руки
вилку или карандаш. В день, когда она перестала ходить, Сол уложил ее
пораньше в кроватку, а затем ушел в свой кабинет и тихо напился до потери
сознания.
Самым тяжелым было то, что она разучалась говорить. С каждым забытым
словом Сол все сильнее чувствовал, как горит соединяющий их мост, рвется
последняя ниточка надежды. Впервые он заметил это, когда ей исполнилось
два года. Уложив ее и задержавшись в дверях, Сол как всегда сказал:
- Счастливо, аллигатор.
- А?
- До свидания, аллигатор, говорю.
Рахиль захихикала.
- Ты должна мне ответить: "Пока, крокодил", - сказал Сол. Он
рассказал ей и об аллигаторе, и о крокодиле.
- Пока, акодил, - хихикая, сказала Рахиль.
Утром она все забыла.
Сол брал теперь Рахиль с собой в поездки по Сети. Уже не обращая
внимания на репортеров, он ходатайствовал перед Церковью Шрайка о
предоставлении ему права на паломничество, требовал от Сената визы и
пропуска в закрытый район Гипериона, посещал научно-исследовательские
институты и клиники, предлагавшие хоть что-то новое. Неделя шла за
неделей, и все больше врачей расписывалось в своем бессилии. Когда он
возвратился на Хеврон, Рахили было пятнадцать стандартных месяцев; она
весила (на Хевроне пользовались старинными единицами) двадцать пять
фунтов, а ее рост равнялся тридцати дюймам. Она уже не могла одеваться
сама. Ее словарь состоял из двадцати пяти слов, главными из которых были
"мама" и "папа".
Солу нравилось носить свою дочь на руках. Ее головка у его щеки,
тепло детского тельца, запах ее кожи, случалось, помогали ему забыть
жестокую несправедливость происшедшего. Он как бы заключал перемирие со
Вселенной, и для полного покоя не хватало лишь Сары. Тогда и в его гневных
диалогах с Богом, в Которого он не верил, наступала временная передышка.
"Что может быть причиной всего этого?"
"А какова видимая причина любых страданий, которые претерпевало
человечество?"
"Верно", - подумал Сол. Неужели он впервые начал что-то понимать?
Сомнительно.
"Из того, что ты чего-то не видишь, еще не следует, что этого не
существует".
"Фу, как неуклюже. Неужели нельзя было изложить эту мысль, употребив
меньше трех отрицаний? Тем более, что мыслишка-то отнюдь не глубока".
"Верно, Сол. Ты начинаешь разбираться во всем этом".
"В чем?"
Ответа не было. Сол лежал у себя дома и прислушивался к завыванию
ветра в пустыне.
Последним словом Рахили было "мама", произнесенное, когда ей было
немногим больше пяти месяцев.
Она просыпалась в своей кроватке и не спрашивала - не могла спросить,
- где находится. Ее мир состоял теперь из еды, сна и игрушек. Когда она
плакала, Сол почему-то думал, что она зовет мать.
За покупками Сол ходил в деревенские лавочки. Держа Рахиль на руках,
он выбирал пеленки, детское питание и - временами - новую игрушку.
За неделю до того, как Сол отправился на ТК-Центр, к нему пришли
поговорить Эфраим и двое других старейшин. Был вечер, и отблески
угасающего заката окрасили лысину Эфраима в розовый цвет.
- Сол, мы тревожимся за тебя. Наступающие недели будут особенно
трудными. Наши женщины хотят тебе помочь. Мы все хотим тебе помочь.
Сол положил руку на плечо старика.
- Я ценю вашу заботу, Эфраим. Все последние годы вы мне очень
помогали. Теперь это и наша родина. Я думаю, Саре тоже хотелось бы...
чтобы я вам это сказал. Но в воскресенье мы уезжаем. Рахиль поправится.
Трое мужчин, сидевших на длинной скамейке, переглянулись.
- Найден новый способ лечения? - помедлив, спросил Абнер.
- Нет, - ответил Сол, - но у меня появилась надежда.
- Надежда - это хорошо, - неуверенно произнес Роберт.
Сол улыбнулся, и его белые зубы сверкнули в седой бороде.
- Могло быть и лучше, - сказал он. - Но иногда это все, что у нас
есть.
Голографическая камера крупным планом показала Рахиль, которую держал
на руках Сол. Они сидели в студии, откуда велась передача "Понемногу обо
всем".
- Итак, вы утверждаете, - произнес Девон Уайтшир, ведущий этой
передачи и третий по популярности человек в инфосфере Сети, - что отказ
Церкви Шрайка и... медлительность Гегемонии в оформлении визы... что эти
обстоятельства обрекают вашего ребенка на... исчезновение?
- Совершенно верно, - ответил Сол. - До Гипериона нельзя добраться
быстрее, чем за шесть недель. Рахили сейчас двенадцать недель. Любое
промедление - по вине ли Церкви Шрайка, либо бюрократии Сети - убьет моего
ребенка.
Участники передачи заволновались. Девон Уайтшир повернулся к
ближайшему имиджеру, и его добродушное худощавое лицо заполнило весь
экран.
- Этот человек не знает, сможет ли он спасти свою дочку. - Голос
Уайтшира зазвенел от сдерживаемого волнения. - Но ведь все, чего он
просит, это дать ему шанс. Думаете ли вы, что он и его дочка заслуживают
этот шанс? Если да, то обращайтесь к вашим планетарным представителям и в
ближайшее к вам святилище Церкви Шрайка. Номер вашего ближайшего святилища
сейчас появится у вас на экранах. - Он снова повернулся к Солу. - Мы
желаем вам удачи, господин Вайнтрауб. И, - большая рука Уайтшира коснулась
щеки Рахили, - мы желаем счастливого пути тебе, наш маленький друг.
На экране вновь появилось лицо Рахили и оставалось на нем до тех пор,
пока он не погас.
Эффект Хоукинга вызывал тошноту, головокружение, головную боль и
галлюцинации. Полет к Парвати на принадлежащем Гегемонии факельщике
"Отважный" занял десять дней.
Все это время Сол держал Рахиль и терпел стиснув зубы. На корабле они
были единственными, кто не впал в спасительное забытье. Сначала Рахиль
плакала, но через несколько часов успокоилась и тихо лежала теперь на
руках у Сола, глядя на него большими темными глазами. Сол вспомнил тот
день, когда она родилась - врач принимает младенца, появившегося из чрева
Сары, и протягивает его Солу. Темные волосы Рахили были тогда ненамного
короче, чем теперь, а ее взгляд - не менее осмысленным.
В конце концов они заснули от усталости.
Солу снилось, что он бродит по какому-то зданию с колоннами,
огромными, как секвойи, и потолком таким высоким, что его нельзя
разглядеть. Пустое помещение заливал красный свет. Сол с удивлением
обнаружил, что по-прежнему держит на руках Рахиль. Рахиль в облике
младенца в его снах еще ни разу не появлялась. Девочка взглянула на него,
и Сол ощутил соприкосновение их сознаний так отчетливо, словно она
высказала свои мысли вслух.
Но тут другой голос, громкий и холодный, эхом раскатился в пустоте:
"Сол! Возьми дочь твою, единственную твою, которую ты любишь, Рахиль;
и отправляйся в мир, называемый Гиперион, и там принеси ее во всесожжение
в месте, о котором Я скажу тебе".
Сол растерянно взглянул на Рахиль. В больших глазах ребенка,
устремленных на отца, светилась невысказанная мысль. Сол понял, что она
говорит ему: "Да". Крепко прижав к себе дочь, он шагнул в темноту, и его
голос разорвал царившую здесь тишину:
"Слушай, Ты! Больше не будет жертвоприношений, ни детей, ни
родителей! И люди будут жертвовать собой лишь для людей - ни для кого
иного. Время повиновения и искупления кончилось!"
Сол замолчал, ощущая биение своего сердца и теплоту тела Рахили.
Откуда-то сверху с огромной высоты до него долетало холодное дыхание
ветра, со свистом врывавшегося в невидимые трещины. Сол приложил руку ко
рту и прокричал:
"Все! Теперь или оставь нас в покое, или приди к нам как отец, а не
за жертвой! Выбирай, как некогда выбирал Авраам!"
В каменном полу раздался грохот, и Рахиль вздрогнула. Колонны
зашатались. Красный сумрак сгустился, а затем мгновенно наступила тьма.
Издалека донесся звук тяжелых шагов. Налетел мощный порыв ветра, и Сол
прижал Рахиль к себе.
А потом замерцал свет, и они с Рахилью проснулись на борту КГ
"Отважный", направлявшегося к Парвати, где им нужно было пересесть на
звездолет-дерево "Иггдрасиль", который доставит их на планету Гиперион.
Сол улыбнулся своей двухмесячной дочери. Она улыбнулась ему в ответ.
Это была ее последняя улыбка. Или же первая.
Когда ученый закончил свой рассказ, в каюте воцарилась тишина. Сол
откашлялся и выпил воды из хрустального бокала. Рахиль спала в самодельной
кроватке. Ветровоз, слегка раскачиваясь, продолжал свой путь, а монотонное
громыхание ходового колеса и жужжание гиростабилизаторов навевали на
пассажиров сон.
- Господи, - тихо произнесла Ламия Брон. Она хотела сказать еще
что-то, но передумала и просто покачала головой.
Мартин Силен, закрыв глаза, продекламировал:
Когда ж вся ненависть уйдет,
Душа невинность обретет,
Постигнув, что сокрыты в ней одной
Ее восторги, страхи и покой,
А воля добрая ее - есть воля Божья,
За что б ее тогда ни порицали,
Какие б ветры ни хлестали,
Она счастливой будет все же.
- Уильям Батлер Йейтс? - спросил Сол Вайнтрауб.
Силен утвердительно кивнул:
- "Молитва о дочери".
- Я, пожалуй, выйду на палубу подышать перед сном, - сказал Консул. -
Никто не хочет присоединиться?
Захотели все. Обдуваемые свежим ветерком, паломники стояли на юте,
вглядываясь в темное Травяное море. Огромная чаша неба была усеяна
звездами и испещрена следами метеоров. Хлопанье парусов и скрип снастей,
казалось, раздаются из далекого прошлого.
- Я думаю, нужно поставить на ночь часовых, - сказал полковник
Кассад. - Дежурить будем по-одному. Через два часа - смена.
- Согласен, - отозвался Консул. - Я буду дежурить первым.
- Утром... - начал было Кассад.
- Смотрите! - вдруг крикнул отец Хойт.
Все взглянули туда, куда он показывал. Между сияющими созвездиями
вспыхнули разноцветные огненные шары - зеленый, фиолетовый, оранжевый, еще
один зеленый. Подобно зарницам они осветили раскинувшуюся во все стороны
огромную равнину. Звезды и следы метеоров поблекли рядом с этим
поразительным зрелищем.
- Взрывы? - спросил священник.
- Сражение в космосе, - ответил Кассад. - Поблизости. Термоядерные
бомбы, - добавил он на ходу и скрылся в люке.
- Смотрите, Древо. - Хет Мастин указывал на светящуюся точку, которая
перемещалась среди взрывов, словно тлеющий уголек среди огней фейерверка.
Кассад вернулся со своим электронным биноклем и пустил его по кругу.
- Бродяги? - спросила Ламия. - Это вторжение?
- Почти наверняка Бродяги, - сказал Кассад. - Но, возможно, это не
вторжение, а всего лишь разведывательный рейд. Видите вспышки? Корабли
Гегемонии стреляют ракетами, а Бродяги их сбивают.
Бинокль наконец оказался у Консула. Вспышки были теперь ясно
различимы - расширяющиеся фонтаны огня. Он разглядел и пятнышко "дерева",
и длинные синие выхлопы, по меньшей мере, двух разведчиков, удиравших от
преследователей.
- Я не думаю... - начал было Кассад, как вдруг весь их корабль до
кончиков мачт, и Травяное море затопило ярким оранжевым светом.
- Боже милостивый, - прошептал отец Хойт. - Они попали в
корабль-дерево!
Консул перевел бинокль влево. Увеличивающийся ореол пламени можно
было разглядеть и невооруженным глазом, но в бинокль какое-то мгновение
были отчетливо видны километровый ствол и ветви охваченного огнем
"Иггдрасиля". По мере того как выключались защитные поля и кислород
выходил наружу, длинные языки пламени, изгибаясь, устремлялись в космос.
Оранжевое облако начало пульсировать, потом растаяло и исчезло. На секунду
ствол полыхнул огнем, а затем разлетелся на отдельные куски, словно
последняя головешка догорающего костра. Ничто не могло уцелеть в этом аду.
"Иггдрасиль", со своей командой, клонами и эргами, разумными
существами-аккумуляторами, более не существовал.
Консул повернулся к Хету Мастину и с опозданием протянул ему бинокль.
- Мне очень жаль, - прошептал он.
Тамплиер не взял бинокля. Он опустил голову, надвинул на глаза
капюшон и молча пошел вниз.
После гибели корабля-дерева взрывов больше не было. Прошло десять
минут, но ни одна вспышка не нарушила черноту ночного неба.
Первой пришла в себя Ламия Брон:
- Вы полагаете, они их подбили?
- Бродяг? - спросил Кассад. - Вряд ли. Разведывательные корабли
строятся с расчетом на скорость и на оборону. Сейчас они уже на расстоянии
нескольких световых минут.
- Они что, охотились за кораблем-деревом? - спросил Силен. Голос
поэта звучал непривычно трезво.
- Думаю, что нет, - ответил Кассад. - Скорее всего, это чистая
случайность.
- Чистая случайность, - словно эхо повторил Сол Вайнтрауб и покачал
головой. - Пойду посплю.
Один за другим спустились вниз и остальные. Когда на палубе остался
один Кассад, Консул спросил:
- Где я должен нести караул?
- Обходите весь корабль, - ответил полковник. - Из основного коридора
вам будут видны двери всех кают и вход в столовую и в камбуз. Потом
поднимайтесь на палубу и проверяйте трап и надстройки. Внимательно
следите, чтобы горели фонари. У вас есть оружие?
Консул отрицательно покачал головой.
Кассад протянул ему свой "жезл смерти".
- Он настроен на узкий луч - около полуметра на дистанции десять
метров. Не пользуйтесь им, пока не убедитесь, что на корабль кто-то
проник. Эта пластина с шершавой поверхностью - предохранитель. Сдвигается
она вперед. Сейчас жезл на предохранителе.
Убедившись, что его палец не касается пластины, Консул кивнул.
- Я сменю вас через два часа, - сказал Кассад и проверил свой комлог.
- Моя вахта закончится раньше, чем взойдет солнце. - Он посмотрел на небо,
как бы ожидая, что "Иггдрасиль" вновь появится там и продолжит свой полет.
Но там сияли только звезды. Закрывший северо-восточный горизонт черный вал
предвещал шторм.
Кассад покачал головой.
- Зря, - сказал он и спустился вниз.
Консул постоял немного, прислушиваясь к шуму ветра в парусах, скрипу
снастей и грохоту колеса. Потом подошел к борту и задумался, глядя в
темноту.
5
Восход над Травяным морем был воистину прекрасен. Консул любовался им
с крыши кормовой надстройки. После вахты он попытался заснуть, но вскоре
понял, что это бесполезно, и поднялся на палубу встретить рассвет Низко
нависшие грозовые тучи застилали небо, и отраженные ими лучи восходящего
солнца залили весь мир расплавленным золотом. Паруса, снасти, побелевшие
от времени доски палубы - все, чего солнце коснулось своим кратким
благословением, засияло всеми цветами радуги. Но вот оно скрылось за
пологом облаков, и мир снова лишился своих красок. И стоило упасть
занавесу, как сразу же подул ветер, такой холодный, словно он прилетел
сюда прямо со снежных вершин Уздечки, показавшихся из-за горизонта на
северо-востоке.
На палубе появились Ламия и Мартин Силен с чашками кофе в руках и
направились к Консулу. Ветер тянул и рвал снасти. Густые кудри Ламии
растрепались, окружив ее лицо подобием темного нимба.
- Доброе утро, - пробормотал Силен, щурясь поверх чашки на
подернувшуюся рябью гладь Травяного моря.
- Доброе утро, - ответил Консул. Он чувствовал себя на удивление
бодрым и свежим, хотя за всю ночь ни разу не сомкнул глаз. - Ветер
встречный, но пока судно идет неплохо. Уверен, к вечеру мы достигнем гор.
- Хрргм, - прокомментировал это замечание Силен и сунул нос в чашку.
- Я никак не могла заснуть, - сказала Ламия. - Все думала о том, что
рассказал нам господин Вайнтрауб.
- Что касается меня... - начал поэт, но тут на палубу вышел Вайнтрауб
с дочерью. Девочка выглядывала из своей люльки, висевшей на груди ученого.
- Всем доброе утро, - сказал Вайнтрауб и, оглядевшись, глубоко
вздохнул. - Ммм-да, холодновато...
- Чертовски холодно, - откликнулся Силен. - А когда перевалим через
хребет, будет еще хуже.
- Я, пожалуй, спущусь за курткой, - сказала Ламия. Но не успела она
сделать и шагу, как внизу кто-то пронзительно закричал:
- Кровь!
И в самом деле - кровь была повсюду. Каюта Хета Мастина выглядела на
редкость опрятно: нетронутая постель, ровный штабель чемоданов в углу, на
стуле - аккуратно сложенная одежда. Но на полу, на переборках, на потолке,
куда ни глянь - кровь. Шестеро паломников вошли в каюту и кучкой
столпились у дверей, не решаясь пройти дальше.
- Я как раз шел мимо, хотел подняться на верхнюю палубу. - Голос отца
Хойта был до странности монотонным. - И тут заметил, что дверь приоткрыта.
Мне сразу бросилось в глаза... кровь на стене.
- А это в самом деле кровь? - засомневался Мартин Силен.
Ламия Брон шагнула вперед, провела рукой по заляпанной красными
пятнами переборке и поднесла пальцы к губам.
- Да! Кровь. - Она огляделась вокруг, подошла к платяному шкафу,
быстро осмотрела пустые полки и вешалки, затем направилась к маленькому
иллюминатору. Он был закрыт на щеколду и закреплен изнутри болтами.
Ленар Хойт, выглядевший совершенно разбитым, сделал несколько
неверных шагов и рухнул на стул.
- Так он мертв?
- Утверждать наверняка мы не можем. Известно только, что капитан
Мастин исчез из собственной каюты и что в ней полно крови. - Ламия вы
...Поділитися у соцмережах
