Жанр: Электронное издание
serdca4
...юдям, можно
пакостить! Валяй, сри! Делай гадости, мне можно! И ничего,
сожрут! Хули им, дуракам! А?! Я посру, а они сожрут! Сожрут! Но
нет, блядь! Нет, ебут твою! Это ты сожрешь! Сама! Сереж!
Капитан снял трубку:
— 8, 12.
Загудела сирена, открылись двери, и в подвал стали вбегать
солдаты с автоматами и строиться в две шеренги. Как только они
построились, сирену выключили, раздалась команда:
— Рота, равняйсь, смир-но! Равнение на-право!
К генералу, печатая шаг, подошел старший лейтенант,
приложил руку к козырьку:
— Товарищ генерал-майор, вторая рота построена! Командир
роты старший лейтенант Севостьянов!
— Давай, давай! — кивнул генерал капитану.
Капитан снял трубку:
— 8, старуха.
Открылась дверь и двое солдат в ватниках втолкнули в
подвал пожилую женщину в старомодном темно-синем платье. Она со
стоном упала, солдаты схватили ее за руки, проволокли по полу и
бросили рядом с Ольгой.
— Ниночка... — потрясенно простонала старушка.
— Нет, нет, нет! — Ольга упала на колени, поползла к
генералу.
— Не надо! Умоляю! Пощадите! Умоляю!
— А, пизда! Забрало?! — генерал оттолкнул со сапогом. --
Ничего, щас порадуешься! Щас насмотришься!
— Нет! Нет! — Ольга поднялась с пола, бросилась к
дверям, но солдаты в ватниках догнали ее, сбили с ног,
подволокли к генералу.
— Разрешите нам, Иван Тимофеич, — Ткаченко подошел к
Ольге.
— Даван, давай!
Капитан Королев схватил Ольгу за левую руку, подполковник
Лещинский за правую, Ткаченко взял ее за волосы.
— Нет, нет! — кричала Ольга.
— А ты, пизда, чего сидишь?! — крикнул генерал старушке.
— Ну-ка, раздевайся! Покажи нам мандятину свою! Небось
засохла? Не ебли уж лет двадцать?! Ну?!
— Нет! Нет! — забилась Ольга в руках офицеров.
— Господи, — простонала старушка.
— Ну-ка, раздевайся, блядь! — закричал генерал. — Не
выводи меня, тварь! Раздевайся! Раздевайся, пизда! Я ждать не
буду! Старушка заплакала.
— Давай! Ну! — крикнул генерал солдатам в ватниках.
Солдаты стали сдирать одежду со старушки.
— Не-е-ет! — истошно закричала Ольга.
— Щас тебе будет — нет! Ну-ка, поднесите ей каргу, пусть
понюхает мандятину! А!
Солдаты в ватниках подхватили голую старушку на руки,
развели ей ноги и поднесли ее промежностью к лицу Ольги. Ольга
дернулась, но офицеры подвинули ее вперед. Ткаченко, держа за
волосы, прижал ее лицо к гениталиям старушки. Ольга застонала.
— Понюхай, понюхай пизду заслуженного педагога! Понюхай!
Она у нас неделю без бани просидела, пахнет вкусно! Дай, дай ей
еще понюхать!
Ткаченко стал тыкать Ольгу лицом в гениталии старушки.
— Вот! Вот! — усмехнулся генерал. — Пусть нанюхается!
Дыши, дыши глубже! А теперь — жопу! Там тоже застойные
явления, как сказал бы Михаил Сергеич! Дважды в штаны наклала,
дважды! Первый раз, когда обвинение зачитали, второй — когда
башку Ерофеева гнилую увидала! Вот так!
Солдаты перевернули старушки и приблизили ее худые
испачканные калом ягодицы к лицу Ольга. Ткаченко стал тыкать
Ольгу лицом между ягодиц. Ольга отчаянно попыталась вырваться,
но на помощь троим офицерам пришли еще двое — майор Духнин, и
капитан Терзибашьянц.
— И поглубже, поглубже! — командовал генерал. — Чем
глубже, тем вкусней!
Старушка закричала высоким голосом.
— А теперь ну-ка покажите нам мурло товарища Фокиной!
Всем! Офицеры развернули Ольгу к солдатам. Лицо ее было
испачкано калом.
— Гад, гад, гад... — рыдала Ольга. Старушка протяжно
кричала, разведенные ноги ее тряслись.
— А теперь мандавошь к ногтю! — командовал генерал.
Солдаты подняли старушку выше и бросили об пол. Она
замолчала.
— Два, три! — скомандовал один из солдат и они,
подпрыгнув, стали старушке на спину. Хрустнули кости, изо рта
старушки потекла кровь.
— Я расскажу... я скажу Басову... я... гад, — хрипела
Ольга.
— А теперь, Сереж, специалиста!
Капитан снял трубку:
— 8, Говоров.
Через пару минут двое солдат и прапорщик караульной службы
ввели человека в форме офицера, но без погон. Его подвели к
генералу, прапорщик приложил руку к козырьку:
— Товарищ генерал-майор, арестованный Говоров по вашему
приказанию доставлен.
— А, Николай Иваныч, — генерал с улыбкой сцепил руки на
животе.
— Как самочувствие? Не холодно было? А?
Говоров смотрел в сторону.
— Коля, прости меня, — простонала Ольга.
— Простит, простит обязательно! — громко сказал генерал
и офицеры засмеялись.
Говоров по-прежнему смотрел в сторону.
— Прапорщик, ставьте его, — кивнул генерал.
Прапорщик и солдаты подвели Говорова к колонне и стали
привязывать веревками.
— А что с молоком? — генерал повернулся к капитану.
— В четвертом боксе, товарищ генерал-майор.
— Ну?
Капитан снял трубку:
— 8, молоко из четвертого.
Солдаты и прапорщик отошли от привязанного ими Говорова.
— Командуйте, — кивнул генерал.
— Первая шеренга, на колено стано-вись! — скомандовал
старший лейтенант. Солдаты первой шеренги опустились на правое
колено.
— Коля! Коля! — закричала Ольга. — Нет! Гады! Гады!
Ткаченко поднял разорванное платье старушки и рукавом
зажал Ольге рот.
— Оружие к бою.
Солдаты щелкнули затворами.
— По голове предателя Родины, короткой очередью.. Огонь!
— старший лейтенант махнул рукой.
Раздался грохот 110 автоматов. Голова Говорова разлетелась
в клочья. Привязанное за руки к колонне тело наклонилось
вперед, из размозженной шеи потекла кровь.
— Первая шеренга, встать! Рота, автоматы на пле-чо!
Из открытого полутемного ангара два солдата вывезли
широкую тележку, на которой стояли 20 молочных бидонов.
— Так, — генерал взглянул на тележку и перевел взгляд на
капитана.
— Ну и?
Солдаты остановили тележку возле тягача. Капитан встал,
подошел к тележке, открыл бидон, наклонился и понюхал молоко.
Все смотрели на него. Он выпрямился и посмотрел на генерала.
Генерал опустил глаза и тяжело вздохнул. Потом медленно подошел
к Ольге, опустился на корточки. Ткаченко освободил ее рот.
— Понимаешь, — заговорил генерал, — если нет доверия,
нет уверенности, что на человека можно положиться, тогда все
теряет смысл. Все. Но, с другой стороны, обидеть человека
недоверием, держать его на дистанции, так сказать, тоже может
оттолкнуть. И оттолкнуть навсегда. Вот в чем проблема. Я
ненавижу это идиотское правило: доверяй, но проверяй. Его
придумали сталинские аппаратчики, карьеристы, шагающие по
головам. Им важно было разобщить народ, посеять в нем
подозрительность, неуверенность в своей работе, в себе самом. А
значит — лишить человека профессионализма, отделить его от
любимого дела, втянуть в болото производственных дрязг,
превратить его в пешку для своих, так сказать, партократических
игр. А следовательно, уничтожить в нем личность. То-есть,
попросту, лишить человека звания Человек.
Он замолчал, разглядывая свои морщинистые руки.
— Иван Тимофеич, — осторожно заговорил Ткаченко, — мы с
Сергеем Анатольичем хотели бы выяснить по поводу Подольска. Они
и вчера звонили и сегодня. Басова нет, а Панченко я докладывать
не могу.
— Почему? — поднял голову генерал.
— Не могу, — покачал головой Ткаченко.
— А вы, товарищ полковник, через "не могу", — генерал
встал. — Сереж, звони Клокову.
Капитан снял трубку:
— 3, 16. Товарищ полковник, капитан Червинский. Здесь вот
полковник Ткаченко приехал с Фокиной. Да. Да. По девятке. Иван
Тимофеич? — капитан вопросительно посмотрел на генерала, тот
отмахнулся. — Он уже ушел. Да. Уже выкатили. Да. Есть, товарищ
полковник.
— Ну вот, — генерал посмотрел на часы. — Значит, я
пойду к себе, Клокову про трисин — ни гу-гу. Пускай сам
поебется.
Генерал подошел к ближайшей двери и исчез в ней. Ольга
дернулась в руках все еще держащих се офицеров.
— Отпустите ее, — скомандовал Ткаченко и те отпустили.
Ольга поднялась с колен, подошла к открытому бидону и стала
мыть лицо молоком. На другом конце подвала открылись двери
лифта, вышел полковник Клоков.
— Никто ему ничего, ясно? — вполголоса произнес Ткаченко
и двинулся навстречу Клокову. Они козырнули друг другу, пожали
руки,
— Рота, равняйсь! Смирно! — скоматаовал Севостьянов. --
Равнение на средину!
— Отставить, вольно, — сказал Клоков и подошел к
офицерам. — Здравствуйте, товарищи.
Офицеры поприветствовали его.
— Как обстановка? — он посмотрел на подплывший кровью
труп старушки, на безглавое тело Говорова.
— Приближена к боевой! — ответил Ткаченко и все
засмеялись.
— Совсем хорошо, — Клоков увидел Ольгу, вытирающую лицо
носовым платком. — Товарищ Фокина! Д где же ваш напарник?
Капитан Воронцов? Наш замечательный сыщик?
Ольга не ответила.
— Что-то случилось?
Ольга убрала платок, одернула китель:
— Выписка в кармане у майора Зубарева.
Офицеры обернулись к Зубареву. Мгновенье он смотрел на
Ольгу. потом дернулся к двери, но Ребров подставил ему
подножку. Зубарев упал, на него навалились, прижали к полу.
— Переверните его, — скомандовал Клоков, подходя.
Зубарева перевернули лицом вверх.
— Обыщите.
Офицеры обыскали его, достали из внутреннего кармана
кителя сложенный вчетверо листок бумаги. Клоков развернул, стал
читать. Ольга подошла, заглянула в бумагу:
— Да. Это Лисовского. А ниже — по кольцам. Огуреева.
Клоков сжал тубы, кивнул. Ольга протянула ему зажигалку.
Он взял ее:
— Старший лейтенант Севостьянов!
Севостьянов подошел.
— Спросите у этого гуся, где пробы. А если не скажет,
вгоните ему пулю в лоб.
Севостьянов вынул из кобуры пистолет, оттянул затвор и
направил на Зубарева.
— Они в сейфе... у Жогленко там... — пробормотал
Зубарев.
Клоков щелкнул зажигалкой, поджег листок:
— Огонь.
Севостьянов выстрелил. Пуля попала Зубареву в грудь, он
застонал, выгибаясь. Офицеры отпустили его. Клоков бросил
горящий листок на пол, отдал Ольге зажигалку:
— Спасибо. Лейтенант, двух солдат мне.
— Соболевский, Ахметьев, выйти из строя! — скомандовал
Севостьянов и солдаты подошли к полковнику.
— И вы тоже, — сказал Клоков двум солдатам в ватниках,
— за мной — марш.
Он направился к лифтам. Ребров, Ольга и солдаты
последовали за ним.
— Еще в Подольске он меня уверял, что с первого раза мы
по параметрам не пролезем, — заговорил на ходу Клоков, --
прошли комиссию, прошли ГУТ, отметились у Язова, потом выехали
под Баршуп, — и все он тревожился, все писал докладные. И
Басову, и Половинкину, и мудаку этому Ващенко: нормы не
соблюдены, объект принят с сильными недоделками, барсовики
текут, магнето течет, в выходном пробой.
Они вошли в лифт, он нажал кнопку 3 и продолжал:
— А это сентябрь, две недели дождь, дорога раскисла,
тягачей хрен-два и обчелся, энергетики нам насрали от всего
сердца, посадили нас на 572-ых, комиссия воет, Лешку Гобзева
отстранили, Басов рвет и мечет, мы с Иваном Тимофеичем
разрываемся...
Лифт остановился, двери открылись. Клоков первым шагнул на
ковровую дорожку:
— И вдруг эта сволочь приходит ко мне и показывает фото.
А у меня только что был разговор с Басовым. Тогда я впервые
усомнился...
Они подошли к двери с номером 35. Клоков открыл и вошел
первым.
Сидящий за столом прапорщик встал.
— Работайте, работайте, — махнул рукой Клоков, подошел к
обитой черным двери, открыл. — Вы, с автоматами, здесь
останьтесь.
Автоматчики встали у двери, остальные прошли внутрь
уютного, обитого дубом кабинета. Клоков прикрыл за ними дверь и
скомандовал:
— Раз!
Солдат в ватнике ударил Реброва ногой в живот, другой
заломил Ольге руку. Ребров, согнувшись, повалился на пол, Ольга
упала на колени.
— Вот так, — Клоков подошел к сейфу, отпер ключом
внешнюю дверцу, набрал шифр и открыл внутреннюю, — пусти козла
в огород.
— Что? Зачем вы?! — воскликнула Ольга, морщась от боли.
— Еще ему добавь, — Клоков вынул из сейфа красную папку.
Солдат ударил Реброва сапогом в спину.
— Вопросы есть? — Клокоз подошел к Реброву, — Или все
ясно?
— Все... ясно, — прохрипел Ребров.
— Номер замены?
— 28, ряд 64...
— Полоса?
— Восьмая.
— Хорошо, — Клоков открыл папку, вынул лист. — Итак,
вместо вполне заслуженной пули в лоб вы получаете пробы.
Сегодня, на шестом складе, вот по этой накладной. Вставайте.
Ребров с трудом встал.
— Держите, — Клоков дал ему лист, Ребров взял, стал
морщась читать.
— Отпусти, — сказал Клоков солдату, тот отпустил Ольгину
руку, помог ей встать.
— Теперь по лестнице наверх, — Клоков нажал кнопку,
дубовая панель поехала в сторону, открывая ход в стене, дверь
за собой захлопните. Возле санчасти моя машина с шофером.
Ольга первая вошла в проем.
— И на прощанье, от личного состава, — Клоков дал
Реброву сильную пощечину. — Попадись ты мне еще хоть раз,
вонючка. Пшел! — он пнул Реброва ногой. Ребров отшатнулся в
проем, панель задвинулась. Внутри горели тусклые лампочки,
наверх вела винтовая лестница. Ольга восторженно обняла
Реброва:
— Ой, Витя! Витенька!
— Рано, рано, — зашептал он, отодвигаясь. — Двинулись.
Они поднялись по лестнице, открыли железную дверь и вышли
из торца бойлерной.
— Где это... — завертел головой Ребров, — ага, вон
санчасть.
— У тебя губа разбита, подожди, — Ольга достала платок,
вытерла кровь.
— Пошли, пошли, — Ребров быстро зашагал к санчасти.
— Витя! Витенька! — Ольга догнала его. — Это же пиздец!
Ой... миленький... сильно болит?
— Тихо.
Они миновали выходящих из столовой солдат, подошли к
санчасти. Неподалеку стояла черная "волга". Ребров сел на
переднее сиденье, Ольга сзади.
— Здравия желаю, товарищ подполковник, — сидящий за
рулем сержант завел мотор.
— Здорово, — Ребров потрогал губу, — Москва,
Дорогомиловская, дом 42.
— Есть, товарищ подполковник, — сержант включил
передачу, машина тронулась.
— Как Дорогомиловская? — удивленно наклонилась вперед
Ольга. Зачем же?
Ребров строго посмотрел на нее.
— Я не могу! Я не смогу! Господи! — она закрыла лицо
руками.
— Волга впадает в Каспийское море, — сухо произнес
Ребров.
Ехали молча. На Большой Дорогомиловской свернули во двор и
стали...
— Жди здесь, — сказал Ребров шоферу, быстро вылез из
машины и открыл заднюю дверь. — Прошу.
Ольга выбралась из машины и побрела к подъезду. В лифте
она разрыдалась.
— Ольга Владимировна, я прошу вас, — Ребров взял ее за
руки, — я очень вас прошу.
— Ну зачем! За что мне... Господи, я не могу! — трясла
она головой, — все же хорошо... ну, зачем?!
— Вы же все, все понимаете, вы помните 18 на раскладке,
милая, мне самому тяжело, но мы на пути, и теперь так легко
сорваться, разрушить все. Возьмите себя в руки, прошу вас, не
губите наше дело. Мы не можем себе позволить расслабиться.
Расслабиться — значит погибнуть, погубить других. Ну! — он
встряхнул ее за плечи.
— Да, да, — всхлипнула Ольга, доставая платок, --
погибнуть...
Они вышли из лифта, она вытерла лицо и Ребров позвонил в
квартиру 165.
— Я не приказываю, я прошу, — сказал он.
Дверь открыл Иванилов. Он был в байковой рубахе, кальсонах
и тапочках на босу ногу.
— В самый, самый раз, — заулыбался он, пропуская их в
тесную переднюю, — а я вот это, съезд показывают, и там Ельцин
им дает... В квартире громко звучал телевизор.
— Лезут на него, понимаешь, а он их глушит! Во, во...
полозковцы. Может, чаю?
— Мы торопимся, Петр Федорович, — сухо сказал Ребров,
расстегивая шинель на Ольге.
— Как знаете, — Иванилов выключил телевизор, открыт
комод.
Ребров повесил шинель Ольги на вешалку, она сняла фуражку
и прошла в маленькую смежную комнату. Иванилов вынул из комода
серую папку, положил на стол.
— И поаккуратней, Петр Федорович, — Ребров прошел на
кухню, посмотрел в окно. — У нас сегодня тяжелейший день.
— Все понял, — Иванилов с улыбкой вошел в смежную
комнату и запер за собой дверь. Окно в комнате было плотно
зашторено. Сидя на узкой кровати в углу, Ольга снимала сапоги.
Посередине комнаты стояло старое зубоврачебное кресло, над
изголовьем которого был укреплен на столе стул с круглым
отверстием в днище. Иванилов проворно разделся догола, положив
одежду на угол кровати:
— Светлана Викторовна, давайте помогу.
— Отойдите! — дернула головой Ольга. Он отошел и встал
возле кресла, поглаживая себя по плечам. Она разделась и села в
кресло. Иванилов влез на стол, сел на укрепленный стул, спиной
к Ольге. Его зад просунулся в отверстие, навис над Ольгиным
лицом.
— Только не быстро, — произнесла Ольга, крепко берясь за
подлокотники.
— Само собой... — Иванилов напрягся, шумно и протяжно
выпустил газы в лицо Ольги. Она открыла рот, приложила к его
анусу. Иванилов стал медленно испражняться ей в рот, тихо
кряхтя. Ольга судорожно глотала кал, часто вдыхая носом. Голые
ноги ее дрожали.
— Все, — пробормотал Иванилов, приподнимаясь. Ольга
сползла с кресла на пол и замерла, всхлипывая и громко дыша.
— Все, все, — Иванилов слез со стола на пол, стал
одеваться. — какой сегмент?
Ольга не ответила.
— Ну, я тогда там... — он оделся и вышел из комнаты.
Ребров пил молоко на кухне.
— А какой сегмент-то? — громко спросил Иванилов. Ребров
поставил стакан, вошел в комнату:
— Восемнадцатый.
— Так. Восемнадцатый, — Иванилов выдвинул нужный ящик
сегментной картотеки, достал след.
— И пожалуйста в двух экземплярах.
— Хорошо, хорошо.
Иванилов вынул из папки две разметные сетки, приложил след
и обвел.
Вошла Ольга, застегивая китель.
— Как вы? — приблизился Ребров. Она покачала головой. Он
вынул носовой платок, вытер ее коричневые губы:
— Все будет хорошо.
— Сделано, — Иванилов убрал след и папку и тут же
включил телевизор. — Интересно, продавит он собственность?
Ольга пошла одеваться. Ребров взял сетки, сложил, спрятал
в карман.
— С другой стороны, колхозников тоже понять надо, --
усмехнулся Иванилов. — Работали, работали, понимаешь, а тут --
на тебе!
— До свидания, Петр Федорович, — проговорил Ребров, и
они с
Ольгой вышли. В лифте Ольгу вырвало.
— Легче всего! Легче всего дать волю эгоизму! --
воскликнул Ребров. — Давайте! Показывайте, какая вы гордая!
Какая самостоятельная! Демонстрируйте! Как вы презираете всех!
Как плюете на остальных! Ну! Демонстрируйте!
— Я... нет... — шептала Ольга, прижавшись лбом к стенке
кабины.
Ребров схватил ее под локоть, вытолкнул из лифта:
— Идите! Гордитесь собой!
Они сели в машину.
— Поехали на шестой склад, — сказал Ребров, закуривая.
— Есть, товарищ подполковник.
Когда черная "волга" подъехала к военкомату, было уже
темно. Машина Реброва стояла на месте. Штаубе и Сережа спали в
ней, привалившись друг к другу.
— Перегрузишь в мой багажник, и свободен, — приказал
Ребров сержанту, вылезая из "волги". Ольга постучала в заднее
стекло "Жигулей":
— Ау!
Штаубе проснулся, открыл дверь, она села на переднее
сиденье:
— С добрым утром, милые.
— Как? — морщась, спросил Штаубе.
— Отлично! — радостно шепнула она. — Вон, смотрите.
Штаубе оглянулся. Сержант подносил к "Жигулям"
металлический ящик.
— Става Богу.
Ребров захлопнул багажник, сел за руль:
— Здравия желаю, Генрих Иваныч.
— Дали? 48?
— 48, — Ребров завел мотор. — Вы не замерзли здесь?
— А я дважды заводил. Погодите, а как с Клоковым? А Басов
что? Выписку нашли сразу?
— Сразу! — Ребров посмотрел на Ольгу, они засмеялись. --
Сразу!
— А этот говнюк, Сотников, торговался?
Ребров с Ольгой засмеялись громче.
— Погодите, чего вы ржете, расскажите толком? Мне к
Коваленко ехать?
Сережа проснулся, громко зевнул:
— О-о-ой... холодно... а Олька где?
— Я здесь, милый. Спи.
— Я есть хочу.
— Да, — посерьезнел Ребров, — есть. Нам всем пора
пообедать. А точнее — поужинать.
— Может — к Михасю? — предложила Ольга. — Жутко в баню
хочу.
— К Михасю? Без звонка? — потер лоб Ребров.
— Именно — без звонка! — Штаубе надел шапку. — Да эта
сволочь должна вам в любое время суток жопу лизать, не
разгибаясь! Поехали.
Они сидели за столом в пустом банном зале с мраморными
колоннами и бассейном. Ребров и Штаубе были в простынях, Ольга
и Сережа — голыми. Официант принес десерт и шампанское.
— За удачное, — пробормотал разомлевший Ребров.
Чокнулись и выпили.
— Еб твою... — Штаубе поморщился, взял бутылку. --
Полусладкое. Вот пиздарванцы. Человек!
Подошел официант.
— Что это за говно ты нам принес? На хуй нам полусладкое?
У вас что, нормального шампанского нет?
— Извините, но завезли только полусладкое.
— Еб твою! — Штаубе ударил бутылкой по столу. — Зови
сюда Михася!
— Одну минуту...
— Генрих Иваныч, да все хоккей, — Ольга допила, встала и
бросилась в бассейн. — Сережка, иди ко мне!
Сережа прыгнул в воду.
— А вот это... после еды... вредно! — погрозит пальцем
Ребров.
— Отлично! — закричим Ольга.
— Ей сиропа разведи водой — и тоже отлично будет, --
проворчи Штаубе, откусывая от яблока.
Ольга схватила Сережу за руку, потянула на середину
бассейна. Сережа завизжал. Вошел Михась.
— Что же это, друг любезный? — Штаубе щелкнул по
бутылке.
— Михаил Абрамыч, извините ради Бога! — Михась прижал
пухлую ладонь к груди. — С брютом щас такой напряг, все по
валютным барам, нам вообще ничего не дают. Хотите "Напариули"?
Джина с тоником? Ликерчик у меня хороший есть. Яичный.
— Яичный? — издевательски прищурился Штаубе. — Говно ты
собачье! Ты видишь кто к тебе приехал?! Ты, пиздюк — в жопе
ноги! Мы что тебе — бляди райкомовские, или уголовники твои,
чтобы это пойло лакать?! Кто мы тебе, гад?! Отвечай! — он
ударил кулаком по столу, опрокидывая бокалы.
— Генрих Иваныч, — поднял руку опьяневший Ребров, — ну
не надо так... они же все... подчиненные.
— Прошу прощения, извините, пожалуйста, я щас принесу
все, что есть, все, что есть! — забормотал Михась.
— Тащи все, гад! Все! Чтоб все стояло здесь! Все! --
стучал кулаком Штаубе. — Полусладкое! Ты что, говнюк, в
детстве сахара мало ел?! Или решил, что мы блокадники? Или
ветераны войны, ебать их лысый череп?! Это им ты будешь клизму
с полусладким вставлять в жопы геморройные, понял?! Им! А нам
это... — он схвати бутылку и швырнул в Михася, — по хую!
Михась увернулся, бутылка разбилась о колонну.
— Браво! — Ольга зашлепала ладонями по воде.
— Ура! — закричал Сережа, держась за ее шею. Михась
выскользнул в дверь.
— Какие твари! — тряс головой Штаубе. — Всех бы на
одной веревке! Всех!
— Генрих Иваныч, вы чересчур категоричны, — Ребров
открыл Ольгин портсигар, достал папиросу, — ты... или, нет...
мы имеем дело с простейшими, знаете, такие инфузории. Amoeba
proteus, которые, в свою очередь, являются пищей для более
сложных созданий, для рачков, например, которых потом
заглатывает кит, а на кита... потом нападают касатки, раздирают
ему рот, вырывают жирный-жирный язык, а касаток уже ловят
двуногие, на которых водятся насекомые паразиты. И надо
сказать, дистанция между инфузориями и вшами — громадная...
Давайте лучше еще водки выпьем.
— Виктор Валентиныч! — Штаубе отшвырнул надкусанное
яблоко, — вы меня простите, по раскладке и по знедо вы --
гений, но в жизни вы ничего не понимаете! Эта инфузория на
"Мерседесе" разъезжает! Ему бляди из райкома и райисполкома
сосут непрерывно! Его, пиздюка, подвесить бы за яйца, чтоб он
ссал и срал бы одновременно! Инфузория! Говносос! Уебище
пиздопробойное! Как я их, тварей толсторылых, ненавижу!
Не-на-вижу! — он застучал кулаком по столу.
— Витя! Генрих Иваныч! Идите к нам! — закричала Ольга.
— Хватит ругаться!
— Вообще, идея не плоха, — Ребров закурил, бросил спичку
в бассейн. — Генрих Иваныч, соблазнимся?
— Твари! Сраные твари! — Штаубе неряшливо налил водки
себе и Реброву.
— Да хватит вам, — Ребров взял рюмку. — Удачное,
удачное. Три дня тому назад... я был готов крест поставить.
Пейте за наш промежуточный.
Они выпили.
— Ха-а! — крикнул Штаубе, откусил от целого лимона и
стал жевать,
— Спасите! Тону-у-у! — закричал Сережа, хватаясь за
Ольгу.
— Ссышь, котенок! — смеялась Ольга, отталкивая его. --
Плыви, плыви! Держись за воду!
Ребров встал, пошатываясь подошел к краю бассейна, сбросил
простыню и с папиросой в зубах бултыхнулся в воду.
— Бедные дети в лесу, кто им покажет дорогу? — Штаубе
выплюнул лимон, приподнялся, запрыгал, болтая культей. --
Жалобный плач пронесу... тихо к родному порогу... Ну, твари! --
он упал, подполз к краю и сел, свесив ногу в воду. — Так вот
жизнь и проходит... Ребров нырнул, вынырнул, отфыркиваясь:
— Хлорка...
Появился Михась с тележкой, уставленной бутылками. За ним
вошла полная девушка с гитарой, в длинном платье и с
распущенными волосами.
— Ну вот, уже что-то! — ухмыльнулся Штаубе, почесывая
грудь. — Налей-ка чего-нибудь.
— Чего желаете?
— Все равно. А это кто?
— Это Наташа, Михаил Абрамыч. Поет расчудесно. Она же вам
тогда пела, вы не помните?
Девушка, улыбаясь, стала перебирать струны.
— А-а-а-а... — поморщился Штаубе, принимая рюмку с
ликером. — Вспомнил. "Снился мне сад в подвенечном уборе".
Только сегодня — мимо. У тебя, милая, голос, что в жопе волос:
хоть и тонок, да не чист. А мой
...Поділитися у соцмережах
