Жанр: Электронное издание
Pelevins
...ву уродливого ребенка, набившего в
рот слишком много пищи;
губы бьыи морщинистыми и вздутыми, нос - плоским и темным,
а совершенно человеческие глаза глядели презрительно и лениво.
Выше пояса он напоминал огромного оплывшего завсегдатая
эдинбургских пабов, любителя пива, снявшего рубаху из-за жары.
На его почти безволосой груди выделялись мощные складки,
похожие на отвислые женские груди,- это сходство подчеркивали
крупные темные соски, но Дарвин знал, что на стальных мышцах
животного нет ни одной унции жира. Что-то женское было и в
длинных рыжеватых косичках, в которые сплетались длинные пряди
шерсти; росшие на боках мощного тела, в широких крепких бедрах
и сильно выступающем вперед животе.
Орангутан оторвал от пола руки и слегка стукнул обоими
кулаками в пол. Дарвин в ответ топнул ногой, еще раз свистнул и
двинулся навстречу. Их глаза встретились, и Дарвин
почувствовал, что обезьяна отлично все понимает. Он не знал, в
каких образах ее примитивное восприятие отражает суть
происходящего, но ощущал, что, как и он сам, она готова к
последней схватке, к яростной и беспощадной битве за
существование в этом жестоком мире. Дарвин понимал это по
признакам, абсолютно ясным для его натренированного глаза.
Короткая шея самца вздрагивала, и покрывавшие ее глубокие
складки то и дело растягивались - как всегда в момент высшего
возбуждения, орангутан раздувал свой горловой мешок. Иногда он
на секунду прикрывал веки, испускал тихий звук, похожий на
"о-о", и перебирал ногами - вес его тяжелого тела покоился на
упертых в пол руках. Медленно приближаясь к орангутангу, Дарвин
глядел именно на руки, и, когда они оторвались от пола, он
резко присел.
Огромная лапа пронеслась над его головой, но не поймала
ничего, кроме пустоты. Дарвин был уже совсем рядом. Он резко
выпрямился и, не дожидаясь, пока самец опять попытается
схватить его, с выдохом толкнул его в грудь. Орангутан на
секунду потерял равновесие, неловко взмахнул руками, и Дарвин
коротким и точным ударом обрушил кулак на его плоский темный
нос.
Орангутан грохнулся на пол, но сразу же вскочил.
- О-о, - промычал он.
Дарвин свистнул, и самец запрыгал вокруг него, избегая,
однако, подходить слишком близко. Перемещался он, опираясь на
пол руками и закидывая далеко вбок короткие волосатые ноги.
Дарвин с холодной улыбкой следил за ним, поворачиваясь вокруг
своей оси так, чтобы все время стоять к орангутангу лицом.
Орангутан остановился, оторвал лапы от пола и сильно ударил
себя по животу продолговатыми серыми кистями.
- О-о, - опять провыл он и развел руки в стороны.
Дарвин стремительно прыгнул ему на грудь, и они вместе
повалились на пол. Пальцы Дарвина сжали морщинистое горло
самца, а полусогнутые ноги цепко обхватили его выпирающий
живот. Орангутан попытался вывернуться и несколько раз сильно
дернулся под ним, но Дарвин удержался наверху и сжал пальцы еще
сильнее. Некоторое время лапы самца беспорядочно и несильно
хлопали его по бокам, а потом вдруг вцепились ему в бакенбарды
- видимо, обезьяна тоже хотела схватить его за горло, но Дарвин
предусмотрительно прижал подбородок к груди. Орангутан крепче
вцепился в бакенбарды и потянул их на себя, почти прижав лицо
Дарвина к своей морде.
Некоторое время человек и обезьяна лежали неподвижно, и
тишину нарушало только их быстрое хриплое дыхание.
"В сущности, - думал Дарвин, морщась от зловонного запаха
из звериной пасти, - природа едина. Это один огромный организм,
в котором разные существа и виды выполняют функции разных
органов или клеток. И то, что при поверхностном взгляде может
показаться непримиримой борьбой за жизнь, по сути не что иное,
как самообновление этого организма, процесс, подобный тому,
который происходит в любом живом существе, когда старые клетки
отмирают и как бы выталкиваются прочь новыми, возникающими на
их месте... Что такое отдельное бытие с точки зрения вида? Что
такое бытие вида с точки зрения всего живого? Мнимость..."
Два тела не шевелились, и одна пара глаз смотрела в
другую. Два существования встретились, сплелись в подобии
любовного объятья, и только одно из них могло победить, только
одно должно было продолжиться дальше, а второе, как менее
приспособленное и потому недостойное быть, должно было
погибнуть и стать пищей мириадов других существ, больших,
маленьких и совсем невидимых глазу, которым тоже предстояло
вступить в смертельную борьбу за каждую частицу мертвой плоти.
"Итак, - набираясь сил для последнего усилия, думал
Дарвин, - даже самая яростная борьба двух живых существ -
просто взаимодействие двух атомов бытия, своеобразная
химическая реакция. На самом деле мы едины, мы клетки одного
бессмертного существа, непрерывно пожирающего самого себя, имя
которому - Жизнь. Природа не различает индивидуу-у-у..."
Орангутан дернулся, выгнул спину, и два ненавидящих стона
слились в один протяжный, исполненный страдания и любви к жизни
рев. На несколько мгновений возникло как бы одно четырехрукое и
четырехногое тело - уже нельзя было сказать, где чье туловище и
конечности. Кисть вжалась в горло; пальцы рванули клок волос;
один содрогающийся торс вдавился в другой. Хрустнули ребра,
заскрипели зубы, и обнажились клыки. Запузырилась слюна,
заклокотал воздух в горле, и быстро застучали в пол пятки.
Каждая клетка одеревеневших в напряжении мышц вступила в
смертельный бой и стремилась отдать всю накопленную в ней силу,
словно ощущая, что такой возможности может не представиться
больше никогда. Поджались к паху могучие бедра, выпятился таз;
заелозили друг вдоль друга икры; волосатое колено вдавилось в
податливый живот; расширились ноздри, и вывалился наружу синий
пупырчатый язык.
Две противоположные воли некоторое время дрожали в
равновесии, но дело было уже решено - одна из них дрогнула,
поддалась, отступила и рассыпалась под натиском другой; прошло
несколько секунд, и два глаза из четырех, подернувшись дымкой
безразличия, стали медленно стекленеть.
Дарвин вновь осознал себя, помотал головой, разжал пальцы
на мохнатом горле и медленно поднялся на ноги. Все тело гудело;
болел сорванный ноготь на правой руке, ныло ушибленное колено,
но все это не шло ни в какое сравнение с чувством, которое
поднималось из глубины сердца и постепенно осознавалось
рассудком. Подрагивающей рукой Дарвин стряхнул с груди
прилипший мусор.
"Надо всегда видеть торжество бытия за оскаленной личиной
страдания и смерти, - подумал он. - В сущности, никакой смерти
нет, а есть только родовые схватки, сопровождающие рождение
обновленного и более совершенного мира. Вот тут Ламарк
безусловно прав".
Он огляделся по сторонам. Все составные части окружающего
хлама - ящики, мешки, валяющиеся на полу картофелины -
приобрели какое-то новое качество; каждый предмет был омыт
восторгом победы и целомудренно открывал теперь таившуюся в нем
красоту, словно дева, снимающая с лица покрывало перед
завоевавшим ее воином. Мир был прекрасен.
На негнущихся от недавнего напряжения ногах Дарвин
медленно вернулся к столу, на котором горела свеча, и сел на
лавку. Некоторое время ему в голову не приходило никаких новых
мыслей. Потом он поглядел на свой расцарапанный волосатый кулак
и вспомнил о Ламарке.
"Но все же, - подумал он, - дело вовсе не в осознанном
стремлении природы к совершенству. Мы видим, что происходит
отбор, и менее приспособленный уступает место тому, кто
приспособлен лучше. Поэтому один вид и вытесняет другой,
расселяясь в его ареале. Но возникает вопрос - что именно
определяет степень приспособленности? Сила?"
Он еще раз осмотрел свой кулак. На тыльной стороне кисти
была татуировка, изображавшая три схематичные короны и лежащую
между ними раскрытую книгу, на страницах которой синели крупные
слова "Ооггппик ШитшаНа теа". Между "Ооттш" и "Щиттаа" под
кожей быстро пульсировала синеватая жилка.
"Нет, - подумал Дарвин. - Если бы это была просто
физическая сила, тогда Землю населяли бы одни слоны и киты.
Безусловно, дело в другом. Но в чем? В чем? Иногда я бываю так
близко к разгадке..."
Обхватив руками могучий череп, он надолго ушел в раздумья.
Огонек свечи на столе чуть подрагивал, трещал воск, и пищали
невидимые мыши. Дарвин думал долго. Его величественная фигура
была совсем неподвижной и походила на памятник.
Наконец он пошевелился, встал, взял стоящую у стены палку
и четыре раза стукнул в потолок. Оттуда сразу же донеслось
четыре ответных удара, и Дарвин стукнул в потолок еще один раз.
Положив палку на место, он нагнулся к корзине, поднял плетеную
крышку и вынул оттуда два зеленых банана. Сунув их в карманы
широких черных штанов, он окончательно распустил стягивающую
жилет тесемку, стянул его через голову и кинул на стол рядом с
сюртуком.
Когда невидимый люк хлопнул и из прохода между ящиками
донесся скрип досок под мягкими, но тяжелыми шагами, Дарвин уже
был наготове. На этот раз никаких картофелин в него не полетело
- новый гость вел себя без всякой суеты. Он шел, не касаясь
руками пола, и двигался неторопливо и уверенно.
В пятне света появилась огромная горилла, равномерно
покрытая короткой черной шерстью, - только лицо и кисти были
голыми, и поэтому она напоминала одетого в темное трико
гиганта. Дарвин вдруг ощутил себя маленьким и слабым - хоть его
плечи были почти такой же ширины, он был на голову ниже. '
"Итак, - подумал он, сглатывая слюну и крепко упираясь
ногами в покачивающийся пол, - дело не в грубой силе. Но что же
тогда определяет выбор природы? Быть может, приспособленность к
условиям
существования? Умение лучше использовать возможности
среды?"
Он сделал шаг навстречу горилле. Ее небольшие глаза,
глубоко вдавленные в череп, смотрели из-под надбровных дуг
настороженно, но без страха, а нос походил на уродливый шрам;
только уши, одно из которых Дарвин увидел, когда горилла
повернула голову, чтобы посмотреть на труп своего
предшественника, были совсем человеческими.
Вид мертвого тела подействовал на гориллу возбуждающе. Она
тихо, совсем по-собачьи зарычала, обнажила огромные желтые
клыки и перевела взгляд на Дарвина. Нельзя было медлить ни
секунды.
Дарвин сделал два быстрых шага вперед, изо всех сил
оттолкнулся от пола и в прыжке схватился за свивающийся с
потолка канат. Подобно огромному маятнику, его тело качнулось
вперед, и, когда до испуганно отшатнувшейся гориллы осталось не
больше ярда, он молниеносно поджал ноги к животу и ударил ее
обоими каблуками прямо в широкую бесстрастную морду - в
последний момент обезьяна попыталась было заслониться, но не
успела.
Удар был страшен. Горилла отшатнулась, потеряла равновесие
и грузно повалилась на пол. Видимо, она была оглушена - после
падения она осталась неподвижно лежать. Дарвин мягко спрыгнул
на пол и шагнул к ней.
"Так что же такое приспособленность? - подумал он. - Что
определяет степень готовности существа к жизни в той или иной
среде? Способность выжить? Но тогда получается замкнутый круг.
Приспособленность определяет способность к выживанию, а
способность к выживанию определяет приспособленность. Нет. Я
потерял какое-то логическое звено..."
Он отвел ногу для удара, но в этот самый момент горилла
открыла глаза, оттолкнулась от пола передними лапами, и ее
челюсти сомкнулись на левом сапоге Дарвина. К счастью, тот
успел отдернуть ногу, и зубы животного впились в каблук,
перекусив толстую стальную подкову. Дарвин рванулся назад, и
его нога выскочила из сапога. Горилла одним прыжком оказалась
на ногах и, работая руками и челюстями, за несколько секунд
превратила оставшийся у нее сапог в бесформенный ком рваной
кожи. Отбросив его в сторону, она шагнула к ученому, зарычала,
протянула вперед лапы, и волнистая шерсть на ее голове встала
дыбом.
"Так, - подумал Дарвин, - а может быть, дело в том, что
законы природы, хотя и всеобщие, проявляются в
жизнедеятельности каждого вида с разной интенсивностью? То есть
происходит как бы взаимодействие разных паттернов, совокупность
которых и определяет результат естественного отбора!"
- Р-р-р-р! - закричал он.
Горилла отпрыгнула на шаг.
Дарвин выхватил из кармана банан, покрутил его перед
мордой гориллы и подкинул к потолку. Обезьяна задрала голову,
вскинула руки вверх, пытаясь поймать банан, но в этот момент
Дарвин с размаху ударил ее пяткой босой ноги в незащищенный
живот. Горилла всхлипнула и согнулась, и тут же мощный хук
справа швырнул ее обратно на пол - она упала на грудь, и
Дарвин, не теряя времени, повалился ей на спину и обхватил ее
горло рукой.
"Интеллект, - подумал он, смыкая стальной зажим сильнее и
сильнее, - или даже то, что предшествует интеллекту, - вот
фактор, который способен увеличить шансы менее приспособленного
в физическом отношении вида в борьбе за существование..."
Но борьба за существование еще только начиналась.
Оправившись от потрясения, вызванного падением на пол, горилла
зарычала и попыталась перевернуться на спину. Дарвин широко
раскинул ноги, чтобы увеличить площадь опоры, и удвоил усилия.
В горле у гориллы что-то забулькало, а потом она завела свою
огромную лапу назад - Дарвин увидел мелькнувшую у самого лица
морщинистую кисть со средними пальцами, соединенными кожистой
перепонкой, - и схватила его за косичку, в которую были
сплетены волосы на затылке. У Дарвина в глазах потемнело от
боли, и он ослабил свою хватку. Горилла сразу же
воспользовалась этим и сильным рывком перевалилась на бок.
Теперь Дарвину приходилось напрягать все свои силы, чтобы
удержать ее на месте - стоило ей еще чуть-чуть повернуться, и
он оказался бы совершенно беззащитным перед ее страшными
зубами.
Дарвин застонал и почувствовал, что теряет сознание. Перед
его глазами задрожала красноватая рябь, а потом он вдруг ясно,
как на раскрашенной гравюре, увидел стоящее; на высоком берегу
реки трехэтажное здание, заросшее плющом, почти до самой крыши,
- дом в Шрусбери, где -прошло его детство. Он увидел свою
комнату, полную коробок с коллекциями раковин и птичьих яиц, а
потом - самого себя, маленького, в узком, неудобном сюртучке
бредущего в час отлива по берегу моря, рассматривая вынесенных
волнами моллюсков и рыб. Потом он ясно увидел вдохновенное лицо
профессора Гранта, своего, первого учителя, говорящего :. о
личиночных .формах пиявок и мшанок, а затем замелькали другие
лица, виденные только на портретах, но странно живые" - дедушки
Эразма, умершего за семь лет до его рождения. Карла Линнея,
Жана-Батиста Ламар-ка, Джона Стивенса (и сразу же вспомнилась
подпись под рисунком редкого жука из его книги о британских
насекомых - "пойман Ч. Дарвином"). И все эти лица с надеждой
глядели на него, все они ждали, что он найдет в себе силы,
победит и продолжит начатое ими дело, все они", через тьму
годов и миль посылали ему свою помощь х поддержку.
"У меня нет права на смерть" - подумал Дарвин, - я еще не
знаю главного... Я не могу умереть сейчас".
Сверхчеловеческим усилием он напряг все мышцы своего
большого тела, подвернул под себя сжавшую горло обезьяны руку и
услышал тихий хруст шейных позвонков. Горилла сразу обмякла в
его мощном объятии, но некоторое время Дарвин не мог разжать
своего захвата и лежал на ней, восстанавливая дыхание.
"Да, - подумал он, - не только интеллект, но и воля. Воля
к жизни. Все это надо спокойно обдумать".
Встав, он медленно подошел к столу, накинул на плечи
сюртук и взял в руку подсвечник с догорающей свечой.
Кровоточила расцарапанная грудь, болела нога, ныла
перенапряженная шея - но Дарвин был счастлив. Истина стала
ближе еще на несколько шагов, и ее торжественный свет, еще не
яркий, но уже явственно видный, осенял его душу. Дарвин
перешагнул через мертвую гориллу, обошел непристойно
раскинувшего ноги орангутана и пошел к выходу.
Когда ведущий на палубу люк распахнулся, Дарвина ослепил
солнечный свет. Некоторое время он напряженно моргал, держась
за перила, а потом несколько почтительных рук пришли ему на
помощь и помогли подняться на палубу.
Дарвин прикрыл лицо ладонью. Когда глаза немного привыкли
к свету, он разлепил веки и увидел безбрежную ярко-синюю гладь
океана, над которой висели белые галочки птиц. Вдали, за
невысокой стеной борта, сквозь редкую сетку уходящих вверх
снастей виднелся зеленый берег какого-то неизвестного острова -
он то уходил чуть вниз, то поднимался вверх.
- Сэр Чарлз, вы в порядке? - раздался над ухом голос
капитана. .
- Не называйте меня "сэр", - пробормотал Дарвин. - Ради
Бога.
- Поверьте, - торжественно сказал капитан, - и для меня, и
для всей команды брига "Бигль" - огромная честь сопровождать
вас в этом путешествии.
Дарвин слабо махнул рукой. Как бы подтверждая слова
капитана, на носу грохнуло орудие, и над водой вытянулся
длинный клуб белого дыма. Дарвин поднял глаза. Вдоль борта
ровной шеренгой стояли матросы - здесь была почти вся команда.
Десятки глаз влюбленно смотрели на него, и, когда помощник
капитана, в парадном кителе стоявший перед строем, взмахнул
палашом, над палубой и морем понеслось раскатистое "ура".
- Я же просил, - сказал Дарвин. - Мне, право, неловко.
- Вы гордость Британии, - сказал капитан. - Каждый из этих
людей будет рассказывать о вас своим внукам.
Дарвин, смущенно и хмуро косясь на строй моряков, пошел по
палубе. Рядом, стараясь не отставать, шел капитан, а следом
спешил боцман в белых перчатках, держащий в руках ведерко с
замороженным шампанским. Влажный ветер, распахнувший полы
сюртука, приятно холодил- голую грудь Дарвина, и он чувствовал,
что к нему быстро возвращаются силы.
- О чем вы сейчас думаете? - спросил капитан.
- Я думаю... О Боже, да скажите им, чтобы перестали
вопить...
Капитан сделал знак рукой, и раскатистое "ура" стихло.
- Я думаю о своих исследованиях, - сухо сказал Дарвин.
- Сэр Чарлз, - сказал капитан, - поверьте, когда я
представляю себе те высоты и бездны, где странствует ваша
бесстрашная мысль, мне становится не, по себе. Я знаю, что ваши
идеи могут оказаться недоступными простому офицеру Ее
Величества, но все же я не считаю себя полным невеждой. В свое
время я тоже учился в Оксфорде...
Капитан быстрым движением задрал рукав сюртука и показал
Дарвину татуировку - три расплывшиеся синие короны и раскрытую
между ними книгу со знакомой надписью. Взгляд Дарвина подобрел.
- Я учился в Кембридже, - сказал он, - но "дело не в этом.
Я думаю о существовании. Существовать - это ведь так прекрасно,
не правда ли? Но только борьба способна сделать эту радость
ощутимой. Беспощадная, жестокая борьба за право вдыхать этот
воздух, смотреть на это море и этих чаек. Понимаете?
Он поднял глаза на капитана. Капитан вдумчиво кивал
головой, как человек, который еще не понимает смысла долетающих
до него слов, но старательно запоминает их, чтобы осознать их
значение позже, много раз в одиночестве повторив их про" себя.
Их взгляды встретились, Дарвин поднял руку, чтобы положить ее
собеседнику на плечо, и вдруг глаза капитана словно выцвели -
восхищенное внимание в них сменилось почти физически ощутимым
страхом. Дарвин грустно улыбнулся и опустил руку. В который уже
раз он ощутил стену, отделившую его от остальных людей,
суетливых обитателей повседневности, среди которых так тяжело
было жить, принадлежа вечности и истории.
Чтобы не смущать капитана, Дарвин перевел взгляд на
длинные ряды стоящих на корме клеток. Из них на него без
выражения глядели десятки огромных обезьян - некоторые
держались лапами за прутья, некоторые по-турецки сидели на
полу, иные вяло шевелились.
Сунув руку в карман, Дарвин нащупал что-то липко-мокрое и
вытащил раздавленный в кашу банан, к которому прилипло
несколько черно-рыжих шерстинок. Он швырнул банан за борт и
повернулся к капитану.
- Часа через два запускайте новых, - сказал он, - я думаю,
еще двух на сегодня хватит. А сейчас...
- Шампанского? - спросил справившийся с собой капитан.
- Благодарю, - сказал Дарвин, - благодарю, но мне надо
поработать. И если честно, у меня ужасно болит голова.
Виктор ПЕЛЕВИН
РЕКОНСТРУКТОР
Да, это верно: струи уходящей реки - они непрерывны, но они все не те
же, не прежние воды... Восемьдесят лет, прошедшие со дня окончания второй
мировой войны, сделали ее, как это бывает с любой из войн, чем-то
отстраненным: историческим эпизодом, архивной справкой, потенциальным
набором желтых фотографий, вываливающихся на пол при перестановке буфета,
детским криком "хальт", доносящимся в невыносимо жаркий июльский полдень
со двора, абрисом тяжелого танка, смутно угадываемым в косых боевых
контурах мусорного контейнера, набором белых полос на выжженном небе,
фонтанчиками пыли, несущимися за протекторами грузовика, набитого
трехтомниками Пушкина, четырехмерной пошлостью детского рисунка,
безымянной вспышкой салюта и, наконец, "гравюрой полустертой".
Настало время, если оно настало, когда ненужная правда прорывает
прогнившую ткань умолчаний и слухов, и ложится под наши безразличные
взгляды - как всегда, слишком поздно... "Лучше поздно, чем никогда" -
этому сомнительному императиву мы и обязаны появлением книги П. Стецюка
"Память огненных лет". Разумеется, "поздно" - это то же самое, что
"никогда". Но "никогда" - это далеко не то же самое, что "поздно". Короче
говоря, если читатель с помощью какого-нибудь похожего выверта убедит себя
взяться за рецензируемую книгу, ему обеспечено три часа скуки - возможно,
правда, несколько иного рода, чем ежедневный позор его жизни. Пять минут
ухмылок при разглядывании фотографий ("Мы-то живы!"), и полное забвение
всего прочитанного к началу очередного "Клуба кинопосвящений" или
радиосводки с Малабарского фронта. Читать эту книгу не стоит, как не стоит
вообще читать книг; эту книгу не стоит читать в особенности, потому что
мертвы герои, мертвы современники и, наконец, мертва тема...
Здесь впервые появляется нечто, способное вызвать интерес.
Приглядевшись, можно заметить, что эта тема мертва несколько интригующе.
Так мертвы, к примеру, члены экипажа космической станции "Звездочка",
сорок шестой год разлагающиеся в синем небе над нашими головами - их
распухшие тела можно видеть каждый вечер в заставке программы "Вечность".
Так мертв вампир, пытающийся пролезть безлунной ночью в слуховое окошко
Моссовета. Другими словами, в ее мертвости ощущается неведомое движение,
чья-то окаменелая воля - и это пугает.
Поэтому, несмотря на очевидную ненужность проделанной Стецюком
работы, несмотря на пошлость его концепций и невыносимый привкус
общепитовской похлебки, сваренной в одном из небольших украинских городов,
- привкус, который останется во рту даже у самого благожелательного
читателя, прочесть книгу все-таки стоит. За фактами, за всей этой правдой
иногда заметно что-то вроде тяжелых шагов, безжизненных перемещений и
эволюций истории, которая здесь - на периферии взгляда - предстает в своем
настоящем виде: бабы в платке, бессмысленно несущей плоское брюхо над
ровным вечерним полем, топчущей цветы и идущей никуда.
Давно известно, что нет никаких книг - есть только история их
написания. Получив доступ к наконец рассекреченным архивам, Стецюк кинулся
не к видеозаписям знаменитых икорных оргий в министерстве культуры; когда
дорвавшиеся исследователи, высунув языки, наблюдали танцы нагих
функционеров, он разбирал секретнейшие отчеты минского радиозавода.
Почему в 1928 году была засекречена, и не просто засекречена, а
получила литеру "А-прим" техническая документация на изготовление стальной
трубки длиной в метр и диаметром чуть меньше сантиметра? Почему после
изготовления этой трубки дирекция, рабочие и весь остальной персонал
завода были расстреляны, а сам завод взорван? Только идиот может задаться
сейчас такими вопросами. Но именно здесь Стецюк набрел на открытие,
приведшее к появлению его книги.
В минских бумагах была ссылка на архивные документы группы "У-17-Б".
В каталоге они не значились. В секретном каталоге тоже. Но Стецюку удалось
выяснить, что архив "У-17-Б" в 1951 году был вывезен в город Николаев и
уничтожен; те, кто занимался его ликвидацией, расстреляны; те, кто
расстреливал - тоже, и так - около восьмидесяти раз до некоего полковника
Савина, который лично убил двух предпоследних расстрельщиков в тамбуре
ленинградской электрички в мае 1960 года.
Стецюку повезло: ему удалось найти правнука полковника Савина,
живущего на одной из подмосковных маковых плантаций в древней даче,
помнящей еще первых космонавтов. Дальше - одно из тех совпадений, которые
бывают только в плохих романах и в жизни: на чердаке дачи был найден
дневник полковника Савина, частично разодранный на самокрутки во время
третъей гражданской, частично сгнивший, но давший импульс дальнейшим
поискам.
Среди интимных излияний полковника-особиста неожидан
...Поділитися у соцмережах
