Жанр: Электронное издание
serdca4
...а.
— И трещины были?
— Были. И подо мной лед трескался. Я пробежала, а на
следующий день — лед пошел!
— Когда это было? — спросила Ольга.
— Сорок четвертый. У меня накануне день рождения
отмечали, засиделись до ночи, ну и встала на полчаса позже,
проспала автобус, который нас на другой берег Урала возил через
мост. А в те времена, Сережа, на всех предприятиях было правило
двадцати минут: если человек опаздывал больше, чем на двадцать
минут, его арестовывали и судили. Вот я и побежала напрямик,
так как получать в двадцать шесть лет второй срок мне совсем не
хотелось.
— Двадцать шесть? Как и мне! — проговорила Ольга. — И
что же это было за предприятие?
— Госпиталь.
— А первый срок — это что? — спросил Сережа.
— Друзья! — Штаубе поднял рюмку. — Среди нас находится
человек замечательной судьбы. Кто за то, чтобы Александра
Олеговна рассказала нам свою биографию — прошу поднять бокалы!
— О, Господи, автобиографию! — засмеялась старушка,
чокаясь со всеми. — Я право, не готова!
— Просим, просим!
— Просим!
— Мама, расскажи.
— Ну... тогда я сначала выпью для храбрости!
Они выпили.
— Что ж, дорогие мои, — Александра Олеговна вытерла губы
салфеткой, — жизнь моя сложилась, мягко говоря, не просто.
Зигзаги, зигзаги. Я родилась в 18-ом году в Москве в семье
полковника царской армии Олега Борисовича Реброва. Отца я знаю
только по фотографии, по рассказам матери и старшего брата. Его
расстреляли большевики, когда мне было три месяца. Моя мать --
Лидия Николаевна Горская была дочерью известного
врача-окулиста, профессора Николая Валериановича Горского,
благодаря которому наша семья смогла выжить в годы военного
коммунизма. Он лечил Свердлова, Троцкого, Калинина, Крупскую.
Помогал им лучше видеть классового врага. За это они давали нам
продукты и даже дом оставили на Поварской, которую потом
переименовали в улицу какого-то бандита Воровского. Хороша
фамилия. Дедушка умер в 1925-ом и нас сразу же выгнали на
улицу. Брат Алеша через польскую границу бежал в Париж. А нас
приютил сослуживец отца, перешедший, в свое время, на сторону
большевиков и ставший у них военспецом. Вскоре он сделал
предложение матери и они поженились. Насколько я помню, мать
Ивана Ивановича не любила, хотя он любил ее очень сильно, и ко
мне относился с нежностью. Все было благополучно до 38-го: я
поступила в медицинский, проучилась три курса, мать занималась
переводами, отчим служил в Генштабе. 3 мая я пришла домой из
ннституга и увидела энкаведэшников, которые рылись в наших
вещах. Все книги были вытряхнуты на пол, и эти молодцы по ним
ходили как но ковру. Они мне сообщили, что отчим арестован. Я
спросила: где моя мама? Они сказали, что мама переволновалась
во время ареста Ивана Ивановича, ей стало плохо и к они вызвали
скорую помощь, которая ее увезла. На самом деле, один из этих
мерзавцев, найдя в ее вещах медальон с волосами отца, вытряхнул
их. А маме сказал: хранишь всякую дрянь. Она дала ему пощечину,
за что он ударил ее рукояткой нагана в висок. Когда я прибежала
в больницу Склифосовского, мама была уже при смерти, постоянно
теряла сознание. Височная кость у нее была раздроблена, ее
повезли на операцию и она умерла у них на столе. "Потеря
сознания, повлекшая падение и травму черепа". Так было написано
в заключении о смерти. Вот, дорогие мои. Похоронили маму. Меня
отчислили из института. Сразу после похорон явились управдом с
участковым, показали постановление об "уплотнении жилплощали".
Ко мне подселили семью истопника. Друзья настойчиво советовали
мне уехать из Москвы. Я не послушалась. 6 нюня пришли за мной.
Лубянка. Месяц они меня мучили. Я ничего не подписала. Статья
58, пункт 11. 10 лет. Затем — путешествие в "Столыпине" до
Котласа. Пересылка. Нас сразу повели в баню и там в предбаннике
висело широкое старое зеркало. Все сразу бросились к нему, я
тоже. И вот вижу: куча голых женщин, изможденные лица, все
толкаются, а я никак не могу найти себя, совершенно не могу! И
вдруг я увидела свою маму. Она смотрела на меня из этого
зеркала. Я провела рукой по лицу — и она. Я потрогала волосы
— и она. С тех пор я стараюсь в зеркала не смотреться. Потом
— лагерь. Сначала было страшно тяжело, я просто умирала на
общих работах. И вдруг в столовой ко мне подходит друг отца,
Сергей Аполлинариевич Болдин, бывший полковой врач. Он устроил
меня в санчасть медсестрой, спас от смерти. А через
каких-нибудь три года мне невероятно повезло: мое дело
пересмотрели и меня освободили "за отсутствием состава
преступления"! Из всего лагеря освободили еще человек 20. Это
было после расстрела Ежова и прихода к власти Берии. Мы ехали в
Москву и молились за здравие Берии. Тем не менее, в столице
меня не прописали, жить мне было негде, а главное — не на что.
Я поехала в Гурьев, к тете Веронике. Она работала хирургом в
госпитале, взяла меня к себе ассистентом. Так всю войну я
прожила в пыльном Гурьеве. Общалась со ссыльными
интеллигентами, казаками и казахами. Там было много рыбы, но
мало муки. Ела ложками икру, мечтая о хлебе. Ела верблюжье
мясо.
— И вкусно? — спросил Сережа.
— Не помню. Тогда было все равно. Кончилась война
вернулся с фронта сын тети Вероники Валентин. Мы сразу полюбили
друг друга и вскоре поженились. Семейная жизнь длилась недолго:
9 ноября 1948 года меня снова арестовали. Потом — Валентина. Я
была на шестом месяце беременности и на этот раз держалась не
так стойко: все подписала. Весь их бред. Вообще второй раз --
очень тяжело. Очень. Я боялась за ребенка, но увы, напрасно: он
родился мертвым. Лагерь в Мордовии. И снова счастье улыбнулось:
устроилась в швейную мастерскую. М-да. О лагерях теперь много
пишут, есть, конечно, очень правдивые публикации, но, я вам
скажу: представить лагерную жизнь невозможно. Поэтому я о
лагере не люблю рассказывать. Не потому, что — неудобно, или
— больно, нет. Просто это — бессмысленно. Освободили меня
осенью 1954-го. Вернулась в Гурьев. Сутки спала. Потом стала
собираться в Игарку — к Валентину в лагерь. Тетя купила на
базаре балыка, паюсной икры, меда, орехов, напекла булочек. И
вот так сидим вечером, укладываем все это в рюкзак, вдруг --
стук в дверь. Тетя пошла открывать — и не вернулась. Я
крикнула — не отзывается. Встаю, иду. И вижу — они стоят с
Валентином обнявшись. Нас, оказывается, в один день
освободили... — Александра Олеговна вытерла выступившие слезы,
вздохнула и бодро закончила, — а через год у меня родился вот
этот молодой человек!
— Да! — покачал головой Штаубе. — Теперь я знаю, в кого
Виктор такой целеустремленный.
— Генрих Иванович, вы не знали Витиного отца! --
погрозила ему пальцем Александра Олеговна. — Не делайте
преждевременных выводов!
Все засмеялись.
— Давайте выпьем за семью Ребровых! — Ольга подняла
бокал. — Вы все настоящие герои. Я слушала и... просто... не
знаю, что сказать. Вы героиня, Александра Олеговна. Дай Бог вам
здоровья.
— Спасибо, милая, — старушка выпила вина. — На самом
деле таких судеб в России — миллионы. У меня еще все обошлось
благополучно.
— Много, много исковерканных жизней, незаконно
репрессированных, — вздохнул Штаубе, — но если говорить об
НКВД, то там работали не одни подонки. Там были и честные люди.
— Я таковых не встречала, — тихо сказала Александра
Олеговна.
— Уже без пятнадцати двенадцать! — выкрикнул Сережа,
посмотрев на часы.
— Шампанское! Где шампанское?
— Надо телевизор включить!
— Так быстро!
— Друзья, без паники, без паники! — Ребров встал,
подошел к Александре Олеговне. — Мама, у нас для тебя есть
подарок, который ты должна успеть получить в уходящем 1990
году.
— Что же это за подарок?
— Это очень серьезно, Александра Олеговна! — Ольга
встала, — Надо успеть!
— Без суеты! — Ребров встал позади старушки. — Мама,
закрой глаза.
Старушка закрыла глаза. Ольга взяла ее за левую руку,
Штаубе за правую. Ребров вынул из кармана удавку, надел петлю
на шею Александры Олеговны.
— Чур, без щекотки! — засмеялась она.
— Хоп, — скомандовал Ребров, резко затягивая петлю.
Александра Олеговна беспокойно зашевелилась, захрипела.
— Руки, руки! — пробормотал Ребров.
Ольга и Штаубе крепко держали старушку. Голова ее мелко
затряслась. Правая нога стала биться о ножку стула. Зазвенела
посуда, опрокинулся бокал.
— Держать! — прошептал Рсбров.
Удары ноги стали слабеть, Александра Олеговна выпустила
газы. По телу прошла дрожь и оно расслабилось. Через пару минут
Ребров отпустил удавку.
— 18 и 6, — улыбнулся Сережа, — комки там бумажные на
медведей. И булка.
— Взбзднулось старушке... — поморщился Штаубе.
Ребров снял удавку. Труп положили на пол.
— Так. Теперь прошу минуту внимания, — выпрямился
Ребров. — Во-первых, всем переодеться. Во-вторых, помнить о
разделении труда, не мешать друг другу. И в-третьих, господа.
От нашей точности, профессионализма, спокойствия в сегодняшнем
деле зависит все. Постарайтесь понять это. Пока все идет по
плану, мы на верном пуги, обстоятельства благоприятствуют нам.
Сорваться мы не имеем права. Двинулись.
Они переоделись в белые халаты, надели резиновые перчатки,
отволокли труп в просторную ванную комнату и заперлись. Здесь
все было готово к работе: инструменты, посуда, приспособления.
Труп раздели. Длинные голубые трусы Александры Олеговны были
выпачканы свежим калом.
— Не только пукала! — улыбнулся Сережа.
Ребров и Ольга связали ноги трупа и, при помощи Штаубе,
подвесили вниз головой на крюке, укрепленном в потолке над
ванной. Сережа поставил в ванну десятилитровый бидон. Ребров
включил электропилу, отрезал голову трупа, опустил в
подставленный Ольгой целлофановый пакет. Кровь из шеи потекла в
бидон.
— Ольга, Владимировна, Сережа, — пробормотал Ребров,
точнее подставляя бидон, — сожгите одежду и вещи в камине.
Документы положите мне на стол. Через полчаса жду вас здесь.
Забрав одежду, Ольга и Сережа вышли.
— Так. Голова, — Ребров повернулся к Штаубе. Тот
протянул ему пакет. Ребров вынул голову, положил на
эмалированное блюдо, включил электропилу и разрезал голову
вдоль. Штаубе взял половину головы, положил на станину пресса,
нажал красную кнопку. Пресс заработал и стал медленно давить
половину. Штаубе подставил трехлитровый бидон под желоб.
Выжатая жидкость стекла в бидон. Ребров стряхнул выжимки в
ведро и положил на станину пресса другую половину. Пресс
раздавил ее, жидкость стекла в бидон. Реоров стряхнул выжимки в
ведро. Через полчаса вошли Ольга и Сережа. Почти вся кровь из
трупа стекла в бидон. Ребров взял электронож, отрезал часть
ягодицы, передал Ольге, которая сразу же опустила мясо в
электромясорубку, которая перемолола мясо в фарш, который упал
в заборник соковыжималки, которая отжала из фарша сок, который
стек в десятилитровый бидон. Ребров отрезал новый кусок и
передал Ольге, Сережа следил за мясорубкой, Штаубе — за
соковыжималкой. Менее чем за три часа мясо и внутренности трупа
были переработаны. Ребров распилил скелет на небольшие части,
из которых Ольга и Штаубе отжали на прессе сок. Когда все было
кончено, сок и кровь перелили в тридцатилитровый бак и
перенесли его в гостиную. Потом тщательно вымыли ванну, посуду,
оборудование и инструменты. Выжимки вывалили в саду под яблони
и забросали снегом. Затем все переоделись и собрались в
гостиной. Ребров подошел к баку, снял крышку:
— Двадцать восемь литров. Вы оказались правы, Генрих
Иваныч.
— У меня глаз наметан, — усмехнутся Штаубе, усаживаясь
за стол и наливая себе водки.
— Ой, как я устала, — Ольга опустилась на ковер рядом с
баком. — Уже четыре часа? Давайте хоть шампанского выпьем.
— Нужно залить, а потом уже пить шампанское. Сережа!
Принеси чемодан.
Сережа принес коричневый чемодан с металлическими углами,
поставил рядом с баком. Ребров отпер маленьким ключом левый
замок чемодана и осторожно вынул его: замок оказался массивной
резиновой пробкой. Сережа вставил в отверстие широкую воронку.
Ребров и Штаубе подняли бак и перелили его содержимое в
чемодан.
— Вот так, — Ребров вставил пробку на место и запер, --
теперь можно и шампанского...
Штаубе откупорил бутылку, наполнил четыре бокала.
— Первый раз в жизни Новый год не отмечала, — Ольга
взяла бокал, посмотрела сквозь него на свечи.
— И я! — Сережа отпил из бокала.
— Поздравляю, друзья, — устало улыбнулся Ребров, --
теперь у нас есть жидкая мать.
— И с Новым годом.
— Ура!
Они чокнулись и выпили.
— Кто будет баранину? — спросила Ольга.
Сережа и Штаубе подняли руки.
— А я пожалуй спать пойду, — Ребров потер виски.
— Иди, Витя. Ты бледненький, устало выглядишь.
— Переволновались, поди?
— Да... как-то все вместе. И сердце покалывает, — он
взял мандарин, посмотрел на него и положил на место. — Жидкую
мать — в малый подвал. И всем спокойной ночи.
Он вышел.
— Ребят, пойдемте в каминную, — предложила Ольга, — а
то здесь прохладно. На огне баранину согреем, на шкурах
поваляемся.
— Идея не плоха, — Штаубе налил шампанского, — только я
сперва жидкую мать отнесу.
— Осилите один?
— Я, голубушка, вас могу до вахты донести и обратно! --
обиженно воскликнул Штаубе.
— Правда? — улыбнулась Ольга.
Штаубе швырнул в огонь кость, облизал пальцы и потянулся к
бутылке с водкой;
— Оленька... еще по одной.
— Мы не против, — Ольга лежала на медвежьей шкуре и ела
грушу. Сережа спал на диване укрытый пледом.
— Этих людей тоже надо понять, — Штаубе передал Ольге
рюмку, — что ж это — работали честно, перевыполняли план,
жили впроголодь, защищали Родину, а потом им говорят: ваша
жизнь, балбесы, — ошибка, вы не светлое будущее строили, а
хуевый сталинский лагерек, который называется Союз Советских
Социалистических Республик! С чем вас, ебена мать, и
поздравляют благодарные потомки!
Он рыгнул, выпил, вытер губы полотенцем.
— Не знаю, — Ольга выпила, откусила от груши, — мне
Инка Бесяева рассказывала, как ее с двумя подругами на
цековскую дату возили и чем это кончилось.
— Чем?
— Трупом. Старший тренер "Спартака" по гимнастике взял
свою любовницу — Инночку и двух ее подружек. И на дачу к зав,
отделом ЦК. Там еще был зам. Тяжельникова и какой-то хуй из ЦК
ВЛКСМ. Выпили, закусили, потом в баньку. Стали трахаться. И
этот хуй комсомольский захлебнул девчонку спермой. Насмерть. А
потом...
— Сриз форпи на ященковое! Есть партаппаратчики, а есть
рядовые коммунисты, хули тут неясного! Ельцин же тоже был
коммунистом!
— А мне Ельцин не нравится. У него лицо тяжелое
какое-то...
— Главное, чтоб человек дело делал. Для честного
коммуниста это значит — думать о нуждах народа, помогать
налаживать производство, заботиться о неимущих. А для
партаппаратчика главное — карьера, масть, подхалимаж! Он,
пиздюк, готов начальству в жопу червем вползти и через рот
вылезти! Таких надо давить, как гнид. А честный коммунист
никому не помеха. Даже собственникам.
— У меня папаша был честным коммунистом, — Ольга размяла
папиросу, закурила, — все воевал с партначальством. Два
выговора и два инфаркта,
— Или вот говорят: Сталин, Сталин! Злодей и убийца. А то,
что он аграрную страну превратил в индустриальную — забыли.
Культ личности — это правильно, на хуй это нужно. Но
дисциплина нашим разъебаям нужна, как хомут для бешеной лошади!
Они без дисциплины вон что творят: убивают, поджигают,
рэкетируют! Он бы им показал — рэкет! Такой бы, блядь, рэкет
устроил, что срали бы и ссали со страху без продыха! В Сибири
бы на лесосплаве рэкетировали!
— Мой папаша тоже Сталина уважал, но не за
индустриализацию, а за Отечественную войну...
— За войну?! Да за это его живьем сварить и собакам
выбросить! Он, гад рябой, армию обезглавил, Тухачевского с
Якиром расстрелял, пересажал честных командиров! Такую сволочь,
как Мехлиса, приблизил!
Позволил немцам в первый день всю авиацию разбомбить на
хуй!
Ольга вздрогнула, папироса выпала из ее пальцев. Она
закрыла лицо руками и всхлипнула.
— Что? Что такое? — наклонился к ней Штаубе.
— Не хочу я... не хочу... жуок... — простонала она.
— Да бросьте вы, — он положил ей руку на плечо, — вам
— и бояться?
— Я не боюсь! Я не хочу, чтобы Нина!
Штаубе вздохнул, поднял папиросу и бросил в огонь:
— Ольга Владимировна, Нина человек подготовленный.
Соколов — то не лучше, правда?
— Я не хочу... не хочу! — всхлипывала Ольга.
— Жуок не вчера придумали, что ж теперь мучиться?
Выпейте-ка лучше, да гоните тоску-печаль. Нам без анестезии
нельзя.
Он разлил остатки водки по рюмкам, приложил горлышко
бутылки к губам и подул. Бутылка отозвалась протяжным звуком.
Неделя прошла в подготовке к Делу #3. 8 января в 9.12 утра
все собрались в кабинете Реброва.
— Попрошу всех перевести часы, — сказал Ребров, --
сейчас 11 часов 28 минут.
Он подождал, пока Штаубе, Сережа и Ольга переводили
стрелки ручных часов, и продолжил:
— Итак, Дело #3. От его исхода зависит наше будущее.
Оступиться мы не имеем права. А также не имеем права на
малодушие, нерешительность, непрофессионализм. В 12.10 мы
входим в министерство. В 12.30 мы должны выйти из него с
готовым результатом. В 12.45 — завод. Дальнейший график
времени зависит от обстоятельств. Вопросы есть?
— Можно я понесу? — спросил Сережа.
— Нельзя, — Ребров встал. — Ну, двинулись.
— С Богом, — пробормотал Штаубе.
Они спустились вниз, оделись и вышли из дома.
— Опять подтаяло, — Ольга сощурилась на тусклое солнце.
— Щас бы пухляка закатать, — сказал Сережа.
— Пухляки... все впереди... — рассеянно произнес Штаубе.
Они сели в машину и поехали. В 12.02 Ребров свернул с
Садового кольца на Малую Бронную, въехал во двор дома #8 и
заглушил мотор.
— Генрих Иваныч, вы третий, — сказал Ребров, забирая у
Штаубе дипломат.
— Я все прекрасно помню! — раздраженно ответил Штаубе.
— Ну если кто под ногами запутается! — Ольга шлепнула
Сережу по шапке. — Дыши ровно, следи за мамой. Убью!
Они вышли из машины, прошли по улице Жолтовского, свернули
направо и оказались у здания министерства Специальных Работ.
Ребров подошел к массивной двери, потянул за ручку и вошел. Он
был одет в серую дубленку, пыжиковую шапку и светло-серый
мохеровый шарф; в левой руке он нес черный "дипломат". За ним
вошла Ольга в длинном синем дутом пальто, с продолговатой
дамской сумкой. Вслед за ней вошел, опираясь на палку, Штаубе в
зимней форме полковника Инженерных войск с коричневым портфелем
в руке. Сережа следовал за ним в своей обычной одежде. Они
прошли тамбур и оказались в большом вестибюле с мраморными
колоннами. Справа в застекленном кабинете сидел вахтер, возле
широкой парадной лестницы прохаживался милиционер. В вестибюле
находилось еще несколько человек.
— Ну, что же ты оробел? — Штаубе повернулся к Сереже. --
Ты же про министерство спрашивал? Вот это и есть дедушкино
министерство!
Они подошли к вахтеру.
— К Злотникову, — Ребров подал вахтеру Ольгин и свой
паспорта. Вахтер выписал два пропуска.
— А мы к Николаю Николаевичу Артамонову по старой дружбе!
— Штаубе протянул свой паспорт. — Не успел десять лет назад
уйти на пенсию, как все в родном министерстве изменилось. Даже
вахта! Была деревянная — стала стеклянная!
Вахтер улыбнулся:
— Мальчик с вами?
— Со мной, суворовец!
Вахтер выписал пропуск, вернул паспорт. Все четверо, не
торопясь разделись в гардеробе и прошли мимо милиционера к
лифтам. Когда вошли в кабину, Ребров нажал кнопку 2:
— Ольга Владимировна, только после "хоп".
Они вышли на втором этаже и двинулись по широкому, обитому
дубом коридору, который заканчивался просторным холлом. Красная
ковропая дорожка вела к главной двери:
Министр специальных работ РАДЧЕНКО
Валерий Павлович
В холле были еще пять дверей:
Первый заместитель министра МАЗДРИН
Юрий Прокофьевич
Заместитель министра СМИРНОВ
Николай Игоревич
Заместитель министра ШУШАНИЯ
Георгий Автандилович
Заместитель министра НИКУЛИН
Виктор Николаевич
Заместитель министра БОДРЯГИН
Михаил Михайлович
Ребров подошел к двери кабинета Никулина, открыл и вошел
первым. В приемной сидела секретарша.
— Здравствуйте, — громко произнес Ребров.
— Здравствуйте, — ответила секретарша.
Штаубе, Ольга и Сережа тоже вошли.
— Виктор Николаевич у себя?
— Вам назначено? — смотрела на них секретарша. Штаубе
улыбнулся:
— Голубушка, старым друзьям не назначают. Их приглашают в
гости.
— Все ясно, — улыбнулась она, снимая трубку телефона, --
а как доложить?
— Доложите "хоп", — сказал Ребров, отступая в сторону.
Ольга вынула из сумки свой пистолет с глушителем и дважды
выстрелила в голову секретарши. Секретарша откинулась в кресле.
Ребров взял из ее руки трубку, положит на рычажки, выдвинул
средний ящик стола, нашел ключи, бросил Штаубе. Штаубе запер на
ключ входную дверь. Ребров вошел в кабинет помощника
замминистра. В кабинете сидели помощник и машинистка.
— Здравствуйте, товарищи. Хоп, — проговорил Ребров и
шагнул в сторону. Ольга быстро выстрелила в головы сидящих.
Помощник схватится руками за лицо, встал и упал на пол.
Машинистка со стоном сползла со стула. Ольга подбежала к ним и
выстрелила. Ребров вышел в приемную:
— Присмотр и давление.
Штаубе открыл дверь главного кабинета, пропуская Реброва,
Ребров вошел. Никулин сидел за столом и что-то диктовал сидящей
напротив стенографистке.
— Здравствуйте, Виктор Николаевич. Хоп по ней, — громко
произнес Ребров. Ольга дважды выстрелила в голову
стенографистки. Стенографистка вскрикнула и упала головой на
стол. Никулин смотрел на стенографистку.
— Виктор Николаевич, позвоните Колосову, скажите, чтобы
водитель Якушев немедленно поднялся в приемную к министру, --
проговорил Ребров.
Никулин смотрел на стенографистку. Кровь из размозженной
головы текла на стол.
— Вы поняли, что я сказал?
Никулин посмотрел на Реброва. Ольга навела на него
пистолет.
— Звони, еби твою! — процеди Штаубе. — Мы ждать не
будем!
Никулин снял трубку, нажал кнопку селектора:
— Борис... Борис Ильич. Да. Тут... это. Найди Якушева,
водителя. Пусть он к Валерию Палычу поднимется. Да. Срочно. Да.
Он положил трубку.
— Теперь минуту внимания, — Ребров в упор взглянул в
глаза Никулину, — сейчас вы пойдете с нами к Радченко и
поможете в одном несложном деле. Оно займет не более 15 минут.
Ваша жизнь зависит от его благополучного исхода. Для этого от
вас, Виктор Николаевич, требуется совсем немногое: полное
повиновение, адекватность ситуации и легкое умственное
напряжение. Вы поняли? Никулин смотрел на него.
— Вы поняли? — повторил Ребров. Ольга приставила дуло ко
лбу Никулина.
— А вот... это не надо, — отстранился Никулин, — я
понял.
— Двинулись, — выпрямился Ребров.
Никулин выбрался из-за стола, пошел к двери.
— Войдете первым. Держитесь естественней.
Ольга сменила обойму, сунула пистолет в сумочку. Они вышли
в холл, Штаубе запер дверь, отдал ключи Сереже. Из кабинета
Смирнова вышли двое и, переговариваясь, покинули холл. Никулин
вошел в приемную министра. Ребров, Штаубе, Ольга и Сережа вошли
за ним. В приемной сидели помощник министра, секретарша и
посетитель.
— Здрасьте, — вяло произнес Никулин.
— Хоп, — Ребров оттолкнул Никулина в сторону. Ольга
выстрелила по головам сидящих. Штаубе запер входную дверь.
Ребров кивнул на дверь с табличкой РЕФЕРЕНТ. Никулин перешагнул
через ноги посетителя, приблизился к двери.
— Стоп. Сколько там человек?
— Пять... нет... семь, — Никулин смотрел на табличку.
— Откройте дверь и попросите троих выйти сюда.
Никулин взялся за ручку двери, потянул, приоткрыл:
— Петр... Сергеич, можно вас попросить... на минуту... и
переводчиков тоже...
— А сам отвали, — пробормотала Ольга, становясь за
дверь. Никулин отошел к столу помощника. Едва референт сошел,
Ольга выстрелила ему в висок, прыгнула вправо и выстрелила в
головы следующих за референтом переводчиков. Оттолкнул
падающих, она вбежала в кабинет референта и открыла беглый
огонь по оставшимся четырем сотрудникам. Один из них успел
вскрикнуть. Ольга сменила обойму, добила дергающуюся машинистку
и вышла.
— Вперед! — кивнул Ребров Никулину.
Никулин вошел в кабинет министра, отделенный от приемной
двумя массивными дубовыми дверями. Вслед за Никулиным вошли
Ольга, Ребров и Штаубе. Радченко говорил по телефону, сидя за
огромным столом красного дерева.
— В чем дело? — спросил он, прикрыв трубку ладонью. --
Почему без доклада?
— Валерий... Павлович... это... — произнес бледный
Никулин и упал на колени. Его вырвало на ковер. Ольга трижды
выстрелила в один из шести телефонов министра.
— Что? Что? Что?! — бросив трубку, Радченко стал
приподниматься из кожаного кресла.
— Спокойно, Валерий Палыч, — сказал Ребров, кивнув
Штаубе, — сейча
...Поділитися у соцмережах
