Жанр: Электронное издание
SCSHERB
... А он, тоже смеясь, отвечает вопросом на вопрос:
- А зачем тебе такие голубые глаза?
И они оба смеются снова. Им весело и хорошо.
Юная муза - большая болтунья; возвращаясь домой после своих дел, она
не может пролететь мимо знакомого окна и каждый раз заскакивает на
часок-другой, чтобы рассказать обо всем, что она видела за этот день.
Обычно музы приходят только к творческим людям: музыкантам, поэтам,
художникам - но это особый случай...
Он всегда очень рад этим визитам и ждет их с трепетом и нетерпением.
Видимо ждет очень сильно.
И вот уже вечер большими серыми хлопьями медленно падает на
затихающий город и дарит его жителям успокоение. За окном вспыхивают
желтые фонари. Приходит муза и, смеясь, начинает рассказывать:
- Ох, и устала же я сегодня, - говорит она. - С самого утра сидела у
поэта Сильвуплеева. Он пишет поэму о вреде алкоголя...
Муза делает серьезную гримасу, морщит лоб, сводит брови, и
торжественно декламирует:
Пора, друзья, ломать устои
И убеждать других друзей,
Что будет время золотое,
Когда вино недопитое,
Как экспонат поры застоя,
Все с радостью сдадут в музей...
- И еще семнадцать листов в том же духе! Как тебе это нравится?
Он молчит.
- Вот так - приходится вдохновлять человека черт знает на что, даже
самой противно! Тьфу! А мы что, мы люди подневольные... Хочешь - не
хочешь, а раз зовут, надо вдохновлять...
Он смотрит на музу и кивает, почти не слыша. Он не знает этого поэта
и совершенно равнодушен к его проблемам. Ему интересна лишь муза. А та тем
временем продолжает:
- Только я избавилась от Сильвуплеева, как вдруг почувствовала позыв
от литературоведа Кетчупова, такой сильный, что меня даже всю передернуло.
Прилетела к нему - оказывается он, бедняга, силится написать положительную
рецензию на роман Манаманаева "Тысяча и один день товарища
Шахерезадова"... Несчастный... Вообще-то мы обычно критиков не вдохновляем
- считается, что у них работа не особенно творческая. Но тут уж совсем
необычный случай. С этим делом так просто - без вдохновения - не
справиться. Мне его даже жалко стало, как у него только сил и терпения
хватило, чтобы этот роман до конца прочитать! Скукотища страшная! Мне и то
надоело. Какая только халтурщица Манаманаева на этот роман вдохновляла.
Прямо не знаю - среди наших вроде и нет таких. Слушай, а может быть, это
он сам, без всякого вдохновения?! Музы говорят, теперь и так бывает. Вот,
например, я слыхала, что поэта Известкина больше вдохновлять не надо. Он и
так поэмы одну за другой штампует, как марки на почте. И ничего -
печатают!
- Печатают, - соглашается он, чтобы поддержать разговор. Ему очень
нравится смотреть на ее небольшую, изящную фигурку, покрытую воздушной
туникой, и слушать ее мягкий голос, что бы она ему ни говорила. Он боится,
что вдруг тема их разговора иссякнет - ниточка связывающих слов прервется,
и муза в момент улетит.
- А вот Зумзумова не печатают! - продолжает муза. - Он и так, и
эдак... Он приходит в одну редакцию, а там говорят: "Это же у вас
фантастика, фантастика - не наш профиль. Вы в соответствующую редакцию и
идите". Он идет туда, там говорят: "Какая же это фантастика? Это, братец,
что угодно, но не фантастика", - и посылают еще дальше... Так и ходит
туда-сюда. Даже коллеги-писатели над ним смеются - и фантасты, и реалисты.
Не понимают. А все потому, что он пишет о людях, об их чувствах, а не о
каких-то потрясающих событиях... Вот так - ты их вдохновляешь,
вдохновляешь, а их потом не печатают, обидно даже!
- Не печатают, - снова соглашается он и не отрывая взгляда смотрит на
нее.
Муза легкая, невесомая, абсолютно изящная. Кажется, вся она состоит
из чистого света. Он боится дышать на нее, чтобы ненароком не разрушить. В
ее голосе - звон хрусталя и шум текущей воды, щебет небесных птиц и звонки
трамваев. В ее глазах - вся влага мира. Он не знает, что таковы все музы -
он знает ее одну. И больше ему ничего не надо.
- Слушай, - снова говорит муза, - ты никогда не пытался чего-нибудь
написать?
- Нет, - отвечает он.
- А давай, я тебя вдохновлю на рассказ или на стихотворение.
Постараюсь изо всех сил...
- А зачем?
- Ну как же, - удивляется муза. - Зачем люди пишут? Наверное, для
того, чтобы сказать другим что-нибудь важное, сокровенное... Неужели тебе
нечего сказать людям?
- Не знаю, - задумчиво говорит он. - Может быть, потом как-нибудь...
И он снова смотрит на музу. А она - на него. И тонкие, незаметные
нити тянутся между ними. И в эти минуты где-то внутри у него рождаются
чистые, светлые, самые лучшие в мире стихи и песни, которые, к сожалению,
никто никогда не услышит. Их никогда не напечатают, никогда не прочтут.
Можно только фантазировать, что все они - вместе с ненаписанными картинами
и несыгранными ролями - будут вечно жить в каком-нибудь другом мире,
тонком и легком, населенном эльфами или другими эфирными существами.
Наверное, из этого мира к людям приходят музы. Когда-нибудь и мы, может
быть, попадем в этот мир и, увидев все что в нем есть, навсегда забудем,
что для того, чтобы выразить свои чувства, необходимо говорить и писать. И
будем просто жить и считать это искусством. А другие решат. Что мы
умерли...
Я думаю так каждый раз, когда вижу музу - эту живую, реальную связь
между нашим миром и тем... Вот и сейчас сидит она передо мной и
вдохновляет на этот рассказ. Она, действительно, очень красива, и я
украдкой отрываю глаза от бумаги и смотрю на нее. Я пытаюсь заговорить с
ней на отвлеченные темы - чем я хуже его? Почему с ним можно просто так
говорить, а со мной - только работать? Но только она непреклонна.
- Не отвлекайся, - строго говорит мне муза, - у тебя еще недописан
рассказ.
- Ну и что?
- Ты и так мало пишешь. Будет очень плохо, если этот рассказ окажется
хуже твоих прежних. А, видимо, все идет к тому... Не забывайся, ты ведь
еще только начинаешь - тебе надо особенно много работать. Соберись,
пожалуйста...
Муза абсолютно права, мне надо стараться, и я ничего не могу ей
возразить. Я отлично понимаю, что она хочет мне только добра. Мне,
действительно, надо, чтобы этот рассказ был не хуже прежних, а для этого
надо собраться, работать, работать, работать и не отвлекаться...
Однако в такие моменты я особенно сильно завидую ему. Потому что
знаю: по-настоящему муза сейчас думает только о нем. Ведь нас у нее много,
а он - один. И она мечтает о том, как наступит вечер, как она залетит к
нему в форточку и сядет напротив, как расскажет ему про меня. А он будет
молча смотреть на нее и слушать. Потому что ему ничего не надо от музы -
он просто каждый день очень ждет с ней свидания. Какое красивое слово -
"просто"...
Андрей ЩЕРБАК-ЖУКОВ
СКАЗКИ ДЛЯ ИДИОТОВ
СКАЗКА ПРО МУХУ И ОДНОГО АНГЛИЧАНИНА
Посвящается моему другу Игорю Борисенко
Один англичанин жил скучно и тоскливо. Происходило это именно оттого,
что он был один. У этого англичанина не было ни друзей, ни приятелей. Но
самое главное - это то, что у него не было девушки. Вот почему этот
англичанин жил скучно и тоскливо.
И вот однажды этот англичанин поймал муху и представил, что это его
девушка. Он ухаживал за ней заботливо и церемонно. И, как это ни
удивительно, муха ответила ему тем же. Вы можете не поверить, но между
ними возникло очень странное и трепетное чувство. Аналогов еще не знала
история.
Ухаживать за мухой было очень удобно; гораздо удобнее, чем за любой
другой девушкой. Англичанин держал ее в спичечном коробке и время от
времени гладил пальцем по шершавому картону крышечки, а муха выражала свои
чувства шебуршением внутри. Так общаться они могли целыми часами кряду.
Вот такая идиллия через картон и полное взаимопонимание.
Все, кто знал этого англичанина, восхищались: какая удивительная
пара! Всем казалось, что они просто созданы друг для друга. И сам
англичанин был очень доволен.
Жить бы им так и жить, но неожиданно все изменилось. Англичанин
повстречался с настоящей девушкой, и она ему очень понравилась. Девушка и
вправду была яркой и очень красивой. Не долго думая, англичанин прихлопнул
свою муху и решил ухаживать за этой девушкой.
Все было бы хорошо, но неожиданно выяснилось, что за время своего
одиночества англичанин сделался порядочным занудой. Общаться с ним
оказалось скучно и неинтересно. В разговоре он был скованным и нервным, к
тому же постоянно лазил рукой в карман, где когда-то лежал коробок с его
мухой. Но коробка в кармане уже давно не было, а девушку это его поведение
очень раздражало.
Как уже говорилось, девушка была яркой и очень красивой. Она не
боялась остаться одна, и поэтому она просто ушла от этого англичанина.
И он снова остался один. Даже без мухи.
ГРУСТНАЯ СКАЗКА ПРО ДОБРОГО ЧЕЛОВЕКА И ЕГО МАШИНУ ВРЕМЕНИ
Посвящается моему другу Максиму Качелкину
Один очень добрый человек изобрел машину времени. Маленькую такую
машинку - куда хочешь, туда и едешь: хочешь в завтра, хочешь во вчера. И
решил этот добрый человек не показывать ее никому, а самому с ее помощью
делать людям добро.
Только он так подумал, как слышит: на улице шум, лязг, визг. Выглянул
и видит: собака под "Жигули" попала, "Жигули" стоят посреди дороги - ни
проехать, ни пройти; грузовик стоит, автобус с пассажирами стоит, цистерна
с бензином и надписью "Огнеопасно" тоже стоит, велосипедист пешком идет в
обход, велосипед рядом катит, а в центре лежит собака. Унесли собаку - все
не спеша разъехались.
Пожалел добрый человек собаку, перенесся он на полчаса назад, вышел
на улицу, поймал собаку за шиворот и подержал ее пока не проедут "Жигули".
Потом отпустил.
Только отвернулся - слышит, снова шум: собака под велосипед попала.
Да так неудачно - и сама пострадала, и велосипедист упал да шею свернул.
Лежит на асфальте, еле дышит, а все движение снова стоит.
Пожалел добрый человек велосипедиста, перенесся снова на полчаса,
поймал собаку за шиворот и подержал ее пока проедут "Жигули", а потом пока
проедет велосипедист. Тогда только отпустил.
Только отвернулся, снова шум: велосипедист попал под грузовик, одно
мокрое место осталось, а все движение снова стоит.
Снова перенесся добрый человек назад - поймал собаку за шиворот,
подождал, пока проедут "Жигули", потом окликнул велосипедиста, попросил
закурить. Только прикурил, снова слышит шум: грузовик на полном ходу
врезался в автобус, тот перевернулся и загорелся, пока приехала пожарная
машина, все пассажиры задохнулись в дыму.
Пожалел добрый человек пассажиров, перенесся еще раньше, проколол
грузовику все шины, поймал собаку за шиворот, подождал пока проедут
"Жигули", остановил велосипедиста, попросил закурить... Слышит, снова шум:
автобус сходу врезался в бензовоз, тот разорвался вдребезги - ни
бензовоза, ни автобуса, ни "Жигулей", ни двух ближайших домов, как не
бывало. В живых только и остались: велосипедист, собака да сам добрый
человек. Ну, еще и водитель грузовика - он в это время за углом шины
менял.
Снова перенесся добрый человек в прошлое, проколол шины грузовику,
побил стекла автобусу, а водителя цистерны с бензином напоил в стельку и
спать уложил, потом поймал собаку за шиворот, подождал пока проедут
"Жигули", отпустил, окликнул велосипедиста, попросил закурить...
Огляделся добрый человек - вроде все спокойно. Обрадовался он и пошел
довольный домой, лег в постель и заснул счастливым сном.
А на утро он узнал, что в "Жигулях" тех ехал крупный террорист и
спешил в ближайший аэропорт, чтобы угнать самолет в Турцию. Благодаря
доброму человеку он успел вовремя, самолет угнал, как и собирался, да
только не долетел, а утопил его в Черном море - вместе с экипажем и всеми
пассажирами.
Плюнул тогда добрый человек и сломал свою машину времени...
И правильно сделал, потому что в том самолете летел крупный чиновник
из какой-то южной страны, который обдумывал план, как бы ему развязать
Третью мировую войну...
СКАЗКА ПРО ИЗВЕСТНОГО БЕЛЛЕТРИСТА И ЕГО САМОЗАБВЕННОГО ПОКЛОННИКА
Посвящается моему другу Алексею Щипкову
Один известный беллетрист, был очень популярен в народе. Он писал
много и с каждой книгой становился все известнее и известнее.
Его популярности не было границ. Его читали все и всем он нравился.
Его книги не лежали на прилавках магазинов, их можно было купить
только с рук за очень большие деньги. Одно за другим появлялись его
произведения в журналах и газетах.
Его любили и взрослые, и дети. Но больше всех его любил один человек,
который, по праву считал себя самым большим и самозабвенным поклонником
этого беллетриста. Его любовь не знала границ, потому что никого в мире он
не любил так сильно. Больше всего на свете мечтал этот человек собрать
все-все-все, что вышло из под пера своего любимого автора; все его романы
и повести и даже все его самые маленькие рассказики. Ох и тяжко же ему
пришлось. Он выписывал горы журналов, аккуратно собирал и подшивал их в
папочки, постоянно толкался на книжных рынках - словом мучился невыносимо.
И наконец-то был вознагражден...
Одна к одной на трех его полках встали в ряд все книги любимого
беллетриста, в пять толстых папок легли все газеты и журналы. Это был
самый счастливый день в жизни поклонника, и был он на седьмом небе.
Однако не долго длилось его блаженство - на следующий же день в
какой-то газетке вышел совсем новый рассказ известного беллетриста. Наш
поклонник тут же бросился на поиски. В первом газетном киоске он ничего не
нашел, побежал во второй, потом в третий... Проносился он так целую
неделю, а как только нашел искомую газету, вдруг узнал, что в каком-то
журнале уже вышла новая повесть известного беллетриста. Только всерьез
задумался наш поклонник, где бы ему взять этот журнал, как вдруг узнал,
что вышла еще целая книга любимого беллетриста, и готовится еще одна...
Затосковал наш поклонник от безысходности, а потом не долго думая
подкараулил в темном проходе любимого автора и пристукнул его чем-то
тяжелым.
И только тогда вполне успокоился, потому что в конце концов стал
счастливейшим обладателем долгожданной полной коллекции.
Главное - полной!
СКАЗКА О СТРАННОМ ЧЕЛОВЕКЕ И ОБРАТНОЙ СТОРОНЕ ЛУНЫ
Посвящается мне, потому что больше некому
Один странный человек влюбился в обратную сторону луны. В ту самую,
которую никто не видел. А странный человек увидел ее во сне и влюбился. И
больше никого знать не хотел.
Объясняли ему умные люди, что ничего хорошего на этой обратной
стороне луны нет, что ничем она от видимой не отличается - ни в какую!
Люблю - и все тут!
Тогда нашелся еще один умный человек и сказал: "Пойди в Звездный
городок и скажи: "Отвезите меня на обратную сторону луны и там оставьте".
Обрадовался странный человек доброму совету, решил так и сделать, но вдруг
испугался. Он подумал: "А что, если в Звездном городке меня не поймут? Или
хуже того - поймут, но неправильно?.. Подумают что-нибудь нехорошее...
Нет, нельзя идти в Звездный городок без благородного повода!" Нужно
сказать, что странному человеку - что бы он ни делал - всегда нужен был
благородный повод. Такой уж странный был этот человек. И ничего уж тут не
попишешь.
Решил тогда странный человек набраться терпения и ждать. Чего не
сделаешь ради любви!
Но пока странный человек ждал благородного повода, вся жизнь прошла
мимо и не заметила странного человека.
Шли годы, умирали умные люди, рушились целые города... Только
странный человек терпеливо сидел и ждал благородного повода, так и не
замеченный жизнью. И вот настал тот час, когда луна разрушилась на мелкие
кусочки, и не стало ни этой, ни обратной стороны...
Какое-то время странный человек болтался в пустоте, а потом ему стало
скучно, он понял, что ждать больше нечего и он создал мир по своему образу
и подобию, населил его людьми, зверями и птицами. С тех пор его считают
Богом.
Вот только своей возлюбленной он так и не увидел, потому что
благородного повода так и не было.
ПОСЛЕДНЯЯ СКАЗКА ПРО ЛИШНЕГО ЧЕЛОВЕКА
Не посвящается никому
Однажды лишний человек лег спать, а когда проснулся, почувствовал,
будто ему чего-то не хватает. Ощущение какой-то странной недостаточности
преследовало его весь день, но он не придавал этому большого внимания - он
привык к тому, что ему постоянно чего-то не хватает и давно смирился с
этим...
И только к ночи он вдруг понял, что не хватает его самого. Потому что
прошлой ночью он умер...
Андрей ЩЕРБАК-ЖУКОВ
Я РИСУЮ...
стихотворение в прозе
Чтобы забыть о жаре,
Нарисую-ка я, пожалуй,
Хоть снег на Фудзи.
Кисоку
Я рисую давно, хотя никогда не учился этому специально. Просто люблю
в свободное время разбросать по клочку бумаги штрихи и линии, выстроить из
них какое-нибудь странное, диковинное существо и только потом осмыслить
его двумерное существование. Неожиданно и приятно рисовать, не задумываясь
заранее о том, что возникнет на листе. Самому интересно. Карандаш, как
бесшабашный прохожий в большом и незнакомом городе, совершает движения
туда, куда хочется прямо сейчас, в этот самый миг. Я сам люблю так гулять
по Москве - вычерчивать неповторимые кривые на асфальте бульваров, улиц и
переулков. Свобода...
Неплохо получаются у меня пейзажи с натуры. Люблю природу. Иногда
удается почувствовать, чем живет она, слиться с ней - войти в нее и
впустить ее в себя. Это жизнь, это всегда радость.
Натюрморт интересен по-своему. Мертвая природа. Долгое путешествие в
лабиринте неживых, холодных предметов. Плутание, поиск чего-то теплого,
светлого и - наконец - выход!
Словом, рисую я в свое удовольствие. В живописи я дилетант и вполне
удовлетворен этим. Вот только одно кажется мне обидным - никак не выходят
у меня портреты. Изображать кого-то по памяти не удается вообще, как будто
черты лица не живут отдельно от человека. А если пытаюсь рисовать с
натуры, получается что-то и вовсе странное, ни на кого не похожее...
Я рисую дядю Гришу. Он только из рейса - пыль и масло на его сапогах.
Прямо из коридора, не разуваясь, будто забыв, он уверенно и твердо
прошел на кухню - его любимое место. Пригласил и меня следом. Я сел на
стул у окна, спиной к оранжевому заходящему солнцу. Дядя Гриша хлебнул
воды из-под крана, отер рукавом сигаретно-рыжие усы и сел на табурет,
старый и ободранный. На стене рядом нарисовался контур его тени. Крупная
капля сорвалась из медного крана, булькнула в раковину. Солнечные лучи
начертили на дверях и стенах волнистые линии.
- Заходи, сосед. Расскажи что-нибудь интересненькое - ты на это
мастак, - сказал мне дядя Гриша и, слегка прикрыв веки, уперся плечом в
стену.
Я начинаю рассказывать одну из тех историй, что в большом количестве
храню в своей памяти. Мои слова весело льются, дядя Гриша молчит, а я
незаметно достаю блокнот, карандаш и пытаюсь рисовать.
Я рисую дядю Гришу большими, грубыми, шероховатыми штрихами. Линии
ломаные, неровные. Это потому что лицо у него такое - скуластое, совсем не
городское. Весь он такой, как будто прямо в степи из земли вырос, хоть
уже, наверное, лет тридцать живет в городе, водит рефрижератор...
Мой собственный голос как-то странно действует на меня. Наверное я не
могу, как Цезарь, - два дела сразу... Слова звучат глуше и как бы со
стороны, будто уже говорю не я, а кто-то другой, а я отвлекаюсь и упускаю
линию разговора. Какие-то картины мелькают у меня перед глазами - неясно,
еле видно, как будто сквозь кальку. Я не успеваю ничего заметить, но,
кажется, продолжаю что-то рисовать. Рука сама ведет карандаш, или карандаш
ведет руку, а я даже не вижу листа...
Ну вот, в глазах снова посветлело - все прошло. Я смотрю в свой
блокнот, но там нет даже лица. То, что задумывалось мной как усы,
неожиданно вытянулось в длинные, ровные ряды аккуратных грядок. Глаза
потеряли округлость и превратились в окна с отразившимися в них облаками и
солнцем, а морщинки вокруг них - в небольшие, скромные ставни. Брови и
морщины лба стали крепким, но чуть-чуть грубым скатом крыши, потемневшим
от ветров и дождей. А волосы неожиданно пегим клочком ковыльной степи -
каких уж наверное нет давно - разнеслись вдаль, где на круглом горизонте
показалась речка.
В целом - славная картина, достойная реалиста-деревенщика. Того и
гляди, из домика выйдет морщинистая старушка в темном платочке или
мордатый голиаф-механизатор. Вот только непонятно, к чему вдруг я
нарисовал все это, ведь не видал такого сроду, да и придумать не мог.
Вырос я в городе, летом отдыхать ездил только на море - что такое деревня,
знаю исключительно по кинофильмам. Странно...
Дядя Гриша внимательно смотрит на лист. Что-то неуловимое меняется в
его лице, мелькают искры мгновенных воспоминаний.
- Ой, да это же Светлановка! Ну, точь-в-точь... Такой я ее и
запомнил. А ты разве бывал там? Эх-хе-хей, а сколько лет я там не был...
Как ты ее только нарисовал? И дом мой... бывший...
- А хотите, я вам подарю, - я вырываю лист из блокнота, протягиваю.
- Спасибо тебе. Родина все же...
Я рисую Зинаиду Петровну. Тетю Зину.
Она сидит на лавочке, у подъезда, и разговаривает с соседками. Их
пятеро - кто-то следит за гуляющим внуком, кто-то вяжет шерстяной носок,
кто-то просто отдыхает после трудового дня и рад возможности расслабить
взгляд и не смотреть никуда.
Они беседуют. Я затрудняюсь сказать, о чем. Даже если бы мне было
слышно. Потому что их разговор ни о чем. Вроде бы обо всем - о детях, о
зятьях, о молодежи, о талонах, о цене на картошку, о телевидении, о том,
что все плохо, но кое-то все-таки хорошо, иногда даже о летающих тарелках
- а в общем, ни о чем. Вечером, на лавочке, с соседями каждому человеку -
независимо от пола и возраста - хочется поговорить ни о чем. Это для
отдыха. После трудового дня.
Я рисую тетю Зину, потому что она ближе всего, и ее никто не
заслоняет. Она сидит ко мне полупрофилем и на меня не обращает никакого
внимания. Это хорошо.
Я прижимаю блокнот к пыльному, шершавому стволу дерева, скрывающего
меня, и начинаю рисовать.
В лабиринте грязной коры бегают муравьи. Сверху на меня сыплется
мелкий птичий шум, иногда разрезаемый гордым и резким криком грача. На
другом конце двора слышится лай и детский смех. Эхо теннисным мячиком
скачет между домами в прохладном вечернем воздухе.
Тетя Зина - полная, дородная женщина предпенсионного возраста. У нее
толстые, красные щеки и три подбородка, маленький, чуть конопатый нос,
выцветшие, когда-то давно голубые, глаза, а под ними - отечные мешки и
морщины. Крашеные, каштановые волосы собраны в пучок.
Легко касаясь листа карандашом, я рисую округлые формы. Так, как
будто леплю снеговика...
Сумерки решительно уплотняются - и вот я уже почти ничего не вижу. Я
выхожу из-за дерева и приближаюсь к скамейке, но все равно ничего не
разобрать. У меня перед глазами только белые пятна и черные тени, и весь
объем двора будто засыпан серым.
Но вот кто-то зажигает лампочку над дверью подъезда, и тетя Зина меня
замечает.
- Летаев, ты что там чертишь? Меня что ль рисуешь? Ну-ка, покажи
сюда. А-а-а... Это что - шкаф, да? Понятно... Во! Как раз такую стенку я
хочу. Помните, я вам говорила, - это она уже соседкам. - Точно-точно.
Правда красивая? По-моему, очень изящная...
Мой рисунок ходит по рукам.
- Дай-ка его мне, - просит тетя Зина, - я мужу покажу. Может купит
где-нибудь. А ты себе еще нарисуешь.
- Пожалуйста...
И только когда листок уже готов скрыться в кармане халата тети Зины,
я замечаю на нем нарисованный шкаф, тумбочку, столик - в общем, какой-то
мебельный гарнитур, видимо импортный. Линии прямые, вытянутые...
Я рисую друга. Мы знакомы уже много лет. Пожалуй, тут уж трудно в
чем-нибудь ошибиться. Я знаю каждую черту не только лица его, но, кажется,
даже души. Мы знакомы с восьмого класса... Хотя, нет - в восьмом мы уже
стали лучшими друзьями. А познакомились намного раньше - в пятом,
кажется...
Он сидит на кушетке, скрестив ноги, как тибетский монах в позе
лотоса; его босые ступни торчат в разные стороны, и сам он улыбается.
Сколько знаю его, всегда он такой - светящийся изнутри; в сероватых глазах
- блеск, на губах - улыбка.
Он сидит посреди своей странной, на первый взгляд неудобной комнаты,
похожей скорее на маленький провинциальный музей. Так кажется не только
потому, что на стенах ее тесно висят плакаты и фотографии, а весь объем
заполнен необычными предметами и композициями: череп в темных очках и
американской кепке, над ним - собака-марионетка с галстуком и медалью,
вместо люстры - корабль... Эта комната похожа на музей еще и тем, что мой
друг почти не живет в ней - он учится в Москве, а сюда приезжает только
летом. И когда его нет, эта ко
...Закладка в соц.сетях
