Жанр: Электронное издание
serdca4
...е
продавщицы. Штаубе надел полушубок, валенок и шапку-ушанку.
Дверной замок слабо щелкнул, дверь распахнулась, отбросив
продавщицу. В помещение ворвались четверо с автоматами, в
бронежилетах:
— КГБ! Всем лежать!
Ребров, грузчик, Якушев и продавщица повалились на пол.
Штаубе поднял руки вверх.
— На пол! — его толкнули, он упал, оттопырив ногу,
Ольга прижала к себе Сережу, ущипнув его:
— Милые! Милые! Они украли нас с сыном! Они мучили нас!
Господи!
— Мамочка! Мамочка! — зарыдал Сережа, обняв ее за шею.
Вошли еще двое с пистолетами и наручниками.
— Арестуйте, свяжите их скорее! Скорее! — рыдала Ольга,
заслоняя Сережей сумку. — Там еще трое! В кабинете товароведа!
Они пошли пить! Скорее!
— Успеем, — спокойно произнес человек в кожаной куртке,
с пистолетом, — только сначала отпусти сопляка. Ты ему такая
же мама, как я папа. Считаю до одного.
Сережа отошел в сторону.
— А теперь — на пол, руки за голову.
Ольга легла на мокрый от рассола пол. Всем, кроме Сережи,
надели наручники.
— Новиков со мной, остальные к товароведу, — приказал
человек в кожаной куртке. Один автоматчик остался с ним,
остальные вышли.
— Иглы что ли? — человек в кожаной куртке кивнул на ящик
с одеждой. Автоматчик повернулся к ящику, человек в кожаной
куртке выстрелил ему в затылок.
Автоматчик упал. В коридоре раздалась длинная автоматная
очередь.
— Ага, — человек в кожаной куртке навел пистолет на
дверь.
— Полет, — раздалось за дверью.
— Союз, — ответит он, впуская автоматчика. — Ну?
— Есть такое дело! — нервно улыбнулся автоматчик и дал
очередь ему в лицо. Кровавые клочья брызнули на стену, человек
в кожаной куртке упал, успев выстрелить. Автоматчик вытащил из
кармана его куртки ключ, подмигнул Сереже:
— Щас сделаем... Где наши?
Сережа показал на Реброва, Ольгу и Штаубе. Автоматчик
кинул ключ Сереже и тремя короткими очередями пристрелил
Якушева, грузчика и продавщицу.
— Зачем Галю?! — Ольга приподнялась па колени. --
Патроны девать некуда? Мудак! Тьфу! — она плюнула в
автоматчика.
— Уходите через зал, на заднем и в винном все обложено,
— пробормотал автоматчик, сменил рожок и выбежал. Сережа снял
с Ольги наручники, вдвоем они освободили Реброва и Штаубе. Из
пробитой бочки тек капустный сок, шарие каталось по полу, мягко
жужжа.
— Ой... не могу, простите... — Штаубе шагнул в угол,
расстегнул брюки и присел, подхватив полы полушубка. Его
прослабило. Ребров поднял шарие, сиял с зубов продавщицы
дестнитку:
— Тогда быстро.
— Какой гад! — Ольга вынула пистолет из сумки, сунула за
пояс, запахнула шубу. — Вот вам и Злотников!
— Злотников пашет на Пастухова, — Штаубе палкой поддел
слетевшую с головы грузчика вязаную шапочку, подтерся ей. --
Один говнюк напиздел, а другие поверили...
— Быстро! Быстро! — Ребров выглянул за дверь. Штаубе
подтянул штаны, захромал к двери. Они вышли и двинулись по
коридору. Возле кабинета товароведа лежали убитые автоматчики и
человек в штатском. Чуть поодаль лежала полная продавщица в
белом халате со страшнои рубленой раной в пол-лица: ее пальцы
сжимали кусок арматуры, ноги в войлочных ботинках слабо
подрагивали, подплывая мочой. Возле двери в зал стояли
автоматчик и молодая продавщица с окровавленным топором в руке.
— Давайте, пока они не прочухались, — автоматчик оттянул
дверную задвижку. Ольга плюнула ему в лицо.
— Дура! — засмеялся он, вытираясь. Продавщица зло
посмотрела на Ольгу, открыла дверь. Ребров, Ольга, Штаубе и
Сережа вошли в зал. Здесь было много народа: выстроившись в три
длинные очереди, участники войны получали посылки гуманитарной
помощи. Слева у прилавков дрались, слышались крики женщин и
мужская брань; у стены лежала женщина, дружинник и милиционер
подносили ей нашатырь; у выхода шел обмен продуктами из только
что полученных посылок. Ребров протискивался сквозь толпу,
прокладывая дорогу остальным.
— Сынок, помоги! — низкорослый, полный инвалид на
костылях схватил Реброва за руку. — Мне одному не уволочь! --
Помоги, Христа ради!
— Не Христа ради, браток, — Штаубе подхватил посылку
инвалида с одного края, Ребров с другого, — а ради славы
советского солдата!
— Бот спасибо, братцы, вот спасибо! — взволнованно
улыбаясь, инвалид ковылял за ними. — Ты где воевал, друг?
— 1-ый Белорусский, — Штаубе шел, бодро опираясь на
палку, — начал под Прохоровкой, кончил Берлином.
— На рейхстаге расписался?
— И расписался и насрал между колоннами. От души.
— Танкист?
— Никак нет. Бог войны.
— Артиллеристы, Сталин дал приказ! А как же!
— Артиллеристы, зовет Отчизна на-а-ас! — пропел Штаубе;
Ребров, Ольга и Сережа громко подхватили:
— Из сотни тысяч батарей, за слезы наших матерей, за нашу
Родину — огонь, ого-о-онь!
Перед ними расступились. Они вышли из магазина.
— А теперь, слышь, немец посылки шлет! — оживленно
засмеялся инвалид.
— Да. Хочет колбасой рот заткнуть, — Штаубе настороженно
огляделся. — Ну и хуй с ним...
Они бросили посылку на снег, прошли скаозь собравшуюся у
магазина толпу и сели в красный "Москвич" с черно-желтой
инвалидовской наклейкой. ЗИЛ стоял у газетного киоска, возле
него суетились милиционеры и люди в штатском. Ребров завел
мотор, вырулил на Голубинскую и осторожно поехал.
— Проскочили? — Ольга переложила пистолет в сумку,
достала портсигар.
— Не торопитесь, Ольга Владимировна, — покосился в окно
Штаубе, — у них пиздюли не залежатся.
— Сережа, ты челнок не потерял? — Ребров облизал
пересохшие губы.
— Неа, — Сережа вынул челнок.
— Дай-ка мне, — Ольга взяла челнок, сунула в карман
шубы, закурила. — Витя, а почему ты про Злотникова не сказал?
— Потому что Радченко Соловьеву не знал лично.
— И вы до конца не были уверены? — повернулся к нему
Штаубе.
— И я до конца не был уверен.
— Значит это... крест?
— Значит это крест, — Ребров взял у Ольги папиросу,
затянулся.
— Век живи, век учись! — зло усмехнулся Штаубе. — А
здоровьем расплачивайся!
— У нас не было выбора, Генрих Иванович. Риск был
оправдан, мы же смотрели по сегментам.
— Что сегменты... по раскладке выпала восьмерка. Тут не
знаешь, чему верить...
— Верьте инструкции, Генрих Иванович. Внимание всем: на
вокзале быть чрезвычайно осмотрительными.
— Мимикрия? — спросила Ольга.
— 6, 3. И легче, легче...
— Куда уж легче! — пробурчал Штаубо, отворачиваясь.
В 14.55 они подъехали к Казанскому вокзалу.
— Носильщик! — крикнул Ребров, вылезая из кабины. От
группы носильщиков отделился один и подвез тележку к машине.
— 56-ой поезд, пожалуйста, — Ребров открыл багажник.
— "Енисей"? Сделаем... — носильщик вынул из багажника и
поставил на тележку металлический ящик с промежуточным блоком,
чемодан с жидкой матерью и рюкзак. Ребров взял "дипломат",
Штаубе — портфель. Носильщик быстро повез тележку,
— Давайте мороженое купим! — Сережа взял Ольгу за руку.
— Мороженое, Сережа, зимой не едят, — сухо проговорят
Ребров. Когда подошли к подъезду, ушедший вперед носильщик
обернулся:
— Какой вагон-то?
Ребров достал билеты:
— Седьмой. Места 9-12.
У вагона их встретила кудрявая татарка-проводница, с
улыбкой посмотрела билеты: ,
— До Красноярска? Вот молодцы! А то все самолетом, да
самолетом. Никак брильянты везете? — она кивнула на
металлический ящик, с которым возится носильщик.
— Хуже. Киноаппаратуру, — Ребров взял у нее билеты.
— Кино про нас снимать? — засмеялась она, обнажив
золотые зубы.
— Давно пора!
Носильщик занес вещи в купе. Ребров дал ему 6 рублей.
Через 9 минут поезд тронулся.
— Слава Тебе, Господи, — перекрестился Штаубе.
— Поехали! — Сережа сдвинул оконную занавеску.
В дверь постучали.
— Открыто! — громко сказал Ребров. Вошла проводница,
присела на край дивана.
— Разместились нормально? — нс переставала улыбаться
она, раскладывая на коленях кожаную папку с карманчиками для
билетов.
— Вполне, — кивнул Ребров, отдавая ей билеты.
— Дорогуша, как у вас обстоит дело с ресторацией? --
спросил Штаубе.
— Получше, чем у вас в Москве, — она свернула билеты и
засунула в карманчик, — икорка, балычок, солянка,
цыплята-табака. Коньяк, шампанское.
— Отлично! — Штаубе шлепнул себя по колену. Ребров дал
ей 10 рублей:
— За постель и за чай.
— Сдачи не надо, — улыбнулась Ольга.
— Спасибо, — проводница убрала деньги, — а вы без шуток
кино снимать едете?
— Без шуток.
— Про любовь?
— Про экологию.
— У-у-у-у. Я-то думала!
— Не нравится тема? — Ребров переглянулся с Ольгой.
— В зубах навязло, — проводница встала. — Будто в
Сибири уж и чистого воздуха нет! Поезжай в тайгу, да дыши,
сколько влезет. Я вам через полчасика чаек организую...
Она вышла. Штаубе сразу запер дверь:
— Все! Жрать! Умираю!
— В ресторан? — рассеянно потрогал усы Ребров.
— У нас полно продуктов, какой еще ресторан! — Ольга
потянула из-под столика рюкзак.
Через час трапеза была закончена. Сережа помог Ольге
собрать в пакет куриные кости, яичную шелуху, хлебные корки.
Вошла проводница со второй порцией чая,
— Отлично! — Штаубе вытирал руки салфеткой.
— Я чай могу тоннами пить, — сказал Сережа.
— На здоровье! — засмеялась проводница, расставляя
стаканы.
— Дорогуша, сколько же нам пилить до Красноярска? --
Штаубе налил себе в чай коньяку из серебряной фляжки.
— Почти трое суток.
— С ума сойти, — покачала головой Ольга, — устанешь
ехать...
— Да ничего не устанете, — проводница взяла у нее пакет
с мусором, — в Горьком и Казани все посходят, одни с вами
поедем, хоть в футбол играй. Будем чаи гонять, и в подкидного
резаться.
— Ну, ну! — подмигнул ей Штаубе. Она вышла. Все
посмотрели на Реброва.
— Иро, иро... — устало пробормотал он, расстегивая ворот
рубашки.
— Мое дело — предупредить, — Штаубе отхлебнул чай, — с
голутвинским тоже было иро.
— Ну хватит, хватит, хватит! — Ольга ударила ладонью по
столику, расплескивая чай. — Вам приятно? Мне сидеть, хлопать
глазами и повторять: ах, как вам приятно!?
— Да при чем здесь — приятно? — поморщился Штаубе.
— Скажите, я вам случайно не дочь, Генрих Иваныч? Или
может — невестка? Вы мне поплакать разрешите? Поприседать? Или
— так? — она сделала руками сложное движение.
— Ольга Владимировна... — вздохнул Ребров.
— Иро для вас, как для меня — моя болезнь! Как та самая
больница, на "Соколе"! А я — медсестра?! Уборщица? Двигайся,
двигайся, Оленька!
— Мы вместе работали! Я цифры с потолка не брал! --
раздраженно выкрикнул Штаубе.
— Значит брали мы с покойной Галей?! Написали от фонаря и
подсунули! Здорово!
— Да вы вообще тут ни при чем!
— Конечно ни при чем! Я нигде ни при чем! Мое дело
нажимать на курок и на раскладке реветь белугой! Оленька,
толкни треугольничек! Оленька, поставь на 18! Все! Все! Все! --
оттолкнув Сережу, она бросилась к двери, но Ребров схватил ее
за руку, притянул к себе, зажал рот. Ольга рыдала, вырываясь.
Сережа навалился ей на ноги. Штаубе сунул ей в рот горлышко
фляги, она поперхнулась конъяком и долго судорожно кашляла.
— Еще, — сказала она успокоившись и сев рядом с Сережей.
Штаубе передал ей флягу. Вытерев слезы, она жадно отпила, дала
Реброву. Он понюхал, глотнул, передал Штаубе, который завинтил
фляжку.
— Спать, Ольга Владимировна, — Ребров погладил ей руку.
— Спать всем. Восстанавливаться.
Ольга проснулась от крика Сережи, выхватила из-под подушки
пистолет и навела на дверь. В купе было темно. Поезд быстро
шел, вагон сильно качало. Спящий на верхней полке Сережа
застонал и слабо вскрикнул. Ольга посмотрела вниз. Ребров и
Штаубе спали. Она убрала пистолет, сбросила одеяло и
перебралась на полку к Сереже.
— Вози... возили! — пробормотал Сережа, дернулся и
проснулся. — Кто это?
— Это я, милый.
— Оль, я боюсь, — Сережа прижался к ней.
— Миленький мой, ты весь дрожижь...
— Мне приснилось... страшное... будто на даче вы меня
послали в этот... в подпол полезть, достать там жезл, ну он на
раскладке провалился... и я полез, а вы мне кричите, куда
лезть... а там ходы такие, земля, тесно, и на меня личинка
навалилась и душит. Липкая, жирная, как свинья...
— Маленький, — Ольга гладила его вспотевший лоб, — нет
никакой личинки.
— Мы что... едем?
— Мы едем, едем, едем в далекие края. Спи, — она
посмотрела на светящийся циферблат. — Третий час.
— Оль, а мы в Сибирь едем?
— В Сибирь.
— А она большая?
— Очень.
— А ты там была?
— Один раз. В Магадане, на сборах. Правда, летом.
— Оленька.
— Что, милый?
— Пососи у меня.
Ольга потрогала его напрягшийся член, поцеловала в висок.
— Сейчас?
— Ага... — он отбросил одеяло, стянул трусы. Ольга легла
грудью на его колени, взяла член в рот, стала ритмично
двигаться. Он помогал ей, глядя в темный потолок. Вскоре он
вздрогнул и замер. Ольга вытерла ладонью губы, поднялась и
поцеловала его в горячую щеку.
— Маленький... покормил свою Оленьку. Больше кричать не
будешь?
Он покачал головой, Ольга перебралась на свою полку,
накрылась одеялом:
— Качает, как на пароходе! Держись за подушку.
Сережа спал.
Проснулись рано. Завтракали, когда поезд долго стоял в
Казани.
— Пятьдесят лет прошло, а рожи все те же, — прихлебывая
чай, Штаубе смотрел на идущих по перрону.
— Вам приходилось здесь бывать? — спросил Ребров.
— А как же! — он сделал плаксивое выражение лица и
заговорил с сильным татарским акцентом:
— Эвакуация школы-интерната #18 имени товарища Макаренко,
нам, братаны, все равно: санатория, креметория, лишь бы
бесплатная! Пожили тут шесть месяцев, потом в Ашхабад
переехали. Там неделю кровавым поносом исходил.
— Вы в интернате учились? — спросил Сережа, очищая
вареное яйцо. — А родители?
— Убили родителей, Сережа.
— Немцы?
— Цыгане. 6 июля 1941 года убили моих родителей, --
Штаубе допил чай, — а убить родителей, Сережа, величайший
грех.
Поезд тронулся. Вскоре вошла проводница с чаем:
— Ну вот! На весь вагон всего десять пассажиров осталось.
Давайте пустые стаканчики...
Когда она ушла, Ольга заперла купе, положила пистолет на
стол, достала из рюкзака ветошь, масло и шомпол. Ребров залез
на верхнюю полку и углубился в свои записи. Штаубе бросил в
стакан с чаем два кусочка сахара, помешал ложкой:
— Давно хочу спросить у вас, Ольга Владимировна, каков
калибр вашего пугача?
— 9 миллиметров, — быстро ответил Сережа, --
ударно-спусковой механизм самовзводный, затвор свободный,
предохранитель флажкового типа, магазин на десять патронов,
прицел типа "стриж", рукоятка буковая штучной работы.
— Слыхали, товарищ Ребров? — Штаубе привстал на ноге,
проговорил со сталинским акцентом. — А ми с вами нэ довэряем
нашей маладежи!
Ребров не ответил.
— Тогда второй вопрос: отчего вы, дорогуша, когда ведете,
так сказать, огонь, держите его не двумя руками, как наши
славные полицейские, а одной?
— Меня так учили, Генрих Иванович, — Ольга сняла затвор,
— менты двумя руками держат, потому что из их дубин иначе не
попадешь. Макар на десять шагов дает разброс до полуметра. Они
у них коротухи, не пристреляны, не сбалансированы, отдачей руку
вывихнешь, А я из своего на десять шагов лампочку "миньон"
бью...
— Стоп, стоп! — воскликнул Ребров. — Как называлась
борисовская станция?
— Карпилово, — ответил Штаубе.
— Гениально! — засмеялся Ребров. — У меня по сетке
сходится на синей.
— Не может быть! — приподнялся Штаубе.
Ребров показал ему потрепанную тетрадь:
— Сороковка. А по раскладке, как вы помните, было 7.
Штаубе взял тетрадь, пошевелил губами:
— Сороковка... так...
Ольга навинтила на шомпол ерш:
— Ну и что? Все равно придется отработать.
— Зато не придется тащиться в Красноярск. Выйдем на
семидесятом километре.
— В Тарутино?
— В Козульке.
Ольга капнула на ерш масла, ввела шомпол в ствол:
— Знаешь, когда котенок найдет черепаху без панциря, он
сначала понюхает, а потом уж носом коснется. Или когда из-за
посуды дерутся: один топчется, топчется, машет шлангом с
металлической муфтой, а другой, хоть на керское наступил, но не
упал, а прыгнул и решетку выставил. Просто и надежно.
Часы Реброва показывали 23.46, в купе горела синяя лампа.
Ольга и Сережа спали на верхних полках. Штаубе разлил остатки
коньяка в два стакана:
— Частная собственность, Виктор Валентинович, это всего
лишь предлог. Партийный аппарат — страшная силища, конечно, но
не беспредельная. Сейчас это особенно заметно. Да и что вы
знаете о немцах? Газовые камеры для недочеловеков? Гороховый
суп с сосисками? Когда нас гнали, что пел гармонист? Не
горюйте, новобранцы, все равно убьют германцы!
— Я не склонен рассматривать партаппарат как
исключительно реакционную силу, — Ребров взял стакан, выпил
залпом, откусил от яблока, — В сегодняшней ситуации коммунисты
способны на позитивные, по-настоящему демократические ходы. И
наоборот — демократы, или вернее — квазидемократы
демонстрируют тоталитарный подход к проблеме власти. Немцы же
меня не пугают, но и не успокаивают. Вспомните
Геббельса-студента: зло есть не что иное, как несоответствие
между бытием и долженствованием.
— Значит, по-вашему, Сталин — мерзавец, а не великий
реформатор?
— Для духовного подъема и национального возрождения
России Сталин сделал больше всех русских правителей вместе
взятых. Как христианин и человек здравомыслящий я приветствую
реформы Сталина. Как экономист и геополитик я так же
приветствую их. Но как русский интеллигент, я не могу не
осудить эти реформы. И заметьте — реформы! Но не Сталина.
Вспомните Бердяева: русский коммунизм с одной стороны --
явление мировое и интернациональное, с другой — русское и
национальное. Ленин, увы, этого не понимал.
— Зато он прекрасно понимал контрпартнерство Германии.
— О чем Сталину приходилось только догадываться. Смутно,
но догадываться.
— И все-таки я Сталина ненавижу, — Штаубе выпил свой
коньяк, — его непоследовательность, мягкотелость, нежелание
проявить характер в решении важнейших вопросов, его ставка на
союз интеллигенции и крестьянства в противовес пролетариату...
говнюк, ебаный говнюк! Самое гадкое, когда гениальный человек
не способен распорядиться своим талантом. Обезглавить Красную
Армию в начале тридцатых было бы величайшим благом, но делать
это в 37-ом или в 40-ом — величайшее преступление! Ликвидация
зажиточного крестьянства, ограбление крестьянских хозяйств,
насаждение колхозной барщины — все это гениально, здорово,
но...
— Но проводить это в конце 20-х — абсурдно! --
усмехнулся Ребров.
— Конечно! Подожди лет десять, дай сиволапым зажиреть,
дай им набить закрома...
— А потом уже — грабь! Если б он начал это хотя бы в
36-ом, эффект от раскрестьянивания был бы в пять, в десять раз
больше. Русское крестьянство начало обретать экономическую
независимость, пожалуй, только в 910 году, потом — война,
революция, идиотская продразверстка Ленина-Троцкого, затем
короткая пауза — и коллективизация...
— А национальный вопрос?! Задумано, как всегда у Сталина
гениально, проведено в жизнь — самотеком! А вы ругаете
Бисмарка!
— Не Бисмарка, а прусских филистеров, выхолостивших и
извративших его идеи. Молотов и Бухарин такие же филистеры,
заслуживающие всеобщего презрения. Сталину серьезно мог помочь
не Каганович, а Зиновьев. Сложись его судьба по-иному, мы бы
жили в другом государстве. Путь Зиновьева в лабиринтах участи
так же трагичен, как путь Гиммлера: светлый луч, тонущий в
жестких бюрократических структурах.
— Поразительно! — Штаубе чистил яблоко перочинным ножом.
— Никто из этих индюков не позволил себе протянуть руку
направо, коснуться надежного плеча, посоветоваться! Что это,
ебена мать? Эгоизм или страх?
— Обтростон, — ответил Ребров после непродолжительного
раздумья.
Поезд стал тормозить, за окном замелькали огни города.
— Свердловск, — Штаубе посмотрел в окно.
— Вы и здесь были?
— Ни разу! — засмеялся Штаубе, — 66 лет потребовалось,
чтобы доехать! Вот вам и Россия! Давайте выпьем за это!
— За дорогу, длиной в 66 лет?
— За нее! — Штаубе достал из рюкзака бутылку водки, стал
открывать. — Мне всегда нравились эти сумасшедшие российские
расстояния. Они как-то... возбуждают, правда?
— Меня наоборот — угнетают. Кстати, Генрих Иваныч, вы
смотрели по полосе?
— А как же! Еще утром, когда вы умываться пошли. Конус в
допуске.
— Сколько?
— 4, 7. Корень не виден.
Ребров удовлетворительно кивнул, пододвинул стакан:
— Что ж, в таком случае и выпить не грех,
В 9.12 стуком в дверь разбудила проводница. Ребров открыл,
она вошла, поставила на стол чайник и стаканы:
— С добрым утречком! Что ж вы Омск проспали? Там на
перроне такая торговля шла, рехнуться можно! Шапки волчьи по
сто рублей, платки пуховые всего за четвертной, валенки
белые... как с ума посходили! Вот что снимать надо!
— Ничего, в другой раз... — хрипло пробормотал Штаубе,
поднимая с пола протез.
— А это что за река? — Сережа посмотрел с верхней полки.
— Иртыш.
— А почему она не замерзла?
— Течет быстро, поэтому и не замерла. Я через полчасика
вам еще чаю принесу.
Она вышла, громко хлопнув дверью.
— Как здесь топят жарко! — Ольга откинула одеяло,
потянулась.
— Пар костей не ломит, Оленька, — сидя на диване, Штаубе
налил в стакан чаю, отхлебнул. — Ах, славно.
Ребров оделся, достал свой "дипломат", открыл, понюхал
пакет с частью груди Леонтьева.
— Что, протухла? — спросил Штаубе.
— Нет. Все в порядке, — Ребров убрал "дипломат", взял
полотенце, тюбик с пастой, зубную щетку. — После завтрака
бросим на малой разметке. Сережа — разводящий.
Обедали в полупустом вагоне-ресторане. В ожидании десерта
Ольга раскладывала на столе пасьянс "Могила Наполеона", Ребров
курил, глядя в окно, Сережа вертел кубик Рубика, Штаубе читал
вслух из "Князя Серебряного":
"Множество слуг, в бархатных кафтанах фиялкового цвета, с
золотым шитьем, стали перед государем, поклонились ему в пояс и
по два в ряд отправились за кушаньем. Вскоре они возвратились,
неся сотни две жареных лебедей на золотых блюдах. Когда съели
лебедей, слуги вышли попарно из палаты и возвратились с тремя
сотнями жареных павлинов, которых распущенные хвосты качались
над каждым блюдом, в виде опахала. За павлином следовали
кулебяки, курники, пироги с мясом и с сыром, блины всех
возможных родов, кривые пирожки и оладьи. Обед продолжался. На
столы поставили сперва разные студени; потом журавлей с пряным
зельем, рассольных петухов с инбирем, бескостных уток и куриц с
огурцами. Потом принесли разные похлебки и трех родов уху:
курячью черную и курячью шафранную. За ухой подали рябчиков со
сливами, гусей со пшеном и тетерок с шафраном. Отличились в
этот день царские повара. Никогда так не удавались им лимонные
кальи, вечерние почки и караси с бараниной. Хороши и вкусны
были также зайцы в лапше, и гости, как уже ни нагрузились, но
не пропустили ни перепелов с чесночною подливкой, ни жаворонков
с луком и шафраном". Вот так, Ольга Владимировна. А вы говорите
— неплохая кухня.
— Не сложилось, — Ольга стала собирать карты.
Официантка принесла кофе и засохшие пирожные. Ребров сразу
расплатился, дав рубль на чай.
— Об это зубы сломаешь, — Ольга откусила от пирожного и
выплюнула.
— Раздадите нищим на полустанках, — зевнул Штаубе.
Поезд стал тормозить.
— Это Новосибирск, — Ребров взглянул на часы. — Надо бы
выйти воздуха глотнуть.
— Я — спать, — Штаубе встал, опираясь на палку.
Вернулись в купе, Штаубе лег с книжкой, Ольга, Ребров и
Сережа оделись и вышли на перрон.
— Холодно как! — Сережа прижался к Ольге.
Проводница стояла рядом, лузгая семечки:
— Разве ж это холодно? Всего 28 градусов. Холодно, когда
под сорок.
К ней подошел мужик в драном полушубке:
— Хозяюшка, продай водки.
— Мы водкою не торгуем, — сплюнула она шелуху.
— Тридцатник дам.
Она отвернулась. Мужик отошел, скрипя валенками. К
проводнице подошел дед в ватнике, развязал холщовый мешок:
— Ну-к, милая, глянь-ка!
В мешке лежала свиная голова.
— Сьтюдню наваришь — до масленицы не съядишь! --
улыбался дед.
— Когда резали? — проводница потрогала голову.
— Завчера. Бери с мешком на здоровье.
Проводница подумала, вынула из кармана бутылку водки и
дала старику.
— Ну и вот! — он спрятал ее за пазуху и отошел.
— Стоянка — пятнадцать минут! — проводница подмигнула
Сереже, подхватила мешок и полезла в вагон.
— А вокзал ничего, — Ольга смотрела на здание вокзала,
— лучше, чем у нас в Норильске. Зайдем?
— Воздержимся, — Ребров закурил.
— Ах, Витенька, какой ты осторожный! — Ольга взяла у
него изо рта папиросу, затянулась и, запрокинув голову,
выпустила дым вверх.
За 72 километра до Ачинска на станции Боготол в вагон #7
подсели трое железнодорожных рабочих в ватниках и желтых
безрукавках.
— А в депо баили, что ты в декретном! — улыбнулся
старший из них проводнице. — Думаем, неуж последняя землячка с
"Енисея" сбежала? Никто чаем не напоит!
— Н
...Поділитися у соцмережах
