Жанр: Электронное издание
Pelevins
...шой парк.
Первый Заместитель пошел по узкой дорожке впереди; Чжан двинулся за
ним, слушая, как спешащий сзади референт играет на маленькой флейте в
форме авторучки.
Светила луна. По пруду плавали удивительной красоты черные лебеди,
про которых Чжану сказали, что все они на самом деле заколдованные воины
КГБ. За тополями и ивами прятались десантники, переодетые морской пехотой.
В кустах залегла морская пехота, переодетая десантниками. А у самого входа
в дом несколько старушек с лавки мужскими голосами велели им остановиться
и лечь на землю, сложив руки на затылке.
Внутрь пустили только Первого Заместителя и Чжана. Они долго шли по
каким-то коридорам и лестницам, на которых играли веселые нарядные дети,
и, наконец, приблизились к высоким инкрустированным дверям, у которых на
часах стояли два космонавта с огнеметами.
Чжан был перепуган и подавлен. Первый Заместитель открыл тяжелую
дверь и сказал Чжану:
- Прошу.
Чжан услышал негромкую музыку и на цыпочках вошел внутрь. Он оказался
в просторной светлой комнате, окна которой были распахнуты в небо, а в
самом центре, за белым роялем [Редкий музыкальный инструмент, напоминающий
большие гусли. (Прим. перев.)], сидел Сын Хлеба, весь в хлебных колосьях и
золотых звездах. Сразу было видно, что это человек необыкновенный. Рядом с
ним стоял большой металлический шкаф, к которому он был присоединен
несколькими шлангами; в шкафу что-то тихонько булькало. Сын Хлеба глядел
на вошедших, но, казалось, не видел их; влетающий в окна ветер шевелил его
седые волосы.
На самом деле он, конечно, все видел - через минуту он убрал руки с
рояля, милостиво улыбнулся, а потом сказал:
- С целью укрепления...
Говорил он невнятно и как бы задыхаясь, и Чжан понял только, что
будет теперь очень важным чиновником. Потом состоялся обед. Так вкусно
Чжан никогда еще не ел. Вот только Сын Хлеба не положил себе в рот ни
кусочка. Вместо этого референты открыли в шкафу дверцу, бросили туда
несколько лопат икры и вылили бутылку пшеничного вина. Чжан никогда бы не
подумал, что такое бывает. После обеда они с Первым Заместителем
поблагодарили правителя СССР и вышли.
Его отвезли домой, а вечером состоялся торжественный концерт, где
Чжана усадили в самом первом ряду. Концерт был величественным зрелищем.
Все номера удивляли количеством участников и слаженностью их действий.
Особенно Чжану понравился детский патриотический танец "Мой тяжелый
пулемет" и "Песня о триединой задаче" в исполнении Государственного хора.
Вот только при исполнении этой песни на солиста навели зеленый прожектор и
лицо у него стало совсем трупным; но Чжан не знал всех местных обычаев.
Поэтому он и не стал ни о чем спрашивать своих референтов.
Утром, проезжая по городу, Чжан увидел из окна машины длинные толпы
народа. Референт объяснил, что все эти люди вышли проголосовать за Ивана
Семеновича Колбасного - то есть за него, Чжана. А в свежей газете Чжан
увидел свой портрет и биографию, где было сказано, что у него высшее
образование и раньше он находился на дипломатической работе.
Вот так, в восемнадцатом году правления под девизом "Эффективность и
качество", Чжан Седьмой стал важным чиновником в стране СССР.
Потянулась новая жизнь. Дел у Чжана не было никаких, никто ни о чем
его не спрашивал и ничего от него не хотел. Иногда только его призывали в
один из московских дворцов, где он молча сидел в президиуме во время
исполнения какой-нибудь песни или танца; сначала он очень смущался, что на
него глядит столько народа, а потом подсмотрел, как ведут себя другие, и
стал поступать так же - закрывать пол-лица ладонью и вдумчиво кивать в
самых неожиданных местах.
Появились у него лихие дружки - народные артисты, академики и
генеральные директоры, умелые в боевых искусствах. Сам Чжан стал
Победителем Социалистического Соревнования и Героем Социалистического
Труда. С утра они всей компанией напивались и шли в Большой театр
безобразничать с тамошними певичками и певцами - правда, если там гулял
кто-нибудь более важный, чем Чжан, им приходилось поворачивать. Тогда они
вваливались в какой-нибудь ресторан, и если простой народ или даже
служилые люди видели на дверях табличку "Спецобслуживание", они сразу
понимали, что там веселится Чжан со своей компанией, и обходили это место
стороной.
Еще Чжан любил выезжать в ботанический сад любоваться цветами; тогда,
чтобы не мешали простолюдины, сад оцепляли телохранители Чжана.
Трудящиеся очень уважали и боялись Чжана; они присылали ему тысячи
писем, жалуясь на несправедливость и прося помочь в самых разных делах.
Чжан иногда выдергивал из стопки какое-нибудь письмо наугад и помогал -
из-за этого о нем шла добрая слава.
Что больше всего нравилось Чжану, так это не бесплатная кормежка и
выпивка, не все его особняки и любовницы, а здешний народ, трудящиеся. Они
были работящие и скромные, с пониманием, - Чжан мог, например, давить их,
сколько хотел, колесами своего огромного черного лимузина, и все, кому
случалось быть при этом на улице, отворачивались, зная, что это не их
дело, а для них главное - не опоздать на работу. А уж беззаветные были -
прямо как муравьи. Чжан даже написал в главную газету статью: "С этим
народом можно делать что угодно", и ее напечатали, чуть изменив заголовок:
"С таким народом можно творить великие дела". Примерно это Чжан и хотел
сказать.
Сын Хлеба очень любил Чжана. Часто вызывал его к себе и что-то
бубнил, только Чжан не понимал ни слова. В шкафу что-то булькало и урчало,
и Сын Хлеба с каждым днем выглядел все хуже. Чжану было очень его жаль, но
помочь ему он никак не мог.
Однажды, когда Чжан отдыхал в своем подмосковном поместье, пришла
весть о смерти Сына Хлеба. Чжан перепугался и подумал, что его теперь
непременно схватят. Он хотел уже было удавиться, но слуги уговорили его
повременить. И правда, ничего страшного не случилось - наоборот, ему дали
еще одну должность: теперь он возглавил всю рыбную ловлю в стране.
Нескольких друзей Чжана арестовали, и установилось новое правление, под
девизом "Обновление истоков". В эти дни Чжан так перенервничал, что
начисто забыл, откуда он родом, и сам стал верить, что находился раньше на
дипломатической работе, а не пьянствовал дни и ночи напролет в маленькой
глухой деревушке.
В восьмом году правления под девизом "Письма Трудящихся" Чжан стал
наместником Москвы. А в третьем году правления под девизом "Сияние истины"
он женился, взяв за себя красавицу-дочь несметно богатого академика: была
она изящной, как куколка, прочла много книг и знала танцы и музыку. Вскоре
она родила ему двух сыновей.
Шли годы, правитель сменял правителя, а Чжан все набирал силу.
Постепенно вокруг него сплотилось много преданных чиновников и военных, и
они стали тихонько поговаривать, что Чжану пора взять власть в свои руки.
И вот однажды утром свершилось.
Теперь Чжан узнал тайну белого рояля. Главной обязанностью Сына Хлеба
было сидеть за ним и наигрывать какую-нибудь несложную мелодию. Считалось,
что при этом он задает исходную гармонию, в соответствии с которой
строится все остальное управление страной. Правители, понял Чжан,
различались между собой тем, какие мелодии они знали. Сам он хорошо помнил
только "Собачий вальс" и большей частью наигрывал именно его. Однажды он
попробовал сыграть "Лунную сонату", но несколько раз ошибся, и на
следующий день на Крайнем севере началось восстание племен, а на юге
произошло землетрясение, при котором, слава Богу, никто не погиб. Зато с
восстанием пришлось повозиться: мятежники под черными энаменами с желтым
кругом посередине пять дней сражались с ударной десантной дивизией "Братья
Карамазовы", пока не были перебиты все до одного.
С тех пор Чжан не рисковал и играл только "Собачий вальс" - зато его
он мог исполнять как угодно: с закрытыми глазами, спиной к роялю и даже
лежа на нем животом. В секретном ящике под роялем он нашел сборник
мелодий, составленный правителями древности. По вечерам он часто листал
его. Он узнал, например, что в тот самый день, когда правитель Хрущев
исполнял мелодию "Полет шмеля", над страной был сбит вражий самолет. Ноты
многих мелодий были замазаны черной краской, и уже нельзя было узнать, что
играли правители тех лет.
Теперь Чжан стал самым могущественным человеком в стране. Девизом
своего правления он выбрал слова: "Великое умиротворение". Жена Чжана
строила новые дворцы, сыновья росли, народ процветал - но сам Чжан часто
бывал печален. Хоть и не существовало удовольствия, которого он бы не
испытал, - но и многие заботы подтачивали его сердце. Он стал седеть и все
хуже слышал левым ухом.
По вечерам Чжан переодевался интеллигентом и бродил по городу,
слушая, что говорит народ. Во время своих прогулок стал он замечать, что
как он ни плутай, все равно выходит на одни и те же улицы. У них были
какие-то странные названия: "Малая Бронная", "Большая Бронная" - эти,
например, были в центре, а самая отдаленная улица, на которую однажды
забрел Чжан, называлась "Шарикоподшипниковская".
Где-то дальше, говорили, был Пулеметный бульвар, а еще дальше -
первый и второй Гусеничные проезды. Но там Чжан никогда не бывал.
Переодевшись, он или пил в ресторанах у Пушкинской площади, или заезжал на
улицу Радио к своей любовнице и вез ее в тайные продовольственные лавки на
Трупной площади. (Так она на самом деле называлась, но чтобы не пугать
трудящихся, на всех вывесках вместо буквы "п" была буква "б".) Любовница -
а это была молоденькая балерина - радовалась при этом, как девочка, и у
Чжана становилось полегче на душе, а через минуту они уже оказывались на
Большой Бронной.
И вот с некоторых пор такая странная замкнутость окружающего мира
стала настораживать Чжана. Нет, были, конечно, и другие улицы, и вроде бы
даже другие города и провинции - но Чжан, как давний член высшего
руководства, отлично знал, что они существуют в основном в пустых
промежутках между теми улицами, на которые он все время выходил во время
своих прогулок, и как бы для отвода глаз.
А Чжан, хоть и правил страной уже одиннадцать лет, все-таки был
человек честный, и очень ему странно было произносить речи про какие-то
поля и просторы, когда он помнил, что и большинства улиц в Москве, можно
считать, на самом деле нету.
Однажды днем он собрал руководство и сказал:
- Товарищи! Ведь мы все знаем, что у нас в Москве только несколько
улиц настоящих, а остальных почти не существует. А уж дальше, за Окружной
дорогой, вообще непонятно что начинается. Зачем же тогда...
Не успел он договорить, как все вокруг закричали, вскочили с мест и
сразу проголосовали за то, чтобы снять Чжана со всех постов. А как только
это сделали, новый Сын Хлеба влез на стол и закричал:
- А ну, завязать ему рот и...
- Позвольте хоть проститься с женой и детьми! - взмолился Чжан.
Но его словно никто не слышал - связали по рукам и ногам, заткнули
рот и бросили в машину.
Дальше все было как обычно - отвезли его в Китайский проезд,
остановились прямо посреди дороги, открыли люк в асфальте и кинули туда
вниз головой.
Чжан обо что-то ударился затылком и потерял сознание.
А когда открыл глаза - увидел, что лежит в своем амбаре на полу. Тут
из-за стены дважды донесся далекий звук гонга, и женский голос сказал:
- Пекинское время - девять часов.
Чжан провел рукой по лбу, вскочил и, шатаясь, выбежал на улицу. А тут
из-за угла как раз выехал на ослике Медный Энгельс. Чжан сдуру побежал, и
Медный Энгельс со звонким цоканьем поскакал за ним мимо молчащих домов с
опущенными ставнями и запертыми воротами; на деревенской площади он настиг
Чжана, обвинил его в чжунгофобии и послал на сортировку грибов моэр.
Вернувшись через три года домой, Чжан первым делом пошел осматривать
амбар. С одной стороны его стена упиралась в забор, за которым была
огромная куча мусора, копившегося на этом месте, сколько Чжан себя помнил.
По ней ползали большие рыжие муравьи.
Чжан взял лопату и стал копать. Несколько раз воткнул ее в кучу - и
она ударила о железо. Оказалось, что под мусором - японский танк,
оставшийся со времен войны. Стоял он в таком месте, что с одной стороны
был заслонен амбаром, а с другой - забором, и был скрыт от взглядов, так
что Чжан мог спокойно раскапывать его, не боясь, что кто-то это увидит,
тем более что все лежали по домам пьяные.
Когда Чжан открыл люк, ему в лицо пахнуло кислым запахом. Оказалось,
что там большой муравейник. Еще в башне были останки танкиста.
Приглядевшись, Чжан стал кое-что узнавать. Возле казенника пушки на
позеленевшей цепочке висела маленькая бронзовая фигурка-брелок. Рядом, под
смотровой щелью, была лужица - туда во время дождей капала протекающая
вода. Чжан узнал Пушкинскую площадь, памятник и фонтан. Мятая банка от
американских консервов была рестораном "Мак-Дональдс", а пробка от
"Кока-Колы" - той самой рекламой, на которую Чжан подолгу, бывало, глядел,
сжимая кулаки, из окна своего лимузина. Все это не так давно выбросили
здесь проезжавшие через деревню американские туристы.
Мертвый танкист почему-то был не в шлеме, а в съехавшей на ухо
пилотке - так вот, кокарда на этой пилотке очень напоминала купол
кинотеатра "Мир". А на остатках щек у трупа были длинные бакенбарды, по
которым ползало много муравьев с личинками, - только глянув на них, Чжан
узнал два бульвара, сходившихся у Трупной площади. Узнал он и многие
улицы: Большая Бронная - это была лобовая броня, а Малая Бронная -
бортовая.
Из танка торчала ржавая антенна - Чжан догадался, что это
Останкинская телебашня. Само Останкино было трупом стрелка-радиста. А
водитель, видимо, спасся.
Взяв длинную палку, Чжан поковырял в муравейной куче и отыскал матку
- там, где в Москве проходила Мантулинская улица и куда никогда никого не
пускали. Отыскал Чжан и Жуковку, где были самые важные дачи - это была
большая жучья нора, в которой копошились толстые муравьи длиной в три цуня
каждый. А окружная дорога - это был круг, на котором вращалась башня.
Чжан подумал, вспомнил, как его вязали и бросали головой вниз в
колодец, и в нем проснулась не то злоба, не то обида - в общем, развел он
хлорку в двух ведрах да и вылил ее в люк.
Потом он захлопнул люк и забросал танк землей и мусором, как было. И
скоро совсем позабыл обо всей этой истории. У крестьянина ведь какая
жизнь? Известно.
Чтобы его не обвинили в том, будто он оруженосец японского
милитаризма, Чжан никогда никому не рассказывал, что у него возле дома
японский танк.
Мне же эту историю он поведал через много лет, в поезде, где мы
случайно встретились - она показалась мне правдивой, и я решил ее
записать.
Пусть все это послужит уроком для тех, кто хочет вознестись к власти;
ведь если вся наша вселенная находится в чайнике Люй ДунБиня - что же
такое тогда страна, где побывал Чжан! Провел там лишь миг, а показалось -
прошла жизнь. Прошел путь от пленника до правителя - а оказалось, переполз
из одной норки в другую. Чудеса, да и только. Недаром товарищ Ли Чжао из
Хуачжоусского крайкома партии сказал:
"Знатность, богатство и высокий чин, могущество и власть, способные
сокрушить государство, в глазах мудрого мужа немногим отличны от
муравьиной кучи".
По-моему, это так же верно, как то, что Китай на севере доходит до
Ледовитого океана, а на западе - до Франкобритании.
Со Лу-Тан
Виктор Пелевин.
Тайм-аут, или Вечерняя Москва
й Copyright Виктор Пелевин
WWW: http://www.pelevin.ru
Origin: http://pelevin.nov.ru/
После банальной кончины (взорвали козлы в собственном поршаке) Вован
Каширский, наконец, очнулся. Он находился в странном тускло-сером пространстве,
а под ногами была ровная плита из тёмного камня, уходящая во все стороны,
насколько хватало зрения. Сквозь туман светили далёкие и тусклые разноцветные
огни, похожие на лампочки гирлянд Нового Арбата, но Вован не успел к ним
приглядеться: вдалеке послышался тяжёлый удар по камню, потом ещё один и он
содрогнулся от ужаса. «Янлаван идёт», — понял он.
Янлаван был огромен, как многоэтажный дом, и шёл странно, поворачиваясь
при каждом шаге вокруг оси, но такого момента, когда бы он повернулся к Вовану
спиной, не было, потому что у Янлавана не было спины, а вместо неё были вторая
грудь и второе лицо.
Если первое его лицо было бешено беспощадным (Вован сразу вспомнил про
одну гнилую разборку в Долгопрудном, на которую ну совсем не надо было ходить),
то другое лицо было на редкость снисходительным и добрым, и, видя его, Вовчик
уже ни о чём не вспоминал, а хотел просто бежать к Янлавану и, захлёбываясь в
слезах, жаловаться на жизнь и, в особенности, на смерть. Но шёл Янлаван быстро и
поскольку в один момент Вовану хотелось кинуться от него прочь, а в другой,
наоборот, изо всех сил побежать к нему, в результате он остался на месте и очень
скоро Янлаван навис над ним, как Пизанская башня.
«А вот сейчас будет суд», — подумал Вован с оглушительной ясностью. Но суд
оказался простой и не страшной процедурой, Вован, на самом деле, даже не успел
всерьез испугаться или хотя бы зажмуриться. В руках у Янлавана появился странный
предмет, похожий на гигантскую мухобойку. Описав широкую дугу, она взлетела
вверх и яростно страшное лицо, которое было в тот момент повёрнуто к Вовану,
открыло рот и громовым голосом произнесло приговор: — Калдурас.
Правда, это произошло не совсем так. На самом деле гневное лицо произнесло
«кал», но Янлаван повернулся на пятке, и доброе лицо произнесло «дурас».
Получилось странное слово «калдурас». Но Вован не успел ничего осмыслить, потому
что с небес упала гигантская мухобойка и ударила его обухом, как хоккейная
клюшка по шайбе.
Вован упал на какой-то заброшенной улице возле старой футбольной площадки.
Был бы он жив, то от такого удара немедленно отдал бы кому-нибудь душу. Но
поскольку он был мёртв, ничего не произошло, только было очень больно. Его сразу
окружили не то карлики, не то дети, схватили за руки, куда-то потащили. По
дороге они покатывались от счастливого смеха и приговаривали низкими треснувшими
голосами:
— Лучше колымить в Гондурасе, чем гондурасить на Колыме, лучше колымить в
Гондурасе, чем гондурасить на Колыме.
Свита подтащила Вована к двери, над которой висела табличка «ЗАО РАЙ»
(Вован принял это как должное, недаром ведь он носил тяжёлую цепь с гимнастом) и
втолкнула внутрь. Дверь за ним закрылась, это его тоже не удивило, акционерное
общество ведь было закрытого типа, и Вован оказался в маленькой комнатке. В ней
стояла большая бронзовая сковородка, при одном взгляде на которую становилось
ясно, что вещь эта невероятно древняя. На стене над ней висел такой же древний
бронзовый термометр непонятного принципа, у него внутри зеленела какая-то
спираль, на циферблате, к которому подходила грубая стрелка, была только одна
отметина. На другой стене висела инструкция под названием «К сведению
акционера». То, что Вован прочёл в этой инструкции, наполнило его глубоким
унынием. Как выяснилось, содержанием его новой работы было охлаждать эту
бронзовую сковородку таким образом, чтобы стрелка ни в коем случае не
зашкаливала за отметку на циферблате. Но, что было самым жутким, охлаждать её
надо было исключительно обнажёнными ягодицами, причиной чего была некоторая
древняя тайна, о которой инструкция говорила уклончиво, а в случае нежелания
Вована работать инструкция просто и без околичности обещала такое, что Вован
понял — работать он будет. Вован посмотрел на сковородку и вздрогнул: она уже
светилась явственным тёмно-багровым цветом, а стрелка успела чуть подняться по
циферблату. Вован стал быстро читать инструкцию дальше. В случае если стрелка
поднимется выше отметки, гарантировалось такое, что он стал быстро и нервно
расстёгивать штаны.
Прошло около месяца и Вован освоился на новом месте. Не таким уж оно было
и страшным. На сковороде не надо было сидеть всё время, она охлаждалась довольно
быстро, правда, по мучительности процедуру охлаждения ни с чем нельзя было
сравнить. Но зато, когда стрелка опускалась в самый низ циферблата, можно было
отдыхать довольно долго, несколько часов, пока она опять поднимется к отметке.
Эти несколько часов инструкция называла «тайм-аут».
А в конце месяца случилась неожиданная радость. Чёрт из службы
безопасности принёс Вовану первую зарплату. Это была огромная картонная коробка
с надписью «рангхиров», полная запаянных в пластик гринов. Столько бабок вместе
Вован видел только раз в жизни, после одной гнилой разборки в Долгопрудном, да и
то ему ничего из них не досталось.
Довольно скоро у Вована установился новый распорядок: с воплями дожав
стрелку до самой нижней отметки, он хватал свою коробку с деньгами, выскакивал
на улицу, и, считая про себя секунды, мчался к одному из местных центров досуга.
Их в радиусе досягаемости, так, чтобы он успел добежать до места и вернуться
назад до того, как стрелка пересечёт отметку, было два: клуб финансовой молодёжи
«Гайдар твейдер» и кафе «Мандавошка», где собирались представители элитарных
богемных кругов.
Разницы меду ними не было никакой. И тут, и там сидели тёмные фигуры в
капюшонах, ни одного лица Вован так и не увидел, и пили что-то из глиняных
чашек. Вован пробовал заговорить с ними, но они ничего не отвечали, а времени на
повторные попытки у него не было, надо было бежать назад.
Ходя вокруг сковородки, перед тем как сделать решительный прыжок, он часто
размышлял о том, колымит ли он в Гондурасе или всё же гондурасит на Колыме —
истина, похоже, была посередине. К такому выводу подталкивали не только
собственные наблюдения, но и книжки, которые ему принёс чёрт из службы
безопасности. Одну из них написал некий Кокс, а другую некий Сейси. По Коксу
выходило, что он калдурасит на гоныме, а по Сейси, что он гонымит на калдурасе.
Одна из них была по экономической философии, и в ней содержался основной вопрос
вечности: «авенебут это много?», а вторая была по философской экономике, и в ней
заключался основной ответ вечности: «ой — это до хрена». Но главное, что Вован
понял из книг, это то, что в жизни нет ничего слаще тайм-аута. Он это знал и
сам, можно сказать, чувствовал жопой, но книги объясняли: чтобы иметь
возможность позволить себе этот тайм-аут, его надо постоянно откладывать и
работать, работать и работать, потому что люди, вся жизнь у которых проходит в
одном непрерывном тайм-ауте, никогда не накопят достаточно денег, чтобы
позволить его себе хоть когда-нибудь.
Вскоре Вован узнал, что в обоих кабаках у пацанов из службы безопасности
можно взять коксу. Правда, когда Вован услышал, сколько этот кокс стоит, он чуть
не припух, всей его коробки с гринами хватало только на одну дорожку. Но у
службы безопасности были свои резоны: возить сюда кокс было куда сложнее, чем в
Москву. Кстати, эти пацаны были совсем свои, тамошние черти. Вован уже давно
прятал свои хибари в таз с водой, куда иногда опускал на несколько минут зад, а
черт, приносивший ему зарплату, делал вид, что ничего не замечает. В ответ Вован
не замечал того, что коробка с гринами была распечатана и некоторые пластиковые
упаковки разорваны. Словом, шла нормальная командная игра. Да и потом, ничего
другого на эти бабки купить было толком нельзя, так что Вован жадничал недолго.
Купив коксу на одну дорожку, он вытягивал его сквозь свёрнутую банкноту и
выходил из «Мандовошки» на пленэр, и тут наступали те три минуты, которые он
ждал каждый месяц. С души отступала тяжесть, смутные огни в тумане наливались
забытой красотой и он бывал почти счастлив. Поэтому, когда однажды в самом
начале второй минуты пленэра к нему подошел какой-то странный ангел в тёмных
очках «Ray-ban», он вздрогнул и испугался, что выстраданный кайф обломится.
— Слушай, — сказал ангел, озираясь по сторонам. — Чё ты здесь так маешься?
Пошли отсюда, тебя здесь никто не держит.
— Да? — недружелюбно сказал Вован, чувствуя, как по зеркалу кайфа поползла
мелкая противная рябь. — Куда же это я пойду? У меня здесь зарплата.
— Да ведь твоя зарплата говно, — сказал ангел. — На неё ведь всё равно
ничего не купишь.
Вован смерил ангела взглядом:
— Знаешь, что, лох, лети-ка отсюда.
Ангел, судя по всему, обиделся. Взмахнув крыльями, он взвился в чёрное
небо и скоро превратился в крохотную снежинку, летящую вертикально вверх.
Вован чуть приподнялся на задних ногах и задумчиво поглядел на далёкую
цепочку тусклых огней.
— Зарплата говно, а? — повторил он недовольно. — Вот лох. Небось, и Сейси
читали, и Кокса, знаем, знаем. Зарплата на самом деле охуеннная, просто такой
дорогой кокаин.
Виктор Пелевин. Тарзанка.
1
Широкий бульвар и стоящие по сторонам от него дома
напоминали нижнюю челюсть старого большевика, пришедшего на
склоне лет к демократическим взглядам.
Самые старые здания были еще сталинских времен - они
возвышались подобно покрытым многолетней махорочной копотью
зубам мудрости. При всей своей монументальности они казались
мертвыми и хрупкими, словно нервы у них внутри были давно убиты
мышьячными пломбами. Там, где постройки прошлых лет были
разрушены, теперь торчали грубо сработанные протезы блочных
восьмиэтажек. Словом, было мрачно.
Единственным веселым пятном на этом безрадостном фоне был
построенный турками бизнес-центр, похожий своей пирамидальной
формой и алым неоновым блеском на огромный золотой клык в
капельках свежей крови. И, словно яркая стоматологическая лампа,
поднятая
...Поділитися у соцмережах
