Жанр: Электронное издание
Владимир Сорокин.
Сердца четырех
Роман
Олег толкнул дверь ногой и вошел в булочную. Народу было
немного. Он прошел к лоткам, взял два белых по двадцать и
половину черного. Встал в очередь за женщиной. Вскоре очередь
подошла.
— Пятьдесят, — сказала седая кассирша.
Олег дал рубль.
— Ваши пятьдесят, — дала сдачу кассирша.
Прижав хлеб к груди, он двинулся к выходу. Выйдя на улицу,
достал полиэтиленовый пакет, стал совать в него хлеб. Батон
выскользнул из рук и упал в лужу.
— Черт... — Олег наклонился и поднял батон. Он был
грязный и мокрый. Олег подошел к урне и бросил в нее батон.
Затем взял пакет поудобней и двинулся к своему дому.
— Эй, парень, погоди, — окликнули сзади.
Олег оглянулся. К нему подошел, опираясь на палку, высокий
старик. На нем было серое поношенное пальто и армейская
шапка-ушанка. В левой руке старик держал авоську с черным
батоном. Лицо старика было худым и спокойным.
— Погоди, — повторил старик, — тебя как зовут?
— Меня? Олег, — ответил Олег.
— А меня Генрих Иваныч. Скажи, Олег, ты сильно
торопишься?
— Да нет, не очень.
Старик кивнул головой:
— Ну и ладно. Ты наверняка вон в той башне живешь.
Угадал?
— Угадали, — усмехнулся Олег.
— Совсем хорошо. А я подальше, у "Океана", — старик
улыбнулся. — Вот что, Олег, если ты и впрямь не спешишь, давай
пройдемся по нашему, так сказать, общему направлению и
потолкуем. У меня к тебе разговор есть.
Они пошли рядом.
— Знаешь, Олег, больше всего на свете не терплю я, когда
морали читают. Никогда этих людей не уважал. Помню, до войны
еще отдали меня летом в пионерский лагерь. И попался нам
вожатый, эдакий моралист. Все учил нас, пацанов, какими нам
надо быть. Ну и, короче сбежал я из того лагеря...
Некоторое время старик шел молча, скрипя протезом и глядя
под ноги. Потом снова заговорил:
— Когда война началась, мне четырнадцать исполнилось.
Тебе сколько лет?
— Тринадцать, — ответил Олег.
— Тринадцать, — повторил старик. — Ты про Ленинградскую
блокаду слышал?
— Ну, слышал...
— Слышал, — повторил старик, вздохнул и продолжил. — Мы
тогда с бабушкой, да с младшей сестренкой, Верочкой, остались.
Отца в первый день, двадцать второго июня, под Брестом.
Старшего брата — под Харьковом. А маму. На Васильевском, в
бомбоубежище завалило. И остались мы — стар, да мал. Бабуля в
больницу пристроилась, Верочку на дежурства с собой брала, а я
на завод пошел. Научили меня, Олег, недетской работе — снаряды
для "Катюш" собирать. И за два с половиной года собрал я их
столько, что хватило бы на фашистскую дивизию. Вот. Если бы не
начальнички наши вшивые, во главе со Ждановым, город бы мог
нормально продержаться. Но они тогда жопами думали, эти
сволочи, и всех нас подставили: о продовольствии не
позаботились, не смогли сохранить. Немцы Бадаевские склады
сразу разбомбили, горели они, а мы, пацаны, смеялись. Не
понимали, что нас ждет. Сгорело все: мука, масло, сахар. Потом,
зимой, туда бабы ходили, землю отковыривали, варили,
процеживали. Говорят, получался сладкий отвар. От сахара. Ну, и
в общем, пайка хлеба работающему 200 грамм, иждивенцу — 125.
Как Ладога замерзла, Верочку — на материк, по "дороге жизни".
Сам ее в грузовик подсаживал. Бабуля крестилась, плакала: хоть
она выживет. А потом уже, когда блокаду сняли, узнал — не
доехала Верочка. Немцы налетели, шесть грузовиков с детьми и
ранеными — под лед...
Старик остановился, достал скомканный платок. Высморкался.
— Вот, Олег, какие были дела. Но я тебе хотел про один
случай рассказать. Вторая блокадная зима. Самое тяжелое время.
Я, может, и вынес это, потому что пацаном был. Бабуля умерла.
Соседи умерли. И не одни. Каждое утро кого-то на саночках
везут. А я на заводе. В литейный зайдешь, погреешься. И опять к
себе на сборку. Вот. И накануне Нового года приходит ко мне
папин сослуживец. Василий Николаич Кошелев. Он к нам иногда
заглядывал, консервы приносят, крупу. Бабулю хоронить помог.
Заходит и говорит: ну, стахановец, одевайся. Я говорю — куда?
Секрет, говорит. Новогодний подарок. Оделся. Пошли. И приводит
он меня на хлебзавод. Провел через проходную и к себе в
кабинет. А он там секретарем парткома был. Дверь на ключ.
Открывает сейф, достает хлеб нарезанный и банку тушенки. Налил
кипятку с сахарином. Ешь, говорит, стахановец. Не торопись.
Навалился я на тушенку, на хлеб. А хлеб этот, Олег, ты б
наверно и за хлеб-то не принял. Черный он, как чернозем,
тяжелый, мокрый. Но тогда он для меня слаще любого торта был.
Съел я все, кипятком запил и просто опьянел, упал и встать не
могу. Поднял он меня, к батарее на тюфяк положил. Спи, говорит,
до утра. А он там круглые сутки работал. Отключился я, утром он
меня разбудит. Опять накормил, но поменьше. А теперь, говорит,
пойдем, я тебе наше хозяйство покажу. Повел меня по цехам.
Увидел я тысячи батонов, тысячи. Как во сне плывут по
конвейеру. Никогда не забуду. А потом заводит он меня в
кладовку. А там ящик стоял. Ящик с хлебными крошками. Знаешь,
его в конце конвейера ставили и крошки туда сыпались. Вот.
Берет Василий Николаич совок — и мне в валенки. Насыпал этих
самых крошек. Ну и говорит: с Новым годом тебя, защитник
Ленинграда. Ступай домой, на проходной не задерживайся. И пошел
я. Иду по городу, снег, завалы, дома разбитые. А в валенках
крошки хрустят. Тепло так. Хорошо. Я тогда эти крошки на неделю
растянул. Ел их понемногу. Потому и выжил, что он мне крошек
этих в валенки сыпанул. Вот, Олег, и вся история. А вот и дом
твой, — старик показал палкой на башню.
Олег молчал. Старик поправил ушанку, кашлянул:
— И вот какая штука, Олег. Вспомнилось мне все это
сейчас. Когда ты батон белого хлеба в урну выбросил. Вспомнил
эти крошки, бабушку окоченевшую. Соседей мертвых, опухших от
голода. Вспомнил и подумал: черт возьми, жизнь все-таки
сумасшедшая штука. Я тогда на хлебные крошки молился, за
крысами охотился, а теперь вон белые батоны в урну швыряют.
Смешно и грустно. Ради чего все эти муки? Ради чего столько
смертей?
Он замолчал.
Олег помедлил немного, потом произнес:
— Ну... знаете. Я это. В общем... ну больше такого не
повторится.
— Правда? — грустно улыбнулся старик.
— Ага.
— Обещаешь?
— Обещаю.
— Ну и слава Богу. А то я, признаться, волновался, когда
с тобой заговорил. Думаю, послушает, послушает парень старого
пердуна, да и сбежит, как я тогда из пионерского лагеря!
— Да нет, что вы. Я все понял. Просто... ну, по глупости
это. Больше никогда хлеб не брошу.
— Ну и отлично. Хорошо. Не знаю, как другие, а я в ваше
поколение верю. Верю. Вы Россию спасете. Уверен. Я тебя не
задержал?
— Да нет, что вы.
— Тогда, может теперь ты меня до дома проводишь? Вон до
того.
— Конечно провожу. Давайте вашу авоську.
— Ну, спасибо, — старик с улыбкой передал ему авоську с
хлебом, положил ему освободившуюся руку на плечо и пошел рядом.
— А где вас ранило? — спросил Олег.
— Нога? Это отдельная история. Тоже не слабая, хоть роман
пиши, Но хватит о тяжелом. Ты в каком классе учишься?
— В шестом. Вон я той школе.
— Ага. Как учеба?
— Нормально.
— Друзья есть верные?
— Есть.
— А подруги?
Олег пожал плечами и усмехнулся.
— Ничего, пора уже мужчиной себя чувствовать. В этом
возрасте надо учиться за девочками ухаживать. А через год,
полтора можно уже и поебаться. Или ты думаешь — рано?
— Да нет, — засмеялся Олег. — Не думаю.
— Правильно. Я тоже тогда не думал. После блокады знаешь
сколько девок, да баб осталось без мужей. Бывало идешь по
Невскому, а они так и смотрят. Завлекательно. А однажды в кино
пошел. Первое кино после блокады. "Александра Невского"
показывали. А рядом женщина сидела. И вдруг в середине фильма
чувствую — она мне руку на колено. Я ничего. Она ширинку
расстегнула и за член меня. А сама так и дрожит. Я сижу. А она
наклонилась и стала мне член сосать. Знаешь, как приятно. Я
прямо сразу и кончил ей в рот. А на экране — ледовое побоище!
А она мне шепчет — пошли ко мне. Ну и пошли к ней. На
литейный. Еблись с ней целые сутки. Что она только со мной не
делала! Но сосать умела, просто как никто. Так нежно-нежно,
раз, раз и кончаю уже. Тебе никто не сосал?
— Да нет, — мотнул головой Олег.
— Ничего, все впереди. Вот мы и пришли! — старик
остановился возле блочной пятиэтажки. — Вот моя деревня, вот
мой дом родной. Спасибо тебе за прогулку.
— Да не за что, — Олег передал старику авоську.
— Ага! А это что за дела? — старик показал палкой на
зеленый строительный вагончик, стоящий рядом с домом под
деревьями. Дверь вагончика была приоткрыта.
— Я, как старый флибустьер, пройти мимо не могу. За мной,
юнга! — махнул он авоськой и захромал к вагончику.
Олег двинулся следом.
— Дверь открыта, замка нет, свет не горит. Никак,
побывали краснокожие!
Они подошли к вагончику. Старик поднялся по ступенькам,
вошел. Нащупал выключатель, пощелкал:
— Ага. Света нет. За мной, Олег.
Олег вошел следом. Внутри вагончика было тесно. Пахло
краской и калом. Уличный фонарь через окошко освещал стол,
стулья, ящики, банки с краской и тряпье.
— Ну вот, — пробормотал старик, и вдруг отбросив палку и
авоську, опустился перед Олегом на колено, неловко оттопырив
протез. Его руки схватили руки Олега:
— Олег! Милый, послушай меня... я старый несчастный
человек, инвалид войны и труда... милый... у меня радостей-то
хлеб, да маргарин... Олег, миленький мой мальчик, прошу тебя,
позволь мне пососать у тебя, милый, позволь, Христа ради!
Олег попятился к двери, но старик цепко держал его руки:
— Миленький, миленький, тебе так хорошо будет, так
нежно... ты сразу поймешь... и научишься, и с девочками тогда
сразу легче будет, позволь, милый, немного, я тебе сразу... и
вот я тебе десятку дам, вот, десятку!
Старик сунул руку в карман и вытащил ком бумажных денег:
— Вот, вот, десять... двадцать, четвертной, милый! Христа
ради!
— Ну что... — Олег вырвал руку и выскочил за дверь, сбив
со стола банку с окурками.
Потеряв равновесие, старик упал на пол и некоторое время
лежал, всхлипывая и бормоча.
Вдруг в двери показалась фигура мальчика.
— Олег! Умоляю! — дернулся старик.
— Не Олег, — тихо ответил мальчик, входя.
— Сережка? Следишь, стервец... Господи...
— Генрих Иваныч, а я Реброву все расскажу, — произнес
мальчик, притворяя дверь.
— Стервец, ну, стервец... — заворочался старик,
приподнимаясь, — стервецы, сволочи... Господи, какие гады...
Мальчик подошел к окну и стоял, поглядывая на старика.
Старик нашел палку, собрал деньги и, стоя на колене, засовывал
бумажки в карман пальто:
— И все против меня. Все и все. Я же не клоун, Господи...
— Вы же договор подписали, — проговорил мальчик, — а
сами опять...
— Сережа... Сережа! — старик подполз к нему, обхватил
его ноги, прижался лицом к куртке. — Бессердечные... люди...
Вдруг он отстранился и почти выкрикнул:
— Вот что, стервец, ты меня не учи!
— Я-то учить не буду. Ребров будет учить.
— Я плевать, плевать хотел! — затрясся старик. — Я срал
и ссал на вас! Срал и ссал! Гады! Я сам ответственный! Сам!
— Мы все — сами... — мальчик посмотрел в окно.
— И вот что, Сережа, — строго произнес старик. — Ты со
мной не пререкайся!
-А я и не пререкаюсь, — мальчик подышал на стекло и вытер
запотевшее место пальцем.
— Ну-ка, — старик стал расстегивать ему штаны.
Мальчик недовольно вздохнул и стал помогать ему. Обхватив
мальчика за обнажившиеся ягодицы, старик поймал ртом его
маленький член и замер, постанывая. Сережа подышал на стекло и
вывел на запотевшем месте свастику. Старик стонал. Жилистые
пальцы его мяли Сережины ягодицы. Мальчик взял его за голову и
стал двигаться, помогая. Старик застонал громче. Оттопыренный
протез его дрожал, ударяя по ножке стола. Мальчик закрыл глаза.
Губы его открылись.
— Тесно, — проговорил он.
Старик замычал.
— Тесно, тесно... — зашептал Сережа. — Тесно... ну...
тесно...
Старик мычал. Мальчик дважды вздрогнул и перестал
двигаться.
Старик отпустил его, откинулся назад и задышал жадно,
всхлипывая.
— Ах... ах... сладенький... ах... — бормотал старик.
Мальчик наклонился, потянул вверх штаны.
— Ох... Божья роса... маленький... — старик поцеловал
его член, вытер губы и тяжело встал с пола.
Сережа застегнулся, поправил куртку, достал из кармана
часы на цепочке:
— Без трех семь.
— Еби твою мать... щас, щас... фу... — старик привалился
к ящикам, взявшись рукой за грудь. — Дай подышать... охо...
— А газ? Не забыли? — спросил Сережа.
— Все... все в порядке... ой. Как встал вот резко, так
сразу в голову... фу... пошли... — старик оттолкнулся от
ящиков, вышел за дверь и стал осторожно спускаться по
ступенькам.
— Генрих Иваныч, а хлеб? — выходя, Сережа заметил
авоську с батоном.
— А, хуй с ним, — пробормотал старик.
Старик позвонил в дверь: три коротких, один долгий. Дверь
сразу открыли, они с Сережей быстро вошли.
— Генрих Иваныч, как это понимать? — спросил Ребров,
запирая дверь на цепочку. — Сережа?
— Как понимать, как понимать, — забормотал старик,
расстегивая пальто. — Так понимать, что мне не тридцать пять,
а шестьдесят шесть...
— Виктор Валентиныч, час пик еще не кончился, — Сережа
снял шапку и кинул ее на вешалку.
— Двадцать минут! Куда это годится? — Ребров помог
старику снять пальто
Ну, ничего, ничего, — бормотал старик, снимая калошу
концом палки.
Пройдя по коридору, они вошли в большую пустую комнату.
Пестрецова сидела на подоконнике и курила.
— Штаубе, милый! Сереженька! — она спрыгнула, подошла и
поцеловала обоих.
— С приездом, Ольга Владимировна, с приездом, --
засмеялся старик.
— Олька! — улыбался мальчик.
— Нарушители! — засмеялась она.
— Друзья, это печально, а не смешно, — Ребров склонился
над раскрытым чемоданом. — Если все пойдет с издержками, я
вообще плюну. У меня в Киеве любимый человек.
— Витя, не сгущай, — Пестрецова бросила папиросу на пол
и придавила сапожком. — Еще вагон времени.
— Да и куда... куда, собственно, спешить-то? Что, поезд
уходит? — Штаубе заглянул в чемодан. — Ой-ей-ей... Виктор
Валентинович, вы время даром не теряли.
Чемодан был полон различных инструментов, металлических
деталей, брусков и пластин.
— Не терял, — Ребров нашел широкую стамеску с
плексиглазовой ручкой, молоток и выложил их на пол. --
Баллончики у вас? — У меня, — Штаубе полез в карман.
— Держите при себе, — Ребров закрыл чемодан, выпрямился.
— Так. Прошу внимания.
Он подошел к окну, поплотнее завернул грязные шторы,
повернулся и заговорил, потирая руки:
— Итак. То, что будет сегодня, к вашему сведению, не Дело
#1, а Преддело #1. Соответственно, наклонный ряд,
капиталистическое и яросвет будут сокращены. Начнем.
Все стали раздеваться, складывая одежду на пол.
Пестрецова помогла старику снять протез с культи. Голый
Ребров подошел к большому кубу, стоящему в углу комнаты. Куб
был сбит из толстой фанеры, к одной из его сторон были
приделаны четыре кожаные петли. Ребров присел, продел руки в
петли и встал, держа куб на спине.
Ольга и Сережа подвели к кубу Штаубе.
— Крышку. — командовал Ребров.
Ольга сняла с куба верхнюю грань и положила на пол. Затем
они с Сережей помогли голому Штаубе забраться в куб.
— Есть... — пробормотал Штаубе из куба.
Ольга поместила грань на прежнее место, закрывая Штаубе.
Сережа подал ей молоток и четыре гвоздя. Она вставила гвозди в
четыре отверстия по углам верхней грани и прибила грань к кубу.
— Как? — глухо донеслось из куба.
— Держу, держу, — ответил Ребров, расставляя ноги
пошире.
Ольга легла между его ногами лицом вниз. Сережа лег своей
спиной на спину Ольги.
— Все! — громко произнес Ребров.
Штаубе откашлялся и заговорил:
--
54,18,76,92,31,72,72,82,35,41,87.55,81,44,49,38,55,55.31,84,
46,54,21,13,78,19,63,20,76,42,71,39,86,24,91,23,17,11,73,82,18,
68,93,44,72,13,22,58,72,91,83,24,66,71,62,82,12,74,48,55,81,
24,83,77,62,72,29,33,71,99,26,83,32,94,57,44,64,21,78,42,98,
53,55,72,21,15,76,18,18,44,69,72,98,20.
Затем заговорила Ольга:
— Сте, ипу, аро, сте, чае, пои, сте, гое, ува, сте, ого,
ано, сте, зае, хеу, сте, ача, лое, сте, эжэ, ити, сте, аву,
убо, сте, ене, оло, сте, одо, аве, сте, иже, аса, сте, уко,
лао, сте, шуя, саи, се, нае, яко, сте, диа, сае, сте, ира, сио,
сте, ява, юко, сте, зао, мио, сте, хуо, дыа, сте.
После Ольги заговорил Сережа:
— Синий, синий, желтый, оранжевый, синий, красный,
зеленый, зеленый, желтый, фиолетовый, голубой, красный,
зеленый, фиолетовый, желтый, голубой, синий, зеленый,
оранжевый, оранжевый, красный, фиолетовый, желтый, желтый,
синий, голубой, красный, зеленый, синий, фиолетовый, голубой,
оранжевый, оранжевый.
Потом запел Ребров:
— Соль, до, фа, фа, соль, ми, ре, ля, фа, фа, си, соль,
до, до, си, соль, фа, ре, ля, ля, ми, си, до, ре, ре, фа, соль,
си, ля, до, ля, фа, соль, ми, фа, ля, ля, до, ре, ми, си, фа,
ля, соль, ре, ми, ля, до, ми, ля, ля, соль, до, фа, ля, си, ре,
до, си, си, ре, фа, ми, си, до, соль, соль, до, фа, ля, си, ми,
ми, ля, ре, до, ми, си, си, до, фа, ля, соль, ми, си, ре.
Сережа встал. Встала и Ольга. Они помогли Реброву опустить
куб на пол. Ребров вынул руки из петель, взял стамеску и вскрыл
прибитую грань.
— Оп! — Штаубе вылез из куба, запрыгал на одной ноге к
протезу. Ольга помогла ему надеть протез и подняла с пола его
длинные зеленые трусы.
— А вот это я сам, Ольга Владимировна. Спасибо, — он
забрал у нее трусы, прислонился к стене и проворно надел их.
— Все прекрасно, — Ребров вынул из фанеры гвозди,
пристроил грань на место. — Все, все хорошо, только, Сережа,
произноси отчетливей, не глотай окончания.
— Ага, — Сережа, сидя на полу, натягивал носки.
— И резкость, резкость, — заметил Штаубе. — Резко и
ясно. Раз! Раз! Раз!
Когда все оделись, Ребров посмотрел на часы:
— Так. Двинулись.
Они вышли в коридор, стали надевать верхнюю одежду.
— Генрих Иваныч, баллончики, — сказал Ребров.
Штаубе достал из кармана три баллончика.
— Один у вас, два — нам с Ольгой Владимировной, --
Ребров взял баллончик, Ольга взяла другой.
— А тряпки? — спросил Сережа, надевая шапку.
— Да! Тряпки! — спохватился Ребров. — В ванной.
Он зашел в ванную и вернулся с четырьмя мокрыми шерстяными
тряпками:
— Вот. Всем. И будьте внимательны, пожалуйста. В левой
руке, значит сейчас — в левый карман. Теперь... поддержка?
Ольга похлопала себя по внутреннему карману куртки:
— Здесь.
Штаубе сунул руку в карман пальто:
— Да, да.
— Отлично, — Ребров надел кожаную фуражку. — Ключ?
Сережа передал ему брелок с ключом.
— Все? — Ребров посмотрел в глаза Ольги.
Она кивнула.
— Ну, двинулись, — он открыт дверь.
— С Богом, — шепнул Штаубе, вышел и стал спускаться по
лестнице. Остальные спустились следом.
Во дворе Ребров с Ольгой направились к серым "Жигулям",
старик с мальчиком прошли через арку на улицу. Ребров завел
машину, развернулся, поехал. Штаубе и Сережа подсели у
разбитого газетного киоска.
— Сережа, ты сколько времени в розыске? — спросил
Ребров, выруливая на Садовое кольцо.
— Три месяца и шесть дней, — ответил мальчик.
— Три месяца! — покачал головой Штаубе. — Как все
быстро...
— Значит, тебя возле твоего дома каждая собака узнает, --
проговорил Ребров.
— Узнает, — кивнул Сережа, — старухи на лавочке точно
узнают.
— Там лавка у подъезда?
— Ничего, я его проведу, — Ольга чиркнула спичкой,
закуривая.
— А может — ночью? — предложил Штаубе.
— Безумие. Весь дом спит, все слышно...
— Да проведу я его, никто не узнает!
— Ну, ну.
Проехали Зубовскую площадь и перед Крымским мостом
свернули на Фрунзенскую набережную.
— Тогда вот как, — заговорил Ребров. — Сначала я
пройду, потом Генрих Иваныч. А потом уже вы с Сережей.
— Как скажете, — вздохнул Штаубе.
— Сережа, теперь говори мне...
— Щас, вот "Гастроном", а следующий наш. Мой.
— Ага. Тогда мы здесь встанем.
Ребров свернул и припарковал машину на обочине, за бежевой
"волгой".
— Еще раз, — он повернулся. — Помните про тряпки. И
поддержка, в случае. Ольга Владимировна, здесь я на вас
надеюсь.
— Не беспокойся, — улыбнулась Ольга.
— Третий подъезд. Там направо, — подсказал Сережа.
Ребров вылез из машины и пошел во двор дома. Возле
третьего подъезда на лавочке сидели две старухи. Он поднял
воротник пальто и быстро вошел в подъезд. Поднялся по лестнице
иа третий этаж и встал возле мусоропровода.
Минуты через четыре приехал на лифте Штаубе. Почти сразу
же следом появились Ольга с Сережей.
— Так, — Ребров мотнул головой, и они подошли к добротно
обитой двери. Он вынул ключ, но потом опять убрал в карман:
— Нет. Звони сам.
— По-второму? — спросил Сережа.
— Да. Оля.
Ольга расстегнула куртку. Сережа позвонил.
— Кто там? — спросил за дверью женский голос.
— Мама, это я, — ответят Сережа.
Дверь окрыли и Сережа сразу же бросился на шею стоявшей на
пороге невысокой блондинке:
— Мамочка! Мама!
— Сергей! Сергей! Сергей! — закричала женщина, сжимая
Сережу.
— Коля! Коля! Сергей!
К ним подбежал худощавый мужчина, схватил голову Сережи,
прижался.
— Сергей! Сергей! Сергей! — вскрикивала женщина.
— Мамочка, папа, подождите... я не один...
— Сергей! Сергей! Я не могу! Я не могу! — тряслась
женщина. Мужчина беззвучно плакал.
— Мамочка... я здесь, я живой, подожди, мамочка.
— Лидия Петровна, не волнуйтесь, все позади, — произнес
Ребров, улыбаясь.
— Да. Слава Богу, — усмехнулся Штаубе.
— Не могу! Сергей! — дрожала женщина, прижавшись к
Сереже.
— Мама... подожди, это... это Виктор Валентинович и Ольга
Владимировна из уголовного розыска... мама...
Мужчина первым пришел в себя:
— Проходите, проходите... пожалуйста... — он вытер лицо
ладонями, потянул женщину за руку. — Лида, успокойся, все, все
хорошо.
— Мама... ну, мамочка, подожди...
— Да, да, проходите... Сережа, ой, Сергей, — обняв
Сережу она отошла с ним в сторону.
Ребров, Ольга и Штаубе вошли. Мужчина закрыл за ними
дверь.
— А я ведь только вчера звонил вашему... ну, этому,
Федченко, — с трудом проговорил мужчина. — А он говорит...
это... ищем, ищем.
— Вчера — не сегодня, — улыбался Ребров.
— Ой, у меня сердце разорвется! — женщина взялась руками
за виски и покачала головой, — Сергей, Сергей... что же ты с
нами сделал.
— Ну, не он один виноват, — проговорил Ребров.
— Все оказались виноваты, — тихо добавила Ольга.
— Ой... ну вы проходите, что же тут, — не отпуская
Сережу, женщина вошла в комнату.
— Мы на минуту, — сказал Ребров, и все прошли в комнату.
— Где же ты был, где же ты мог быть, — качала головой
женщина.
— Да. Наделал дел... — мужчина опустился на диван, но,
спохватившись, встал. — Товарищи, вы садитесь, чего ж...
— Спасибо, нам рассиживаться некогда. — Ребров сунул
руки в карманы пальто, — Сережа, скажи теперь. Про наш
сюрприз.
— Да, мама, у нас сюрприз, — Сережа освободится от
объятий. — Вот, мама, и ты, пап, сядьте сюда, на диван и
послушайте. Только это, не перебивайте.
— Не перебивать будет трудно, — усмехнулась Ольга. --
Попробуем, — со вздохом женщина села на диван. Мужчина сел
рядом.
— Теперь тряпки, — спокойно произнес Ребров.
Все четверо вынули мокрые тряпки и приложили их к лицу,
прикрывая нос и рот. Выбросив вперед правую руку с баллончиком,
Ребров прыснул аэрозолем в лицо мужчине и женщине. Беспомощно
вскрикнув, они схватились за лица и сползли с дивана на пол.
— Назад, дальше! — скомандовал Ребров, отбегая от
упавших, и все попятились к окну.
По телам мужчины и женщины прошла судорога, и они застыли
в неудобных позах.
Не отнимая тряпки от лица, Ребров сунул баллончик в
карман:
— Оля. Только без суеты.
Прижимая левой рукой тряпку к лицу, Ольга вынула из
внутреннего кармана куртки спортивный пистолет со сложной
рукояткой и с цилиндром глушителя на конце ствола, подошла к
лежащим.
— В упор не надо, — подсказал Штаубе.
Умело и быстро прицелившись, Ольга выстрелила в головы
лежащих.
— И еще, — скомандовал Ребров.
Снова раздались два глухих хлопка, головы лежащих
дернулись, пустые гильзы покатились по полу.
— И еще полминуты, — Ребров подождал немного, потом
сунул тряпку в карман. — Можно.
Все убрали тряпки. Ольга спрятала пистолет, Сережа
подобрал четыре гильзы,
Ребров распахнул левую полу своего пальто, из разных
карманчиков вынул большие хирургические ножницы, пробирку с
пробкой, флакончик с прозрачной жидкостью.
— Сначала мать, — Ребров передал пробирку и флакончик
Штаубе.
Ольга с Сережей перевернули труп женщины на спину. Лицо ее
залила кровь, глазное яблоко бьио вырвано из глазницы.
— Генрих Иваныч, — пробормотал Ребров, слоняясь с
ножницами над лицом трупа.
Штаубе откупорил и поднес пробирку. Ребров быстро отстриг
губы и опустил их в пробирку. Штаубе залил губы прозрачной
жидкостью из флакончика и закупорил пробирку.
— Так, — Ребров вытер испачканную в к
...Поділитися у соцмережах
