Жанр: Электронное издание
serdca4
... слуховой аппарат — вещь
деликатная. Я Козлу чуть в харю не плюнул, а тебе и вовсе рыло
сворочу. Так что... — он отхлебнул из рюмки. — Брось свою
бандуру, остаканься и ползи ко мне. Ты! Налей ей!
Михась налил бокал вина и подал Наташе. — А сам уебывай,
пока я добрый!
— А нас кто обслужит? — закричала Ольга. — Я тоже вина
хочу!
— И я! — крикнул Сережа.
Все трое подплыли к краю бассейна, Михась принялся
обслуживать их.
С бокалом в руке Наташа подошла к Штаубе.
— Раздевайся и присаживайся! — Он шлепнул ладонью по
мокрому полу. Она сняла платье, туфли и, оставшись в красном
купальнике, села рядом со Штаубе, опустила ноги в воду.
— Так не пойдет! — ухмыльнулся Штаубе. — Здесь все в
раю, видишь мы какие... — он сбросил с себя простыню, почесал
мошонку. — Так что не нарушай диспозиции, это — во-вторых. А
во-первых, я ж тебе сказал — остаканься!
Он схватки левой рукой Наташу за шею, правой приставил
бокал к ее губам и принудил все выпить.
— Ой... я так захлебнусь! — закашляла Наташа.
— Другое дело! — Штаубе стал снимать с нее купальник,
Наташа помогла ему.
— Ух ты! — он потрогал ее большую грудь. — Друзья!
Смотрите!
— Какая прелесть! — засмеялась Ольга, отпивая из бокала.
— Пусть письку покажет! — прорычал басом Сережа.
Штаубе развел Наташины колени:
— Смотри! Нравится?
— Оч-ч-чень! — прорычал Сережа, пригубливая вино.
— Витя, возбуждаешься? — Ольга обняла Реброва.
— Я сыт удачным... — он положил голову на мраморную
ступеньку.
— Ну кто же тогда?! — Ольга шлепнула рукой по воде. — У
Генриха Иваныча последний раз стоял пять лет назад!
— Шесть! — поправят Штаубе и показал Наташе свой длинный
член. — Видишь, какой инструмент? Двадцать шесть сантиметров в
стоячем виде! Но — все в прошлом. Теперь же...
— Ну, кто ее выебет?! — закричала Ольга, шлепая по воде.
— А пусть вот этот! — Сережа показал пальцем на
суетящегося возле бутылок Михася.
— Точно! — Штаубе хлопнул в ладоши. — Ну-ка, ты, хуило,
раздевайся!
— Да что вы... почему я?
— Ты, пиздюк, со мной не пререкайся! Делай, что говорят!
Михась стал нехотя раздеваться.
— Я с ним не буду! — мотнула головой Наташа.
— Еще как будешь! — Штаубе схватит ее за волосы.
Отсосешь по-смачному, с проглотом, да еше спасибо скажешь!
— Я не буду! — дернулась Наташа.
— Будешь! Будешь! Будешь! — Штаубе стал бить ее по лицу.
Она разрыдалась.
— На колени, тварь! — Штаубе толкнул ее к голому Михасю.
— Соси у него! Живо! Я дважды не повторяю, Пизда Ивановна! Ну!
— он замахнулся бутылкой, расплескивая ликер.
Всхлипывая, Наташа встала на колени. Михась подошел к ней,
она стала сосать его член.
— Давно бы так, — Штаубе отхлебнул из бутылки.
— Бывают же такие волосатые мужики! — усмехнулась Ольга.
— А ей вкусно? — Сережа кинул в Натащу корку от
мандарина.
— Еще бы! — серьезно кивнул Штаубе.
Вошел официант с мороженым.
— Поставь... — пробормотал Михась.
— Мне, мне! — закричал Сережа.
— И мне! — подняла руку Ольга,
— И мне, — устало выдохнул Ребров.
— И мне! — потянулся Штаубе.
Официант раздал мороженое и вышел.
— Другое дело... — Штаубе плеснул ликера в розетку с
мороженым, попробовал, — всем рекомендую.
Ольга и Сережа подплыли к нему, он налил им ликера,
посмотрел на Михася с Наташей:
— Не увлекайтесь, друзья. Покажи-ка нам своего
Котовского.
Наташа отстранилась, Михась повернулся, показывая член.
— Не слабый банан! — пьяно хохотнула Ольга.
— У Фарида меньше? — Сережа ущипнул ее за грудь.
— Вполне достойная елда! — кивнул Штаубе. — Молодец!
Теперь ставь ее раком! Давай!
Стоя на коленях, Наташа наклонилась, Михась пристроился
сзади.
— И поактивней! — подсказала Ольга.
— Что? — поднял голову Ребров. — Стоп! Стоп! Быстро!
Быстро!
Он неловко вылез из бассейна, поскользнулся, упал на бок:
— Быстро! Кольца! Уберите этих, уберите!
— Вон отсюда! Вон отсюда! — закричал Штаубе. — Живо!
Убью!
Михась и Наташа схватили одежду и выбежали.
— Что такое? Витя? — Ольга выбралась из бассейна.
— Кольца! Кольца! — Ребров пополз к стоящее в углу
ящику.
— Какие кольца? — Штаубе двинулся за ним, опираясь
руками о пол и подтягивая ногу.
Ребров набрал шифр замка, открыл ящик, снял ипрос,
повернул рычаг поперечной подачи и рассмеялся.
— Что стряслось? — Штаубе заглянул в ящик.
— Мне показалось... что я кольца снять забыл...
— Устал ты, Витя. Намучился, — Ольга поцеловала его в
плечо.
— Бывает... — Штаубе отполз.
— Тебе выспаться нужно, — Ольга гладила мокрую голову
Реброва, — пошли наверх? Баиньки?
— Наверх? — он уронит голову ей на плечо. --
Двинулись... но ящик, все со мной... все со мной... рядом
чтоб...
— Конечно, милый.
На дачу вернулись только к часу дня. Ольга с Сережей
отправились в спортзал. Ребров со Штаубе — в мехмастерскую.
Штаубе сразу же выточил на токарном станке полукольцо, смерил
ключом:
— Стандарт.
Ребров открыл ящик, снял ипрос, повернул рычаг поперечной
подачи и осторожно вытянул стержень #1 из паза.
— Ух, ты! — Штаубе восторженно покачал головой. — Ведь
умеют же, сволочи, если надо!
Ребров надел на стержень кольцо, вставил полукольцо,
оттянул пружину. Затвор щелкнул и встал на место. Ребров
вставил стержень в паз, закрепил рычагом, перевел рейку на 9,
протянул руку. Штаубе подал ему гнек, Ребров вставил его в
шлицевой замок и стал медленно поворачивать.
— Легче, легче! — зашептал Штаубе,
Ребров повернул гнек до конца, тельмец соскочил с колодки,
вошел в челночную капсулу. Штаубе подал иглу. Ребров ввел ее в
концевое отверстие, перевел рейку на 2. Челночная капсула
опустилась на параклит. Ребров тут же повернул и вынул гнек.
— Слава тебе, Господи! — Штаубе перекрестится, со
вздохом взялся за сердце. — Ой... С вашими фокусами, Виктор
Валентиныч, все здоровье растеряешь...
— Отлично, отлично! — Ребров подошел к промежуточному
блоку, открыл, спустил предохранитель, вставил гнек в патрон,
включил. Гнек завращался, венчик его раскрылся, вольфрамовый
шарик исчез в патрубке.
— Вот на что денежки народные переводятся, — Штаубе
склонился над ящиком. — Мерзавцы! А протез нормальный сделать
не могут.
— Все отлично, Генрих Иваныч! — возбужденный Ребров
вытянул из паза стержень #2. — Дайте только до фундаментов
добраться. Будет вам и белка, будет и протез. Точите
полукольцо.
Ольга слезла с тренажера, пощупала спину:
— Третий пот. Хватит. Сережа, отбой.
Сережа качался на "Дельте".
— Оль, а я тоже на "Геркулесе" хочу.
— Стоп, стоп! Тебе еще рано. Шведская стенка, лыжи,
кольца — вот, что тебе нужно. Слезай.
Ольга потрогала его спину.
— Мокрый, как мышь. Три минуты со скакалкой — и в душ.
Попрыгав, они вошли в душевую, разделись и встали под душ.
— Ну, а потом что было, после чемпионата СССР? — спросил
Сережа.
— Скандал был. Я великой Стрепетовой дорогу перешла. Она
— шестикратная чемпионка страны, двукратная чемпионка мира,
олимпийская чемпионка, а я — двадцатилетняя девка, год назад
норму мастера выполнила. У нее муж кагебешник, дача, две
машины, блат в Федерации, в Госкомспорте. А я — третьекурсница
запиханного Лестеха, девочка из Норильска, живу в общаге, в
Москве ни одного знакомого, вся жизнь: тир, спортзал, общага,
тир, спортзал, институт. А дальше — круче: спартакиада народов
СССР, накануне Олимпиады, она стреляет: 559. Я вышла: 564!
Новый рекорд страны. В Федерации на рога встали. Данилин:
включить Пестрецову в Олимпийскую сборную, Комаров: рано,
молода, нет опыта, не комсомолка, подведет команду, морально
неустойчива, хуе-муе. Проголосовали поровну, отложили на
неделю, Стрепетова Комарову истерику устроила, орала: или я,
или она. Очко у нее тогда сильно заиграло: ей 29, пик давно
прошел, последний чемпионат мира она Анжелике Форстер просрала,
в Риме вообще в тройку не вошла... — Ольга закрыла воду, взяла
полотенце. -Вот. Такова ситуэйшен. Неделя идет, надо что-то
делать, а у меня руки опустились, хули; она Комарову в уши
надует, он Федерацию обработает, проголосуют против, и пиздец.
А тут Милка Радкевич из Киева проездом, пошли с ней в
"Метелицу", выпили, попиздели, и она мне: Оленька, не бзди,
бери коньячевского, поезжай к Жабину.
— Это кто? — Сережа закрыл воду.
— Второй человек в Федерации после Комарова. Жуткий
бабник, мне Милка все про него рассказала. Он, когда
ленинградское "Динамо" тренировал, перееб там всю команду. Ну,
я тогда целеустремленная была, а про Олимпиаду вообще, как
подумаю — сердце останавливается. Думаю, если не включат в
сборную — брошу все на хуй, в деревню уеду учителем
физкультуры. Звоню Жабину: так и так, хуе-муе, Виктор Сергеич,
хочу посоветоваться. Он сначала не просек: а что же ваш,
говорит, Данилин? Я говорю: Виктор Сергеич, Данилин тренер
классный, а как человек — ни рыба, ни мясо. Он ржет: приезжай.
Купила "Камю", приехала. Жена на сборах, дочь на даче. Выпили,
стал меня трахать: хуище толстенный, кривой, в рот не
помещается. Вазелином мне жопу смазал, шепчет: Оленька, я
кончаю всегда только в попку. Полез. Я ору в подушку, как
резаная, он ревет, как буйвол. Проебал меня до кишок, выпили
шампанского. Говорит: о'кей, я с ребятами потолкую, а ты срочно
заявление в комсомол подавай. Так и сделала. А через неделю
голосование — и я в сборной. Ну, про Олимпиаду ты все знаешь,
— она сняла с крючка халат.
— А этот Жабин?
— Что Жабин?
— Ну... вы с ним еще ебались?
— А как же. Регулярно меня трахал. Как приспичит, сразу в
общагу — дзынь: белокурик, жду. Начнет спереди, кончит сзади.
— Больно?
— Нет. Привыкла. Даже кончать от этого научилась... О!
Это что такое? — Ольга заметила, что Сережа прикрывает
полотенцем свой напрягшийся член.
— Это что за безобразие? — она отвела полотенце, взяла
Сережу за член. — Вы что себе позволяете, молодой человек?
Сережа прижался к ней:
— Оль, а можно я в попку попробую?
Она улыбнулась:
— Ребров запретил тебя развращать.
— Да пошел он! Ну можно, а?
Так хочется?
— Ага.
Она взяла его за уши, сжала, заглянула в глаза:
— Настучишь!
— Никогда! Больно, Оль...
— Клянешься?
— Ну клянусь, больно же!
— Поверим.
Ольга вышла из душевой, прошла в спортзал, достала из
своей спортивной сумки тюбик с мазью для рук, поманила Сережу
пальцем. Они подошли к мату, постеленному под ерником. Ольга
сбросила халат, выдавила на ладонь мази и, опустившись на
колени, стала смазывать Сережнн член:
— Главное — не спеши.
Затем она смазала себе анус, легла животом на мат. Сережа
лег на нее.
— Выше, выше, — Ольга развела ноги. — Вот. Сильней. И
не торопись...
Сережа стал двигаться.
— Маленький мой... Котеночек, — шептала Ольга,
прижавшись щекой к мату. — Не спеши...
Сережа вздрогнул, слабо застонал и замер.
— Уже? Котик мой...
Он скатился с нее, сел, потрогал свой член. Ольга
перевернулась на спину, потянулась:
— О-о-а-ах! Давно Оленьку не ебли по-черному!
— Пить хочу. — Сережа встал, пошел к двери.
— Принеси мне апельсин! — Ольга взмахнула ногами,
кувыркнулась назад и села в позу Лотоса.
После обеда Ребров пригласил всех к себе в кабинет.
— Хочу обратить ваше внимание на одно очень важное
обстоятельство, заговорил он, сидя за столом и глядя на свои
руки. — Дело #1 прошло благополучно, стержни и промежуточный
блок у нас. Таким образом, дело #2 будет проведено не 7 января,
а 31 декабря.
— Но мы давно это знаем! — пожал плечами Штаубе.
— Правильно. Но вы не знаете другого, — Ребров открыл
папку, достал пожелтевший листок бумага и стал читать: — "Надо
покончить с оппортунистическим благодушием, исходящим из
ошибочного предположения о том, что по мере роста наших сил
враг становится будто бы стерокнепри все более ручным и
безобидным. Такое предположение в корне стерокнуг неправильно.
Оно является отрыжкой правого уклона, уверявшего всех и вся,
что враг будут потихоньку вползать в социализм, что они станут
стероул в конце-концов настоящими социалистами. Не дело
большевиков почивать стерошуццеп на лаврах и ротозействовать.
Не благодушие нужно нам, а бдительность, настоящая
большевистская революционная стеропристос бдительность. Надо
помнить, что чем безнадежнее положение врагов, тем охотнее они
будут хвататься за "крайнее средство", как единственное
средство обреченных в их стерозавунеш борьбе с Советской
властью".
— Это... что? — осторожно спросила Ольга.
— Из обращения ЦК ВКП/б/ к партийным организациям, 2
декабря 1934 года. Коррекция проведена 2, 18 и 21 декабря 1990
года. И еще:
"Декабрь, вторник 22/4 Великомученицы Анастасии
Узорешительницы /ок. 304/. Мучеников Хрисогона, Феодотии,
Евода, Евтихиана и иных /ок. 304/. Евр., 333 зач., XII, 25-26;
XII, 22-25. Мк., 43 зач., X, 2-12". Коррекция 21 декабря 1990
года.
Ребров убрал листок в папку, вздохнул и отвернулся к окну.
После продолжительного молчания Штаубе стукнул палкой об
пол:
— Не все от нас зависит, Виктор Валентиныч! Выше головы
не прыгнешь. То что можем — делаем, стараемся не ошибаться.
Все стараются, как могут; Оленька и Сережа, и мы с вами. Все
выкладываются до кровавого пота. Я не о снисхождении говорю, а
о пределах. О возможностях. Требовать от себя и от нас
невозможного, Виктор Валентиныч, это, я вам скажу... — старик
покачал головой, — бессмысленно и вредно. Так можно и дело
загубить. Я когда теплицы поджигал. бензином все сначала облил,
и знаете, не поленился из шкафа картотеку вытряхнуть, а потом
— архив Голубовского. Вывалил все эти папки. плеснул из
канистры, вдруг вижу — фотография знакомая. Поднял, а это
Рутман. В косоворотке, со значком, с осевыми. Скалится, как
зебра. На обороте сверху в уголке: "4 июля 1957 года, Рыльск".
А посередке: "Дорогому Светозару от Ильи, Севы и Андрея в день
пробного пуска". Вот так.
— Не может быть,
— Еще как может, дорогой мой. А рядом толстенная папка с
документацией: отчеты, таблицы, графики.
— И вы сожгли?
— Конечно!
Ребров взял папиросу, закурил.
— Мой отец покойный говорил: пляши на крыше, да знай
край. В нашем деле, Генрих Иваныч, края нет, а есть ямы. И надо
стараться их замечать вовремя. А для этого необходимо многое
уметь. Я прочел вам этот документ не для того, чтобы напугать,
а по делу. 7 января переносится на 31 декабря не потому что на
раскладке выпал промежуток, а из-за знедо. Только из-за знедо.
— По-моему, мы это давно все поняли, — зевнула Ольга. --
Я давно поняла.
— И я! — захлопал по коленкам Сережа. — Я про Дениса
все вспомню! Клянусь, честное пионерское!
— Не хвастайся раньше времени! — махнул на него Штаубе,
встал, скрипя протезом, подошел к окну. — Знаете, Виктор
Валентиныч, я внимательно прочел книги, касающиеся Анны
Ахматовой.
— Те, что я вам дал?
— Да. Те самые... — Штаубе вздохнул, оперся на палку, --
прочел и понял, что Анна Андреевна Ахматова нам совершенно не
подходит.
— Почему?
— Потому что... — Штаубе помолчал, качая головой, потом
вдруг стукнул палкой по полу, — да потому что... это же,
Господи! Как так можно?! Что это?! Почему снова мерзость?!
Гадость?! Я не могу таких, не могу... гадина! Гадина! И вы мне
подкладываете! Это же не люди! Гадина! Гадина! Тварь! Они...
они, такие могут крючьями рвать!
— Что... что такое? — непонимающе нахмурился Ребров.
— Да ничего такого! Просто надо быть порядочным
человеком, а не сволочью! Я их ненавижу! Я б без пощады вешал!
Чтоб так продавать! Так гадить людям! Я б их жарил живьем, а
потом свиньям скармливал! Срал бы им в рожу!
— Что вы мелите?
— Я не мелю! Я повидал на своем веку! Я видел как детей
— за ноги и об березу! Я видел, как женщин вешали! Как трактор
по трупам ехал! Для меня, друзья любезные, такие понятия как
добропорядочность, как... да, да! Не пустой звук! Я знаю, что
такое невинная душа!
— Про нитку? — спросил Сережа.
— Твари! Гады! Мрази помойные! Я бы размазал по стенам! Я
б свинцом глотки заливал!
— Остановитесь! Стоп! — Ребров хлопнул ладонью по столу.
— Объясните нам толком, откуда вы все это взяли? Как вы читали
норп?
— Глазами! Вот этими! 73, 18, 61, 22! Черным по белому!
— 78, 18, 61, 22, — проговорил Ребров.
— Как 78?! 73, а не 78!
— 78, а не 73. Опечатка.
— Как опечатка?
— Ну, наверно, матрицу не промазали как следует и 8
отпечаталось как 3.
— Еби твою! Вы точно знаете, что 78?
— Сто процентов, Генрих Иваныч.
— Тьфу, еб твою! — Штаубе плюнул.
— Да. 78, 18, 61,22, — Ребров загасят окурок в
пепельнице. — Анна Андреевна Ахматова — великая русская
поэтесса, честная, глубоко порядочная женщина, пронесшая сквозь
страшные годы большевизма свою чистую душу, совершившая
гражданский подвиг, прославившая русскую интеллигенцию. Россия
никогда не забудет этого. Вот так. А теперь о делах текущих, --
он снял с полки стакан с водой, в которой плавала головка. --
Экспонат, так сказать, дозрел: края взлохмачены, изменение
цвета, и так далее. Ольга Владимировна, возьмите чистую
тарелку, нарежьте головку тононьше, как грибы режут, положите
на тарелку — и в духовку на самый слабый огонь. Самый слабый.
Дверцу откройте, чтоб не жарилось, а сохло. Как только
подсохнет, возьмите вот эту ступку, разотрите в порошок. Потом
зовите меня. Все ясно?
— Все, — кивнула Ольга. — Генрих Иваныч, мне вам
сегодня перевязку делать,
— А я забыл совсем! — усмехнулся Штаубе. — Вот что
значит — не болит.
— Теперь. Мясорубка и соковыжималка? — спросил Ребров.
— Так мы ж с вами вместе третьего дня проверяли. Все
работает.
— А елка у нас будет? — спросил Сережа.
— Вот ты и займись. Возьми пилу, спили неподалеку. Только
небольшую.
— Это как?
— С тебя. А Ольга Владимировна установить поможет.
— Витя, у нас всего одна бутылка шампанского.
— Хватит, — Ребров положил перед собой кипу скрепленных
скоросшивателем бумаг. — Завтра в 12 раскладка. Последняя в
этом году. Прошу это помнить. А теперь все свободны,
31 декабря в одиннадцатом часу вечера машина Реброва
въехала на территорию дачи и остановилась, сигналя. Дверь в
доме отворилась, Ребров сбежал по ступенькам, по расчищенной
дорожке пошел к машине. На нем была темно-синяя тройка, в руках
он держал розы. Из машины вышли Ольга, Сережа и пожилая женщина
в старомодном зимнем пальто.
— Витенька! — произнесла она.
— Мама! — Ребров подошел, обнял и стал целовать ее. --
Милая... наконец-то... это тебе.
— Господи! Розы зимой... а я опоздала!
— Пустяки, мама. У нас все готово.
— Поезд опоздал на час, — сказала Ольга, вынимая из
багажника сумку, — мы с Александрой Олеговной чуть не
разминулись.
— Да, да! — засмеялась старушка. — У меня без
приключений не обходится! Ну, слава Богу! Витенька, что же ты
совсем раздетый? Голубчик, ты простудишься.
— Пустяки, мама. Пойдем, стол давно накрыт.
Они направились к дому.
— Ах, как у вас славно! — вздохнула Александра Олеговна.
— Какой лес, какая тишь. После этих поездов... вообрази, мне
даже чая не дали!
— Главное — доехала. Как самочувствие?
— Прекрасно, прекрасно, Витенька. Я так счастлива! У тебя
такие милые друзья, Оленька, Сережа... ах, какой дом!
Они поднялись по ступенькам, вошли в прихожую.
— Когда же это все построили? До войны?
— В 49-м, мама, — Ребров помог ей снять пальто.
Вошел Штаубе во фраке.
— Мама, познакомься пожалуйста: Штаубе Генрих Иванович.
— С приездом Александра Олеговна! — Штаубе поцеловал ее
руку.
— Спасибо, Генрих Иванович! Очень приятно с вами
познакомиться, Витя мне писал о вас.
— А сколько я о вас слышал! — улыбался Штаубе, держа ее
руку.
— Дня не пройдет, чтоб Виктор Валентинович о маме не
вспомнил!
— Вспоминать-то вспоминал, но письмами не баловал! --
Александра Олеговна погрозила Реброву пальцем. — Раз в месяц,
не чаще!
— Каюсь, каюсь, — склонил голову Ребров.
— Не беспокойтесь, Александра Олеговна, мы его
перевоспитаем!
— Штаубе подставил ей согнутую руку.
— Очень надеюсь! — старушка взяла его под руку.
Они прошли в гостиную. Посередине стоял накрытый стол, у
окна горела разноцветными огоньками украшенная елка.
— Ах, какая прелесть! — остановилась Александра
Олеговна. — Друзья мои, как у вас славно! Витя, я так
счастлива!
— И я счастлив, мама, — Ребров поцеловал ей руку. — Как
хорошо, что ты приехала.
— Мы так за вас волновались, что успели жутко
проголодаться! — улыбался Штаубе, подойдя к столу и зажигая
свечи в шандале. — Надеюсь, вы тоже?
— Еще как! Глядя на такой стол! Прекрасно! Но, но, но! --
она подняла палец. — Здесь не хватает как раз того, что я
привела! Витя, ты не догадываешься?
— Паюсная икра? Балык?
Она покачала головой:
— Этих прелестей в Саратове давно уже нет и в помине.
Дайте мне, пожалуйста, мою сумку.
— Вот она, мама.
Александра Олеговна вынула из сумки банку, сняла крышку,
подала Реброву.
— Раковые шейки! — воскликнул Ребров. — Раковые шейки в
винном соусе! Невероятно! Генрих Иваныч, помните, я рассказывал
вам? Ольга Владимировна! Сережа! Где они?
— Переодеваются, — Штаубе взял из его рук банку,
понюхал. — О! С ума сойти!
— Это любимая закуска моего покойного мужа, Витяного
отца, Валентина Евграфовича. Были времена, когда раки у нас в
Саратове продавались на каждом углу, как семечки. Теперь это
такой же деликатес, как икра!
— Мама, это просто невероятно! Это мое детство. Вечер,
терраса, отец, Анатолич Иванович, Зоя Борисовна... Миша. Он
жив?
— Михаил Матвеич? Конечно! Получил новую квартиру за
мостом, Ниночка вышла замуж, он ждет правнука. Огромный привет
тебе.
— Спасибо.
Вошли Ольга и Сережа. На ней было длинное вечернее платье
темно-фиолетового бархата, Сережа был одет в белую шелковую
рубашку с огромным золотисто-черным бантом, в черные,
продернутые золотой ниткой бриджи, белые гольфы и черные
лакированные туфли, усыпанные серебряными звездочками.
— Ах, какая прелесть! — всплеснула руками Александра
Олеговна, — Витя, какая у тебя жена! Оленька, вы потрясающе
красивы, вы так похожи на Грету Гарбо, вернее, — вы ее
красивее, грациознее, женственней! А Сережа! Юный принц!
Наследник престола!
— А я? — бодро приосанился Штаубе.
— Вы — барон, владелец чудного замка под Москвой!
— Всего лишь? — поднял брови Штаубе.
Все засмеялись.
— Господа, к столу! — хлопнул в ладоши Ребров.
— К столу! — Сережа подпрыгнул и сделал пируэт.
— С удовольствием! — улыбалась Александра Олеговна.
Сели за стол. Ребров налил женщинам вина, Штаубе и себе --
водки, Сереже — апельсинового сока.
— Друзья... — начал Ребров, но Штаубе поднял рюмку:
— Не, не, Виктор Валентиныч. На правах хозяина дома, я
первым прошу слова.
— Витя, подчинись! — посоветовала Александра Олеговна.
Ребров склонил голову.
— Друзья, — заговорил Штаубе, — поистине чудесный вечер
сегодня: на меня, персонального пенсионера, министра среднего
машиностроения славных времен застоя свалилась целая,
понимаете, тонна счастья. Для старика, товарищи, это слишком!
Все засмеялись.
— Ну, правда, посудите сами: сидеть бы мне сейчас у себя
на Кутузовском с моей домработницей, с Марьей Михайловной, тихо
бы кушать, смотреть телевизор. В двенадцать мы бы с ней выпили
шампанского (подогретого, чтоб горло не застудить), а в час я б
уже задави храповицкого...
— Позвольте, Гсйрпх Иваныч, а сослуживцы, друзья юности?
— А-а-а, иных уж нет, а те далече. Да и, знаете,
Александра Олеговна, настоящих друзей юности у меня всего трое
было: один на войне погиб, другой у Берии на допросе, третий
два года назад от инфаркта умер. Но сегодня речь не об этом. А
о том, что свято место пусто по бывает. И сейчас я перейду к
главной части моего выступления. Александра Олеговна, спасибо
вам за вашего сына. И от меня лично и от всего министерства
среднего машиностроения. Более порядочного, честного,
профессионального сотрудника из молодого поколения я не
припомню. И скажу вам со всей прямотой: если бы меня горбачевцы
четыре года назад не ушли на пенсию — сейчас быть бы Виктору
моим первым помощником. Без сомнения! Хотя, я уверен, он и без
меня дойдет до верха. Все данные у него есть.
— Генрих Иваныч! — покачал головой Ребров. — Ну что вы
обо мне...
— А ты помолчи. О тебе речи не идет.
— Тогда молчу!
Все засмеялись.
— Речь, товарищи, идет о замечательной Александре
Олеговне Ребровой, приехавшей к нам в гости из Саратова прямо
на Новый год! Такого подарка нам с вами давно никто не делал!
Поэтому первый тост: за здоровье Александры Олеговны!
— Ура! — крикнул Сережа.
Все чокнулись с бокалом Александры Олеговны и выпили.
— Ах, прелестное вино! — старушка осторожно поставила на
стол полупустой бокал. — Но, закуска, думаю, еще лучше!
— Друзья, прошу вас! — Штаубе заткнул край салфетки за
ворот сорочки. — Мы все страшно голодные!
Некоторое время ели молча.
— Александра Олеговна, а правда, что вы через Волгу по
льду бежали? — спросил Сережа.
— Через Урал, Сереженька, — улыбнулась старушк
...Поділитися у соцмережах
