Жанр: Электронное издание
Pelevins
...ем некому пожаловаться на приснившийся
кошмар или поговорить о снах, которые ему нравятся. Ему вдруг так
захотелось пойти на улицу и с кем-нибудь - совершенно неважно, с кем -
заговорить обо всем этом, что он понял - как ни дик такой замысел, сегодня
он именно это и сделает.
Минут через сорок он уже шел от одной из окраинных станций метро по
поднимающейся к горизонту пустой улице, похожей на половинку разрезанной
надвое липовой аллеи, - там, где должен был расти второй ряд деревьев,
проходила широкая асфальтовая дорога. Он приехал сюда потому, что здесь
были тихие, почти не посещаемые милицейскими патрулями места. Это было
важно - Никита знал, что от спящего милиционера можно убежать только во
сне, а адреналин в крови - плохое снотворное. Никита шел вверх, покалывая
себя в ногу и любуясь огромными, похожими на застывшие фонтаны зеленых
чернил липами - он так загляделся на них, что чуть не упустил своего
первого клиента.
Это был старичок с несколькими разноцветными значками на ветхом
коричневом пиджаке, вышедший, вероятно, на обычный вечерний моцион. Он
вышмыгнул откуда-то из кустов, покосился на Никиту и пошел вверх. Никита
догнал его и пошел рядом. Старичок время от времени поднимал руку и с
силой проводил оттянутым большим пальцем по воздуху.
- Чего это вы? - помолчав, спросил Никита.
- Клопы, - отозвался старик.
- Какие клопы? - не понял Никита.
- Обыкновенные, - сказал старик и вздохнул. - Из верхней квартиры.
Тут все стены дырявые.
- Надо дезинсекталем, - сказал Никита.
- Ничего, - ответил старик, - я пальцем за ночь больше передавлю, чем
вся твоя химия. Знаешь, как Утесов поет? Мы врагов...
Тут он замолчал, и Никита так и не узнал про клопов и Утесова.
Несколько метров метров они прошли в тишине.
- Хряп, - вдруг сказал старик.
- А?
- Хряп, - повторил старик. - Хряп.
- Это клопы лопаются? - догадался Никита.
- Не, - сказал старик и улыбнулся. - Клопы тихо мрут. А это икра.
- Какая икра?
- А вот поразмысли, - оживился старик, и его глаза заблестели
хитроватым суворовским маразмом, - видишь киоск?
На углу и правда стоял запертый киоск "Союзпечати".
- Вижу, - сказал Никита.
- Видишь. Хорошо. А теперь представь, что тут косая такая будка
стоит. И в ней икру продают. Ты такой икры не видел и не увидишь никогда -
каждое зернышко с виноградину, понял? И вот продавщица, ленивая такая
баба, взвешивает тебе полкило - совком берет из бочки и на весы. Так она
пока тебе твои полкило положит, на землю - хряп! - столько же уронит.
Понял?
Глаза старика погасли. Он поглядел по сторонам, плюнул и пошел через
улицу, иногда обходя что-то невидимое, возможно - лежащие на асфальте его
сна кучки икры.
"Нет, - решил Никита, - надо прямо спрашивать. Черт знает, кто о чем
говорит. А если милицию позовут, убегу..."
На улице уже было довольно темно. Зажглись фонари - работала из них
половина, а из горевших большинство испускало слабое фиолетовое сияние,
которое не столько освещало, сколько окрашивало асфальт и деревья,
придавая улице характер строгого загробного пейзажа. Никита сел на одну из
скамеек под липами и замер.
Через несколько минут на краю видимой полусферы сумрака появилось
что-то поскрипывающее и попискивающее, состоящее из темных и светлых
пятен. Оно приближалось, двигаясь с короткими остановками, во время
которых раскачивалось взад-вперед, издавая утешительный и фальшивый лепет.
Приглядевшись, Никита различил женщину лет тридцати в темной куртке и
катящуюся перед ней светлую коляску. Было совершенно ясно, что женщина
спит - время от времени она поправляла у головы невидимую подушку,
притворяясь, по обычной женской привычке лицемерить даже в одиночестве,
что приводит в порядок свои пегие волосы.
Никита поднялся с лавки. Женщина вздрогнула, но не проснулась.
- Простите, - начал Никита, злясь на собственное смущение, - можно
задать вам один личный вопрос?
Женщина задрала на лоб выщипанные в ниточку брови и растянула широкие
губы к ушам, что, как понял Никита, означало вежливое недоумение.
- Вопрос? - переспросила она низким голосом. - Ну давай.
- Скажите, что вам сейчас снится?
Никита машинально сделал идиотский жест рукой, обводя все вокруг, и
окончательно смутился, почувствовав, что в его голосе прозвучала какая-то
совершенно неуместная игривость. Женщина засмеялась воркующим голубиным
смехом.
- Дурачок, - ласково сказала она, - мне не такие нравятся.
- А какие? - глупо спросил Никита.
- С овчарками, глупыш. С большими овчарками.
"Издевается", - подумал Никита.
- Вы только поймите меня правильно, - сказал он. - Я и сам понимаю,
что перехожу, так сказать, границу...
Женщина тихо вскрикнула и, отведя глаза от Никиты, пошла быстрее.
- Понимаете, - волнуясь, продолжал Никита, - я знаю, что об этом
нормальные люди не говорят. Может, я ненормальный. Но неужели вам самой
никогда не хотелось с кем-нибудь это обсудить?
- Что обсудить? - переспросила женщина, словно пытаясь выиграть время
в разговоре с сумасшедшим. Она уже почти бежала, зорко вглядываясь во
тьму; коляска подпрыгивала на неровностях асфальта, и внутри что-то тяжело
и безмолвно билось в клеенчатые борта.
- Именно это и обсудить, - ответил Никита, переходя на трусцу. - Вот,
например, сегодня. Включаю телевизор, а там... Не знаю, что страшнее - зал
или президиум. Целый час смотрел, и ничего нового не увидел - только,
может, пара незнакомых поз. Один в тракторе спит, другой - на орбитальной
станции, третий во сне про спорт рассказывает, а эти, которые с трамплина
прыгают, тоже все спят. И выходит, что поговорить мне не с кем...
Женщина лихорадочно поправила подушку и перешла на откровенный бег.
Никита, стараясь удержать сбиваемое разговором дыхание, побежал рядом -
впереди стремительно росла зеленая звезда светофора.
- Вот, например, мы с вами... Слушайте, давайте я вас булавкой уколю!
Как я не догадался... Хотите?
Женщина вылетела на перекресток, остановилась, да так резко, что в
коляске что-то увесисто сместилось, чуть на порвав переднюю стенку, а
Никита, прежде чем затормозить, пролетел еще несколько метров.
- Помогите! - заорала женщина.
Как нарочно, метрах в пяти на боковой улице стояли двое с повязками
на рукавах, оба в одинаковых белых куртках, делавших их чуть похожими на
ангелов. В первый момент они отпрянули назад, но увидев, что Никита стоит
под светофором и не проявляет никакой враждебности, осмелели и медленно
приблизились. Один вступил в разговор с женщиной, которая горячо и громко
заговорила, махая руками и все время повторяя слова "пристал" и "маньяк",
а второй подошел к Никите.
- Гуляешь? - дружелюбно спросил он.
- Типа того, - ответил Никита.
Дружинник был ниже его на голову и носил темные очки. (Никита давно
заметил, что многим трудно спать при свете с открытыми глазами.) Дружинник
обернулся к напарнику, который сочувственно кивал женщине головой и
записывал что-то на бумажку. Наконец, женщина выговорилась, победоносно
поглядела на Никиту, поправила подушку, развернула свою коляску и двинула
ее вверх по улице. Напарник подошел - это был мужчина лет сорока с густыми
чапаевскими усами, в надвинутой на самые уши - чтобы за ночь не
растрепалась прическа - кепке и с сумкой на плече.
- Точняк, - сказал он напарнику, - она.
- А я сразу понял, - сказал очкарик и повернулся к Никите. - Тебя как
звать?
Никита представился.
- Я Гаврила, - сказал очкарик, - а это Михаил. Ты не пугайся, это
местная дура. Нам на инструктаже про нее каждый раз напоминают. Ее в
детстве два пограничника изнасиловали, прямо в кинотеатре, во время фильма
"Ко мне Мухтар". С тех пор она и тронулась. У нее в коляске бюст
Дзержинского в пеленках. Она каждый вечер в отделение звонит, жалуется,
что ее трахнуть хотят, а сама к собачникам пристает, хочет, чтоб на нее
овчарку спустили...
- Я заметил, - сказал Никита, - она странная.
- Ну и Бог с ней. Ты пить будешь?
Никита подумал.
- Буду, сказал он.
Устроились на лавке, там же, где за несколько минут до этого сидел,
размышляя, Никита. Михаил вынул из сумки бутыль экспортной "Особой
московской", брелком в виде маленького меча отделил латунную пробку от
фиксирующего кольца и свинтил ее одним замысловатым движением кисти - он,
видимо, был из тех еще встречающихся на Руси самородков, которые открывают
пиво глазницей и ударом крепкой ладони вышибают пробку из бутылки
болгарского сушняка сразу наполовину, так, что уже несложно ухватиться
крепкими белыми зубами.
"А может, их спросить? - подумал Никита, принимая тяжелый картонный
стаканчик и бутерброд с морской капустой. - Хотя страшно. Все-таки двое, а
этот Михаил - здоровый..."
Выдохнув воздух, Никита уставился в сложное переплетение теней на
асфальте под ногами. С каждой волной теплого вечернего ветра узор менялся
- то были ясно видны какие-то рожи и знамена, то вдруг появлялись контуры
Южной Америки, то возникали три адидасовские линии от висящих над деревом
проводов, то казалось, что все это - просто тени от просвеченной фонарем
листвы.
Никита поднес стакан к губам. Призванная представлять страну за
рубежом жидкость, решив видимо, что дело происходит где-то в западном
полушарии, проскользнула внутрь с удивительной мягкостью и тактом.
- Кстати, где это мы сейчас? - спросил Никита.
- Маршрут номер три, - отозвался очкарик Гаврила, беря у него стакан.
- Ну и пенек же ты, - засмеялся Михаил. - Неужто если мент в опорном
пункте чего-то там на схеме напишет, так это уже и впрямь будет "маршрут
номер три"? Это бульвар Степана Разина.
Гаврила покачал пустым стаканом, ткнул почему-то пальцем в Никиту и
спросил:
- Добьем?
- Ты как? - серьезно спросил Никиту Михаил, подбрасывая на ладони
пробку.
- Да мне все равно, - сказал Никита.
- Ну тогда...
Второй круг стакан совершил в тишине.
- Вот и все, - задумчиво сказал Михаил. - Ничего другого людям пока
не светит.
Он размахнулся и хотел уже зашвырнуть бутылку в кусты, но Никита
успел поймать его за рукав.
- Дай поглядеть, - сказал он.
Михаил протянул бутылку, и Никита заметил на его кисти тщательно
выполненную татуировку - кажется, всадника, вонзающего копье во что-то под
ногами коня, но Михаил сразу спрятал руку в карман, а просить разрешения
поглядеть не нее еще раз было неудобно. Никита уставился на бутылку.
Этикетка была такой же, как и на "Особой московской" внутреннего разлива,
только надпись была сделана латинскими буквами, и с белого поля глядела
похожая на глаз эмблема "Союзплодоимпорта" - стилизованный земной шарик с
крупными буквами "СПИ".
- Пора, - вдруг сказал Михаил, поглядев на часы.
- Пора, - эхом повторил за ним Гаврила.
- Пора, - зачем-то произнес вслед за ними Никита.
- Надень повязку, - сказал Михаил, - а то капитан развоняется.
Никита полез в карман, вынул мятую повязку и продел в нее руку -
тесемки были уже связаны. Слово "Дружинник" было перевернутым, но Никита
не стал возиться - все равно, подумал он, ненадолго.
Встав с лавки, он почувствовал, что прилично закосел, и даже
испугался на секунду, что это заметят в опорном пункте, но тут же
вспомнил, в каком состоянии к концу дежурства был в прошлый раз сам
капитан, и успокоился.
Втроем молча дошли до светофора и повернули на боковую улицу, к
опорному пункту, до которого было минут десять ходьбы.
То ли дело было в водке, то ли в чем-то другом, но Никита давно не
ощущал такой легкости во всем теле - казалось, он не идет, а несется
ввысь, в небо, качаясь на воздушных струях.
Михаил и Гаврила шли по бокам, с пьяной строгостью оглядывая улицу.
Навстречу время от времени попадались компании - сначала какие-то
легкомысленные девочки, одна из которых подмигнула Никите, потом пара
явных уголовников, потом несколько человек прямо на улице поедавших торт
"Птичье молоко", и другие, уже совсем непонятные люди.
"Хорошо, - думал Никита, - что втроем. А то бы на части разорвали -
вон какие хари..."
Думалось с трудом - в голове, как неоновые трубки, весело вспыхивали
и гасли слова детской песни о том, что лучше всего на свете шагать вместе
по просторам и хором напевать. Смысла слов Никита не понимал, но это его
не беспокоило.
В опорном пункте оказалось, что все уже разошлись - дежурный сказал,
что можно было возвращаться еще час назад. Пока Никита наощупь искал свою
сумку в темной комнате, где обычно проводили инструктаж и делили людей по
маршрутам, Михаил и Гаврила ушли - им надо было успеть на электричку.
Сдав повязку, Никита тоже сделал вид, что спешит - ему совершенно не
хотелось идти к метро вместе с капитаном и говорить о Ельцине. Выйдя на
улицу, он почувствовал, что от его хорошего настроения ничего не осталось.
Подняв ворот, он направился к метро, обдумывая завтрашний день:
партсобрание, заказ с двумя батонами колбасы, звонок в Уренгой, литр водки
на праздники (надо было спросить у случайных спутников по дежурству, где
они брали "Особую", но теперь уже поздно), забрать Аннушку из садика,
потому что жена идет к гинекологу, дура, даже тут у нее что-то не ладится,
в общем взять у Германа Парменыча отгул на полдня за сегодняшний выход.
Вокруг уже был вагон метро, и беременная баба в упор сверлила глазами
из-под низко опущенного платка его лысину; он все глядел в газету, пока
сволочи не похлопали по плечу - тогда пришлось встать и уступить, но был
уже перегон перед его станцией. Он подошел к дверям и поглядел на свое
усталое морщинистое лицо в стекле, за которым неслись переплетенные
электрические змеи. Вдруг лицо исчезло, и на его месте появилась черная
пустота с далекими огнями: тоннель кончился, и поезд взлетел на мост над
замерзшей рекой. Стала видна слава советскому человеку на крыше высокого
дома, освещенная скрещенными голубыми лучами.
Через минуту поезд опять нырнул в тоннель, и в стекле возникли
жестикулирующие алкаши, девушка со спицами, довязывающая что-то синее под
схемой метрополитена, школьник с бледным лицом, мечтающий над фотографиями
из учебника истории, полковник в папахе, непобедимо сжимающий чемодан с
номерным замком, и еще были видны выведенные чьим-то пальцем с той стороны
стекла печатные буквы "ДА". Потом впереди появилась длинная и пустая
улица, занесенная снегом. Что-то кололо ногу. Он достал из кармана
неизвестно как там оказавшуюся булавку с зеленой горошиной на конце, кинул
ее в сугроб и поднял глаза. Небо в просвете между домами было высоким и
чистым, и он очень удивился, различив среди мелкой звездной икры совок
Большой Медведицы, - почему-то он был уверен, что тот виден только летом.
Виктор ПЕЛЕВИН
СССР ТАЙШОУ ЧЖУАНЬ
Китайская народная сказка
Как известно, наша вселенная находится в чайнике некоего Люй
Дун-Биня, продающего всякую мелочь на базаре в Чаньани. Но вот что
интересно: Чаньани уже несколько столетий как нет, Люй Дун-Бинь уже давно
не сидит на тамошнем базаре, и его чайник давным-давно переплавлен или
сплющился в лепешку под землей. Этому странному несоответствию - тому, что
вселенная еще существует, а ее вместилище уже погибло - можно, на мой
взгляд, предложить только одно разумное объяснение: еще когда Люй Дун-Бинь
дремал за своим прилавком на базаре, в его чайнике шли раскопки развалин
бывшей Чаньани, зарастала травой его собственная могила, люди запускали в
космос ракеты, выигрывали и проигрывали войны, строили телескопы и
танкостроительные...
Стоп. Отсюда и начнем. Чжана Седьмого в детстве звали Красной
Звездочкой. А потом он вырос и пошел работать в коммуну.
У крестьянина ведь какая жизнь? Известно какая. Вот и Чжан приуныл и
запил без удержу. Так, что даже потерял счет времени. Напившись с утра, он
прятался в пустой рисовый амбар на своем дворе - чтобы не заметил
председатель, Фу Юйши, по прозвищу Медный Энгельс. (Так его звали за
большую политическую грамотность и физическую силу.) А прятался Чжан
потому, что Медный Энгельс часто обвинял пьяных в каких-то непонятных
вещах - в конформизме, перерождении - и заставлял их работать бесплатно.
Спорить с ним боялись, потому что это он называл контрреволюционным
выступлением и саботажем, а контрреволюционных саботажников положено было
отправлять в город.
В то утро, как обычно, Чжан и все остальные валялись пьяные по своим
амбарам, а Медный Энгельс ездил на ослике по пустым улицам, ища, кого бы
послать на работу. Чжану было совсем худо, он лежал животом на земле,
накрыв голову пустым мешком из-под риса. По его лицу ползло несколько
муравьев, а один даже заполз в ухо, но Чжан даже не мог пошевелить рукой,
чтобы раздавить их, такое было похмелье. Вдруг издалека - от самого ямыня
партии, где был репродуктор - донеслись радиосигналы точного времени. Семь
раз прогудел гонг, и тут...
Не то Чжану примерещилось, не то вправду - к амбару подъехала длинная
черная машина. Даже непонятно было, как она прошла в ворота. Из нее вышли
два толстых чиновника в темных одеждах, с квадратными ушами и значками в
виде красных флажков на груди, а в глубине машины остался еще один, с
золотой звездой на груди и с усами как у креветки, обмахивающийся красной
папкой. Первые двое взмахнули рукавами и вошли в амбар. Чжан откинул с
головы мешок и, ничего не понимая, уставился на гостей.
Один из них приблизился к Чжану, три раза поцеловал его в губы и
сказал:
- Мы прибыли из далекой земли СССР. Наш Сын Хлеба много слышал о
ваших талантах и справедливости и вот приглашает вас к себе. Скатертью
хлеб да соль.
Чжан и не слыхал никогда о такой стране. "Неужто, - подумал он,
Медный Энгельс на меня донос сделал, и это меня за саботаж забирают?
Говорят, они при этом любят придуриваться..."
От страха Чжан даже вспотел.
- А вы сами-то кто? - спросил он.
- Мы - референты, - ответили незнакомцы, взяли Чжана за рубаху и
штаны, кинули на заднее сиденье и сели по бокам. Чжан попробовал было
вырываться, но так получил по ребрам, что сразу покорился. Шофер завел
мотор, и машина тронулась.
Странная была поездка. Сначала вроде ехали по знакомой дороге, а
потом вдруг свернули в лес и нырнули в какую-то яму. Машину тряхнуло, и
Чжан зажмурился, а когда открыл глаза - увидел, что едет по широкому
шоссе, по бокам которого стоят косые домики с антеннами, бродят коровы, а
чуть дальше поднимаются вверх плакаты с лицами правителей древности и
надписями, сделанными старинным головастиковым письмом. Все это как бы
смыкалось над головой, и казалось, что дорога идет внутри огромной пустой
трубы. "Как в стволе у пушки", - почему-то подумал Чжан.
Удивительно - всю жизнь он провел в своей деревне и даже не знал, что
рядом есть такие места. Стало ясно, что они едут не в город, и Чжан
успокоился.
Дорога оказалась долгой. Через пару часов Чжан стал клевать носом, а
потом и вовсе заснул. Ему приснилось, что Медный Энгельс утерял партбилет
и он, Чжан, назначен председателем коммуны вместо него и вот идет по
безлюдной пыльной улице, ища, кого бы послать на работу. Подойдя к своему
дому, он подумал: "А что, Чжан-то Седьмой небось лежит в амбаре пьяный...
Дай-ка зайду посмотрю".
Вроде бы он помнил, что Чжан Седьмой - это он сам, и все равно пришла
в голову такая мысль. Чжан очень этому удивился - даже во сне, - но решил,
что раз его сделали председателем, то перед этим он, наверно, изучил
искусство партийной бдительности, и это она и есть.
Он дошел до амбара, приоткрыл дверь - и видит: точно. Спит в углу, а
на голове - мешок. "Ну подожди", - подумал Чжан, поднял с пола недопитую
бутылку пива и вылил прямо на накрытый мешком затылок.
И тут вдруг над головой что-то загудело, завыло, застучало - Чжан
замахал руками и проснулся.
Оказалось, это на крыше машины включили какую-то штуку, которая
вертелась, мигала и выла. Теперь все машины и люди впереди стали уступать
дорогу, а стражники с полосатыми жезлами - отдавать честь. Двое спутников
Чжана даже покраснели от удовольствия.
Чжан опять задремал, а когда проснулся, было уже темно, машина стояла
на красивой площади в незнакомом городе и вокруг толпились люди; близко
их, однако, не подпускал наряд стражников в черных шапках.
- Что же, надо бы к трудящимся выйти, - с улыбкой сказал Чжану один
из спутников. Чжан заметил, что чем дальше они отъезжали от его деревни,
тем вежливей вели себя с ним эти двое.
- Где мы? - спросил Чжан.
- Это Пушкинская площадь города Москвы, - ответил референт и показал
на тяжелую металлическую фигуру, отчетливо видную в лучах прожекторов
рядом с блестящим и рассыпающимся в воздухе столбом воды; над памятником и
фонтаном неслись по небу горящие слова и цифры.
Чжан вылез из машины. Несколько прожекторов осветили толпу, и он
увидел над головами огромные плакаты:
"Привет товарищу Колбасному от трудящихся Москвы!"
Еще над толпой мелькали его собственные портреты на шестах. Чжан
вдруг заметил, что без труда читает головастиковое письмо и даже не
понимает, почему это его назвали головастиковым, но не успел этому
удивиться, потому что к нему сквозь милицейский кордон протиснулась
небольшая группа людей - две женщины в красных, до асфальта, сарафанах, с
жестяными полукругами на головах, и двое мужчин в военной форме с
короткими балалайками. Чжан понял, что это и есть трудящиеся. Они несли
перед собой что-то темное, маленькое и круглое, похожее на переднее колесо
от трактора "Шанхай". Один из референтов прошептал Чжану на ухо, что это
так называемый хлеб-соль. Слушаясь его же указаний, Чжан бросил в рот
кусочек хлеба и поцеловал одну из девушек в нарумяненную щеку, поцарапав
лоб о жестяной кокошник.
Тут грянул оркестр милиции, игравший на странной форме цинах и юях, и
площадь закричала:
- У-ррр-аааа!!!
Правда, некоторые кричали, что надо бить каких-то жидов, но Чжан не
знал местных обычаев и на всякий случай не стал про это расспрашивать.
- А кто такой товарищ Колбасный? - поинтересовался он, когда площадь
осталась позади.
- Это вы теперь - товарищ Колбасный, - ответил референт.
- Почему это? - спросил Чжан.
- Так решил Сын Хлеба, - ответил референт. - В стране не хватает
мяса, и наш повелитель полагает, что если у его наместника будет такая
фамилия, трудящиеся успокоятся.
- А что с прошлым наместником? - спросил Чжан.
- Прошлый наместник, - ответил референт, - похож был на свинью, его
часто показывали по телевизору, и трудящиеся на время забывали, что мяса
не хватает. Но потом Сын Хлеба узнал, что наместник скрывает, что ему
давно отрубили голову, и пользуется услугами мага.
- А как же его тогда показывали по телевизору, если у него голова
была отрублена? - спросил Чжан.
- Вот это и было самым обидным для трудящихся, - ответил референт и
замолчал.
Чжан хотел было спросить, что было дальше и почему это референты все
время называют людей трудящимися, но не решился - побоялся попасть
впросак. "Да и потом, - подумал он, - может, они и правда не люди, а
трудящиеся".
Скоро машина остановилась у большого кирпичного дома.
- Здесь вы будете жить, товарищ Колбасный, - сказал кто-то из
референтов.
Чжана провели в квартиру, которая была убрана роскошно и дорого, но с
первого взгляда вызвала у Чжана нехорошее чувство. Вроде бы и комнаты были
просторные, и окна большие, и мебель красивая - но все это было каким-то
ненастоящим, отдавало какой-то чертовщиной: хлопни, казалось, в ладоши
посильнее, и все исчезнет.
Но тут референты сняли пиджаки, на столе появилась водка и мясные
закуски, и через несколько минут Чжану сам черт стал не брат.
Потом референты засучили рукава, один из них взял гитару и заиграл, а
другой запел приятным голосом:
- Мы - дети Галактики, но - самое главное,
Мы - дети твои, дорогая Земля!
Чжан не очень понял, чьи они дети, но они нравились ему все больше и
больше. Они ловко жонглировали и кувыркались, а когда Чжан хлопал в
ладоши, читали свободолюбивые стихи и пели красивые песни про то, как
хорошо лежать ночью у костра и глядеть на звездное небо, про строгую
мужскую дружбу и красоту молоденьких певичек. Еще была там одна песня про
что-то непонятное, от чего у Чжана сжалось сердце.
Когда Чжан проснулся, было утро. Один из референтов тряс его за
плечо. Чжану стало стыдно, когда он увидел, в каком виде спал - тем более
что референты были свежими и умытыми.
- Прибыл Первый Заместитель! - сказал один из них.
Чжан увидел, что его латаная синяя куртка куда-то пропала; вместо нее
на стуле висел серый пиджак с красным флажком на лацкане. Он стал
торопливо одеваться и как раз кончил завязывать галстук, когда в комнату
ввели невысокого человека в благородных сединах.
- Товарищ Колбасный! - возвестил он. - Основа колеса - спицы; основа
порядка в поднебесной - кадры; надежность колеса зависит от пустоты между
спицами, а кадры решают все. Сын Хлеба слышал о вас как о благородном и
просвещенном муже и хочет пожаловать вам высокую должность.
- Смею ли мечтать о такой чести? - отозвался Чжан, с трудом сдерживая
икоту.
Первый Заместитель пригласил его за собой. Они спустились вниз, сели
в черную машину и поехали по улице, которая называлась "Большая Бронная".
И вот они оказались у дома вроде того, где Чжан провел ночь, только в
несколько раз больше. Вокруг дома был боль
...Поділитися у соцмережах
