Жанр: Электронное издание
serdca4
...ую порцию
коньяка,
— Где бодрый серп гулял и падал колос, теперь уж пусто
все... просто везде... — пробормотал Ребров и устало вздохнул.
— Да, да, да, Если мы в четверг не выйдем на Ковшова, брошу
все к чертям, И — в Киев.
— А мы? — Ольга подала ему стакан.
— Вы? Вы... — он пригубил коньяк. — Не знаю, не знаю.
Сами поедете, сами доберетесь.
— Ну что ты говоришь, — улыбнулась Ольга. — Как это мы
сами доберемся?
Он раздраженно дернул головой:
— Ольга Владимировна! Я уже три месяца бьюсь лбом в
стену. Я потерял: Голубовского, Лидию Моисеевну, Цветковых. Мы
потеряли блок. Генрих Иваныч сжег теплицы. Вы оставили третье
оборудование. Сережа о Денисе ничего не помнит и, я полагаю, не
вспомнит. А значит, получать круб, получать беленцы мы будем
вынуждены через Ленинград. Только через Ленинград. Вот перечень
наших потерь. А что же мы приобрели? Разрушенную, разваленную
до основания мастерскую? Никому не нужные связи? Бессмысленные
вычисления Наймана? Бесполезные шесть миллионов?
— Но ведь Ковшов обещал...
— Ковшов? Обещал? Вы его хоть раз в глаза видели? Нет. И
я не видел. В нашем положении верить телефонному разговору --
явная глупость. Но вынужденная. Поэтому я и пошел па договор.
Нет, нет ничего, кроме паллиативов. Сплошная полоса зависимости
и вынужденных ходов.
— Витя, но мы же завершили с металлом. И Найман сказал,
что у ребят получилось.
— У ребят получилось! да! Но из этого вовсе не следует,
что получится у нас. Если вы так уверены, почему же тогда
голосовали против? Из принципа? Или все-таки из-за
неуверенности?
Ольга молча отпила из стакана. Ребров залпом допил свой
коньяк и поставил стакан на пол:
— Конечно, оптимизм — это хорошо. Это то, что не
позволяет нам опустить руки. Пока работаем, делаем, что можно.
Но опираться следует все-таки на теорию вероятности, на жесткий
расчет. И все радужные фантазии отбросить. Раз и навсегда.
Он помолчал, глядя в огонь, потом произнес:
— Ольга Владимировна. Давайте поебемся.
Ольга удивленно подняла брови:
— Что... прямо сейчас?
Он кивнул. Ольга искоса взглянула на его напрягшийся член,
улыбнулась и стала раздеваться. Ребров встал, снял брюки и
трусы. Раздевшись, Ольга подошла к Реброву. Он повернул ее
спиной к себе, она облокотилась на спинку кожаного кресла.
Ребров вошел в нее сзади и стал нетерпеливо двигаться, громко
стоная. Ольга прижалась щекой к спинке и смотрела в огонь.
Ребров стал двигаться быстрее, откинулся назад, потом схватил
Ольгу за плечи, прижался к ней, замер и зарычал ей в волосы.
— Витя... — прошептала она и улыбнулась.
— Ой... даже слюни потекли... — Ребров вытер рот рукой,
отошел и в изнеможении упал на диван. — Ой... Ольга
Владимировна... простите меня... пожалуйста...
— За что же? — она потрогала себя между ног, понюхала
руку.
— Простите... за все меня простите, — бормотал Ребров.
— Я приду сейчас, — она вышла и вернулась минут через
пять, завязывая на ходу пояс белого махрового халата.
Ребров спал на диване. Ольга принесла одеяло, накрыла его,
взяла свою одежду, головку в стакане, и пошла к себе в комнату.
Сережа проснулся раньше всех. За окном светило солнце.
Часы показывали 9.22. Сережа вылез из-под одеяла, потянулся,
встал. На нем были красные трусы и белая майка с эмблемой
рок-группы "Роллинг Стоунз". Он вышел в холл, подошел к двери
ольгиной комнаты и осторожно приоткрыл. В комнате было сумрачно
из-за плотно сдвинутых фиолетовых штор. Ольга спала. Сережа
тихо вошел, прикрьи за собою дверь, подошел к кровати и стал
медленно стягивать с Ольги одеяло:
— Однажды отец Онуфрий, обходя окрестности, обнаружил
обнаженную Ольгу.
Ольга вздохнула:
— Сереженька...
— Ольга, отдайся, озолочу, — Сережа потрогал ее грудь.
Она зевнула, повернулась на спину, открыла глаза:
— Который час?
— Двадцать пять ебут десятого, — Сережина рука
скользнула ей в пах.
Ольга шлепнула его по руке, села:
— Открой эти... шторы...
Сережа потянул за шнурок, шторы разошлись, солнце залило
комнату.
— Ой, какая прелесть, — Ольга сощурилась потерла глаза.
— На лыжах пойдем... Виктор встал?
— Не скажу.
Она потянулась к халату, но Сережа схватил его и сел на
подоконник:
— Цып, цып, цып.
— Засранец... ооойяяя! — она с хрустом потянулась.
— А у нашей Оленьки обе сиськи голеньки.
Ольга встала. Сережа бросил ей халат и отбежал к двери.
— Я тебя серьезно спрашиваю, — она посмотрела на
плавающую в стакане с водой головку, — встал Виктор?
— У Ольки пизда рыжая!
Отшвырнув халат, Ольга кинулась к нему. Он юркнул за
дверь. Распахнув дверь, она бросилась за ним, догнала возле
туалета, ловко завернула ему руку за спину, зажала рот ладонью
и втолкнула голой коленкой в ванную:
— Ну вот, сейчас будем закалять мальчика!
Сережа замычад. Ольга раздела его, влезла с ним в ванну,
зажала его голову между своими ляжками, громко похлопала по
худому мальчишескому заду:
— Сереже Анищенко прописаны водные процедуры.
Она направила розетку душа на зад Сережи, открыла кран
холодной воды. Струйки с шипением ударили в Сережин зад. Сережа
завизжал. Ольга закрыла кран:
— Еще, или прощения?
— Прощения, прощения!
Она отпустила его голову и, стоя над ним с душем в руке,
развела свои длинные ноги:
— Целуй.
Стоя на коленях, Сережа поцеловал ее поросшие светлыми
волосами гениталии.
— Еще.
Сережа поцеловал.
— Громче целуй.
Сережа поцеловал, громко чмокнув.
— Ах ты, поросенок! — усмехнулась Ольга, беря его за
волосы.
— Что за крики? — голый Ребров вошел в ванную.
— Крещение младенца, — улыбнулась Ольга, — как почивать
изволили?
— Прекрасно... — Ребров подошел к раковине, взглянул на
себя в зеркало, провел рукой по щеке.
Сережа вышел из ванны, забрал свои вещи и вышел, обиженно
молча. Ольга отвернула кран холодной воды, стала поливать себя
из душа.
— М-да... ибо из малого строится великое, — пробормотал
Ребров, взял с полки электробритву и стал бриться.
— Ой! Ах, хорошо! — вздрагивала Ольга под душем.
— И вот я о чем подумал. Мы сами не будем звонить
Ковшову. Пусть сидит и ждет звонка. А Найман в это время поедет
к кооператорам. С болванкой. И пощупает Ковшова за вымя.
— Как? — Ольга выключила душ.
— Радиотелефон стоит у кооператоров. Ясно? — Ребров
посмотрел на нее.
— Гениально! — Ольга покачала головой и хлопнула мокрыми
ладонями. — Гениально!
— Так победим.
Ребров плеснул в ладонь одеколона и быстро размазал по
щекам.
Завтракали, как всегда, в оранжерее.
— Генрих Иваныч, как вы себя чувствуете? — спросил
Ребров, помешивая кофе.
— Прекрасно, — Штаубе с аппетитом ел яичницу с ветчиной,
— сон — лучшее лекарство. Авиценна прав.
— Не болит?
— Абсолютно. Ольга Владимировна, голубушка, налейте мне
еще сока.
Ольга встала и принялась разливать всем апельсиновый сок
из хрустального кувшина. Когда дошла очередь Сережи, он накрыл
стакан ладонью и буркнул:
— Не буду.
Ольга протянула ему левую руку с согнутым мизинцем.
Сережа, помедлив, нехотя взялся своим мизинцем за Ольгин.
— Мирись, мирись, мирись и больше не дерись, — сказала
Ольга.
— А если будешь драться, то я буду кусаться, — пробурчал
Сережа. Ольга поцеловала его в голову и налила ему сока. Ребров
допил кофе, вытер губы салфеткой:
— Друзья. С вашего позволения, я воспользуюсь свободной
минутой для небольшого сообщения. Я не сказал вам вчера, но и,
по-моему, к лучшему. Брикеты от Голубева не поступили.
Ольга замерла со стаканом в руке. Штаубе перестал жевать:
— Как... как не поступили?
Ребров отрицательно покачу головой.
— А Маша? — Ольга поставила стакан.
Он снова качнул головой.
— Но, Виктор Валентиныч, я не понимаю! — повысил голос
Штаубе. — Тогда как нам понимать прикажете ваши воскресные
показания? И Маша? Что же получается, нас водят за нос? Я не
понимаю ничего, объясните мне толком!
Ребров вздохнул:
— Дорогой Генрих Иваныч. В воскресенье я сказал про
педагогов. Вы должны это помнить.
— Да! Я и помню! — взвизгнул Штаубе. — Помню! Как вы
позволили, вы дали этой твари, этой... ебаной суке обещать!
Обещать и довериться! Как она смеялась, как согласилась! Блядь
эта! И вы, вы заступились за Мишаню! Вы! Вы! — он резко и
неуклюже встал, опрокинув стакан с соком. — И я, я вам говорю!
Я говорю вам, что я презираю Мишаню! Я срал на орловские! Срал!
Я срал и ссал на ваши упражнения с ним! Я срал на эти вонючие
деньги! Они, видите ли, поставили нам условие! Прошли пару
черных! Благодетели! Нет! — он постучал, пальцем в стол. — Вы
не закончите с третьим! Нет, нет! И не надо мне подробностей!
Не надо этих фокусов с челюстью! Я не клоун вам, Виктор
Валентиныч! Я не Найман! Не этот... не эта тварь! Блядская!
У-у-у, мрази! — лицо Штаубе побелело, в глазах блеснули слезы.
— Я, я старик! Старик! И я, по-вашему, должен вот для этой
ебаной, блядской гадины доставать! Да?! Я, инвалид, больной
человек?! Я должен ублажать Злотникова?! Идти в исполком?!
Забирать?! С этими сволочами ездить?! Да?! Да?! И комки?! Да? И
плиты? Я?! И вы равнодушно с этим смиряетесь? Вы?! Вы?!
Ребров поднял опущенную голову и тихо произнес:
— Промежуточный блок у меня.
Штаубе замер:
— Как это?
— Еще пятнадцатого. Лежит у Тамары Алексеевны.
Штаубе перевел недоумевающие глаза на Ольгу. Она кивнула.
— Ну... — Штаубе пожал плечами, — тогда...
Он помолчал, сосредоточенно глядя в стол и пробормотал:
— Тогда... простите старика.
— Да бросьте, — Ребров посмотрел на часы, — итак, в
двенадцать раскладка. Прошу всех быть в полной готовности. И
более профессионально, чем в прошлый раз. Завтра -дело #1.
Помните, пожалуйста, про это. И о наклонном.
— Не забудем, — Штаубе накрыл салфеткой лужицу сока,
понюхал воздух и наклонился к сидящему рядом Сереже. — Фу! Да
ты никак набздел!
Сережа удивленно потянул носом:
— Я... нет...
— Запустил шипуна и помалкивает! А, Виктор Валентиныч?
Ребров встал:
— Жду вас в двенадцать.
Раскладку проводили в маленькой комнате рядом с кабинетом
Реброва. Когда все сели на стулья по углам расстеленной на полу
развертки. Ребров бросил эбонитовый шар на середину. Шар
остановился на "радости". Ольга закрыла лицо руками.
— Ничего, ничего, — успокаивающе улыбнулся Ребров.
Она положила обе свои пластины на 6. Штаубе тронул жезлом
красное. Сережа пометил "стену-затвор". Ребров оттянул по
второму, сдвинул сегмент к "коню", тронул шар. Шар показы
"рассеянье".
Ольга переставила левую пластину на 27. Штаубе прошел
кольцом желтое и "борк". Сережа провел мелом по "стене-маяку".
Ребров оттянул по шести и девятке-кресту, сдвинул сегмент к
"кунице", тронул шар. Шар показал "доверие". Ольга переставила
правую пластину на 18. Штаубе тронул жезлом синее и завершил
петлю. Сережа стер "стену-затвор", пометил "стену-препятствие".
Ребров оттянул по двенадцати, сдвинул сегмент на поле, тронул
шар. Шар показал "согласие". Штаубе в раздражении бросил жезл.
Ольга плакала. Ребров раскрыл книгу списков, нашел нужную
страницу:
--
9,46,21,82,93,42,71,76,84,36,71,12,44,47,90,65,55,36,426.
Штаубе развел руками:
— Только вага, стри и воп.
Ребров кивнул, закрыл книгу. Ольга плакала навзрыд.
— Ну я пойду? — встал со стула Сережа.
Ребров кивнул. Сережа вышел. Штаубе встал и захромал
следом. Ребров посмотрел на плачущую Ольгу:
— Ольга Владимировна, вам придется...
— Я знаю, знаю! — рыдала Ольга.
Ребров помолчал, забрал шар, сегмент, жезл и вышел.
До обеда Ребров и Штаубе работали над первым блоком, а
Ольга с Сережей отправились на лыжах в лес. Проехав километра
три ельником, они остановились посередине большой поляны.
— Давай здесь, — огляделась Ольга и воткнула палки в
снег.
Сережа снял небольшой рюкзак и стал развязывать. Ольга
расстегнула куртку, достала свой спортивный пистолет с
глушителем:
— Повесишь вон туда, через каждые десять шагов.
— Лыжных шагов? — засмеялся Сережа, доставая из рюкзака
три килограммовых куска мяса на крюках. — Тогда не шагов, а
бегов!
— Хорошо, бегов, — Ольга сбросила куртку на снег и
осталась в лыжном костюме олимпийской сборной СССР.
Сережа поехал и долго развешивал мясо на нижних сутках
елей.
— Готово!
Он вернулся, встал чуть позади Ольги, достал секундомер.
Красное мясо блестело на солнце на фоне зелени. Ольга оттянула
затвор и стала быстро стрелять по кускам. Куски закачались на
крюках, от них полетели клочья. Обойма кончилась, Ольга
вставила новую и продолжала стрельбу. Она стреляла, меняя
обоймы до тех пор, пока на крюках ничего не осталось.
— Сколько? — она обернулась к Сереже.
— Пятьдесят... три.
Она недовольно тряхнула головой:
— Вшивенько. Придется сегодня покачаться.
— Оль, а дай мне? Три раза?
— Милый, он же по моей руке сделан. Ты на курок нормально
нажать не сможешь. Я тебе из "макара" дам.
— Ну, Оль! Ну, разик!
— Ну, давай. Только возьми обеими руками. Вон в ту ель.
Сережа поднял-нистолет. долго целился, выстрелил.
— Молодец, попал. Давай еще.
Он выстрелил и снова попал. Выстрелил еще и промазал.
— Ничего, научишься из "макара", — Ольга забрала у него
пистолет.
— Этот тяжелый.
— Тяжелый. Зато бьет, как зверь. На речку поедем?
— Ага.
Ольга надела куртку, Сережа — рюкзак. Медленно пошли
рядом.
— Там лыжня, — сказала Ольга. — Наверно, завалило всю,
— Оль, а у Реброва большой хуй? — спросил Сережа,
— Обыкновенный.
— Меньше, чем у Фарида?
— Конечно. Смотри!
Белка прыгнула с сосны на ель. Куски снега полетели вниз.
Ужинали в восемь. После индейки с маринованными фруктами
Ольга подала шоколадный мусс. Позвонил телефон. Ребров взял
лежащую на стуле трубку с короткой антенной:
— Да. Да. Пропустите.
Он положил трубку, зачерпнул ложкой мусс из стеклянной
розетки:
— Генрих Иваныч, это специально для вас.
— Что? — поднял голову Штаубе.
— Карташов Виктор Афанасьевич. Движется к нам от
проходной на своей "волге".
— Как? Как. Погодите... — Штаубе закашлял, бросил ложку.
— Вероятно, с подарком.
— Господи... погодите... — кашляя, Штаубе встал. — Как
же? Это что же?
— Успокойтесь, Генрих Иваныч. Мы вас не выдадим.
— Да. Ну, а... — побледневший Штаубе пожал плечами.
— Идите наверх, — спокойно проговорил Ребров.
Штаубе взял палку и вышел из столовой.
— Встретим в прихожей, — Ребров размял папиросу,
закурят. — Сережа, принеси из моего кабинета коричневый
портфель.
Мальчик вышел.
— Ну вот, — Ребров с улыбкой посмотрел на Ольгу. — Не
только потери.
— Поддержка? — спросила Ольга.
— Не понадобится.
В дверь позвонили. Ребров с Ольгой прошли в прихожую.
Ребров открыл дверь. На пороге стоял человек среднего роста в
серой дутой куртке и голубой спортивной шапочке. В руке он
держал чемодан.
— Здрасьте, — человек вошел и опустил чемодан на пол.
— Здравствуйте, Виктор Афанасьич, — сухо произнес
Ребров, закрывая дверь за Карташовым.
— А я это, на Одоевского позвонил, а там нет никого, --
Карташов посмотрел на спускающегося по лестнице Сережу.
Ребров выпустил дым, передо папиросу Ольге и взял у Сережи
портфель. Карташов шмыгнул носом и сунул руки в карманы куртки,
Ребров открыл портфель, вынул металлический предмет,
протянул Карташову.
— Ага, — тот взял предмет и тут же спрятал в карман.
— Мы вам позвоним, — Ребров открыл дверь.
— Ага. До свидания, — Карташов вышел, Ребров запер
дверь, взял чемодан, стал подниматься по лестнице. Ольга и
Сережа последовали за ним. На втором этаже в холле стоял
Штаубе.
— Прошу, Генрих Иваныч, — Ребров поставил чемодан перед
Штаубе. Опустившись на колено, Штаубе открыл чемодан. Он
оказался полон мятой женской одежды и нижнего белья.
— Так, так, так, — Штаубе стал выбрасывать вещи па полу,
бегло просматривая их. Под одеждой оказался потрепанный
скрипичный футляр. Штаубе открыл его. В футляре лежало что-то
продолговатое, завернутое в целлофановый пакет. Штаубе
развернул пакет и вынул из него женскую руку, грубо отрубленную
по локоть. На безымянном пальце руки было золотое обручальное
кольцо, с мизинца была снята кожа. Штаубе замер, глядя на руку,
потом бросил ее в чемодан, схватил руку близстоящего Реброва и
поцеловал.
— Как вам не стыдно, — отстранился Ребров и пошел к
лестнице.
— Виктор Валентинныч, голубчик, — Штаубе приподнялся с
колена.
— Чай, чай пить, — Ребров стал спускаться вниз.
— Ой... Господи, — Штаубе вытер пот со лба. — Вам
коньяку, или валерьянки? — улыбалась Ольга.
— Мне? Коньячку, коньячку!
Закрывшись в бильярдной. Ребров и Штаубе играли в
"пирамиду". Оба шестисвечных шандала были зажжены, на тумбочке
стояла ополовиненная бутылка армянского коньяка.
— Троечку от борта налево, — Штаубе прицелился и забил
шар, — оп! Эдак я вас голым оставлю... девять в серединку.
— Если б вы, Генрих Иваныч, так на раскладке работали, --
Ребров допил свой коньяк. — Тогда б мы уже были в Красноярске.
— Раскладка — раскладкой, а вот... — Штаубе забил шар.
— То, что мы укатали эту падаль и вставились к партийцам, это,
батенька, дело архиважное, как сказал бы лысый.
— Райкомовцы, между прочим, целиком ваша забота, --
Ребров вынул шары из луз, положил на полку, — если Герасимов
не пойдет на замену, тогда нашему промежуточному — грош цена.
— Пойдет, куда он денется, — натирая кий мелом, Штаубе
смотрел на стол, — Герасимов висит на Коваленко, а Коваленко
на Большакове. А Большакову мы в любое время суток можем
сказать: ату, Сергей Сергеич. Пять, четырнадцать направо.
— Проблематично, — пробормотал Ребров.
Штаубе промазал:
— Всегда вы под руку...
— С Герасимовым есть одна тонкость... пять направо, --
Ребров забил шар, пошел вокруг стола. — Представьте себе такой
вариант: вы давите через Большакова на Коваленко, он пробивает
замену, Герасимов подписывает, мы получаем диски. Таня едет в
Питер, я с Найманом наведываюсь к соплякам, которые честно
соглашаются, честно проводят восстановительные работы, и так же
честно... семь в середину... показывают ведомости Рыбниковой,
которая сразу же докладывает Герасимову, замыкая, тем самым,
порочный круг. А Герасимов...
— А Герасимов кладет докладную Рыбниковой под свою
толстую жопу и молчит, как камбала, потому что у Большакова не
только письмо, но и алматра.
— Вы уверены?
— Видел собственными глазами.
— Тогда это меняет дело, — задумался Ребров.
— Меняет дело, меняет де-е-е-ло-о-о, — пропел Штаубе,
суетясь у стола, — "дедушку" от борта в середину. Оп! Вы на
бобах, Виктор Валентиныч. Будем доигрывать?
— Да нет, — Ребров положил кий, — с Таней вы когда
свяжитесь?
— Хоть завтра, — старик налил себе коньяку, — как
закончим, так и позвоню. Или вы хотите сейчас?
— Сейчас, — проговорил Ребров, глядя на свечи.
В 9.25 утра машина Реброва подъехала к зданию
райвоенкомата Октябрьского района и встала на обочине.
— После знедо позовем, — сказал Ребров и открыл дверцу.
На нем была зимняя форма подполковника ВВС, Ольга была одета в
форму старшего лейтенанта милиции. Штаубе и Сережа сидели в
своей обычной одежде.
Ребров и Ольга вышли из машины, поднялись по ступенькам,
вошли внутрь. Сидящий за стеклянным барьером дежурный лейтенант
встал, отдал Реброву честь, Ребров на ходу ответил. Они
поднялись на второй этаж. В коридоре было пусто. Ребров подошел
к кабинету начальника военкомата и открыл дверь.
— Здравствуйте, — сказал он секретарше, печатающей на
машинке.
— Здрасьте, — она приветливо улыбнулась, — а они вас в
Ленинской комнате ждут.
— Ясно, — Ребров закрыл дверь, двинулся дальше по
коридору.
Ольга следовала за ним. Они вошли в Ленинскую комнату. За
столом, покрытым красным сукном, сидел начальник военкомата
полковник Ткаченко, поодаль на стульях сидели: подполковник
Лещинский, майор Зубарев, майор Духнин, капитан Королев,
капитан Ломейко, капитан Беляков, капитан Терзибашьянц, старший
лейтенант Волков.
— Здравствуйте, товарищи, — бодро сказал Ребров.
— Николай Николаич, приветствую! — заулыбался, вставая
Ткаченко. Они пожали друг другу руки. Офицеры встали. Ребров
поздоровался с каждым за руку. Ольга стояла возле двери.
— Подойдите сюда, — холодно сказал ей Ребров.
Она подошла и встала, опустив голову.
— Представьтесь, — скомандовал Ребров.
— Следователь Кировского РУВД города Москвы, старший
лейтенант милиции Фокина Светлана Викторовна.
— А-а-а... — Ткаченко подошел к ней, заложил руки за
спину. — Вот, значит, мы какие. А годков нам сколько?
— Двадцать шесть, — тихо ответила Ольга.
— Неплохо, очень неплохо! — поморщился Ткаченко. --
Двадцать шесть и двадцать шесть, сколько это будет? А?
— Пятьдесят... два, — еле слышно произнесла она.
— Пятьдесят два, — повторит он, злобно глядя на нее. --
Открой, Евгений Степаныч.
Капитан Королев подошел к двери, противоположной входной,
отпер ее и стал спускаться вниз по ступенькам.
— Прошу, — мотнул головой Ткачекко. Ольга последовала за
Королевым. Остальные двинулись за ней. Они спустились по
лестнице и вышли во двор военкомата. Во дворе стояло несколько
машин. Королев подошел к серо-голубому микроавтобусу, открыл
дверцы, сел за руль. Ткаченко сел на переднее сиденье,
остальные разместились в салоне.
— Поехали, — кивнул Ткаченко.
Королев завел машину, они выехали со двора и поехали по
улице Вавилова.
— Николай Николаич, а что Моисеев? — спросил, не
оборачиваясь, Ткаченко.
— В командировке, — ответил Ребров.
— Ну, тем хуже для него.
Свернули на Профсоюзную и минут через пятнадцать выехали
из Москвы. Профсоюзная перешла в Калужское шоссе, Королев
прибавил скорость. На тридцать шестом километре микроавтобус
свернул с шоссе направо и поехал через лес по прямой, хорошо
расчищенной дороге. Километра через два дорога уперлась в
массивные ворота с красными звездами. Королев посигналил,
ворота открылись, машина поехала и остановилась в КПП, перед
полосатым шлагбаумом. Подошел солдат с автоматом. Ткаченко
протянул ему из окошка бумагу и удостоверение. Солдат зашел на
КПП и вернулся с лейтенантом. Лейтенант возвратил Ткаченко
удостоверение, козырнул. Шлагбаум поднялся, машина въехала на
территорию.
— Давай прямо и у казарм направо, — подсказал Ткаченко
Королеву. Свернули у казарм и остановились возле небольшого
двухэтажного здания.
— Приехали, — Ткаченко вылез из машины, подождал
остальных и первым вошел в здание. Офицеры, Ребров и Ольга
последовали за ним. Внутри размещался большой лифт с двумя
кабинами, охраняемый тремя солдатами и прапорщиком. Они отдали
честь офицерам, прапорщик нажал кнопку снял трубку телефона:
— 6, 23.
Двери одной кабины открылись, офицеры, Ребров и Ольга
вошли, двери закрылись, кабина поехала вниз.
Ткаченко посмотрел на Ольгу:
— Железная душа не берет барыша.
Ольга опустила голову.
— Сама себя и обхитрила, — усмехнулся Ткаченко. --
Мамочка, отдай!
Офицеры заулыбались. Лифт остановился, двери открылись.
— Прошу! — кивнул Ткаченко и все вышли из лифта в
огромное подвальное помещение, освещенное сотнями неоновых
ламп, подвешенных к высокому потолку. В подвале было пусто,
только далеко впереди виднелась группа военных.
— Вперед! — скомандовал Ткаченко Ольге. Она медленно
пошла к военным. Остальные двинулись за ней.
— И побыстрей!
Ольга пошла немного быстрее. Пройдя почти весь подвал, они
приблизились к торцевой стене, половина которой была затянула
сталью. Возле стены стояли два солдата с автоматами. За столом
с телефоном сидел капитан. Возле стола стоял коренастый
седовласый генерал-майор ВВС. Не дойдя до него шагов десять,
Ольга остановилась. Идущие за ней тоже остановились.
— Ну что, сил нет? А? — спросил генерал. — Нот не идут?
Давай, давай, подходи!
Ольга подошла к нему и остановилась, опустив голову.
— Ну и что? Что дальше-то? А? — спросил он, разглядывая
Ольгу.
Ольга молчала.
— Молчим? А? Пришла, значит. Ну, ну! — он повернулся к
капитану. — Товарищ капитан, они соизволили прибыть! Понятно?
Покажите им, пусть полюбуются.
Капитан снял трубку телефона:
— 8, 43.
Стальная часть стены стала подниматься вверх, открывая
полутемное помещение. Когда стена исчезла в потолке, из
помещения в подвал въехал огромный тягач, предназначенный для
транспортировки ракет средней дальности СС-20. На платформе
тягача лежал громадный брус серебристо-зеленого металла. Тягач
остановился.
— Ну! Смотри! — мотнул головой генерал.
Ольга подняла голову, посмотрела на брус.
— Сволочь! Сволочь ебаная! — выкрикнул генерал и
заговорил, приблизив вплотную свое побелевшее лицо к лицу
Ольги. — Ты думала, что ты умнее все? А? Что, объебать? А? На
мякине провести? Так? Нам можно, значит, впихнуть, мы съедим?
Да? Делайте, делайте, Петр Семеныч! Блядь! Блядюга ебаная!
Приползла! Встала, сука рваная! Мы, значит, сжуем! Схаваем,
ебут твою! По первому, по первому пропихнем! И просто! Просто,
как у людей! По-простому, ебут твою! А за восьмерку я встану!
Так?! Так, сволочь?! Так?! А?!
Он размахнулся и ударил Ольгу по щеке. Она отшатнулась
назад, схватилась руками за лицо и зарыдала.
— Можно, можно! Разрешили! Да?! Можно гадить л
...Поділитися у соцмережах
