Жанр: Электронное издание
Luknat01
....
П.3. Души Хомоудов гроздьями висят в космосе и время от времени вселяются во что
попало.
П.4. Хомоуды - это аватары бога Хомы.
П.5. Хомоуды совсем не размножаются. Они вечны и бесконечны". И т.п.
- И они ей позволили взять эту тему? - нервно застучал Санди пальцами по кофейной
чашке. Та закричала под ударами столь звонко и жалостно, что юноша тут же прекратил
избиение фарфора.
- Конечно. При условии, что по окончании труда ей отрубят голову, а рукопись сожгут.
Пальцы Санди поискали в воздухе в задумчивости и раздражении обо что бы постучать:
но все казалось слишком хрупким, кроме, пожалуй, собственного колена. Санэйро сжал пальцы
в кулак и стукнул кулаком по колену.
- Мама с папой в истерике кричали: Надо звать сэра Сандонато!..
- Но ты справилась сама, как я вижу...- сощурился рыцарь.
- Угум, - так же сощурилась принцесса и, подавшись вперед, потерлась носом о нос
старого друга. Очевидно, между этими двумя существовали и старая симпатия и старое
соперничество.
- Как же тебе это удалось, стесняюсь я спросить? Ведь всем известно, что даже за одно
упоминание имени священных Хомоудов, в Шановассе не избежать смерти через
раздавливание Хомоудом...
- Стойте, стойте, позвольте мне угадать! - азартно завопил Шез. - Внимание! Чудеса
психологии! Ловкость рук и никакого мошенства!
Все оживленно заулыбались, с затерянной среди потоков и бабочек лестницы свесилась
аккуратно зачесанная девичья головка, с интересом по-птичьи склоненная к плечу, Карита
весело зааплодировала.
- Нет! Право же, господа - она прелесть. Самая прелестная прелесть всех времен и
народов! А ты, Санди, болван! Целую рончики, Ваше величество!..
...Рэн успел заметить мелькнувший слегка обеспокоенный взгляд, который, против воли,
бросила на него Бэт: а ты тоже думаешь, что она самая?.. И на свой страх и риск чуть
улыбнулся сомкнутыми губами: самая - ты... Или это им обоим показалось?..
- Не отвлекайся, Шез, давай свою ловкость рук! - Санди раскраснелся, и хотя
подбородок его был высоко и независимо задран, взгляд прищуренных глаз растревожено
блуждал среди кофейных чашек и золотых приборов.
- Я думаю, между этими двумя постоянные терки наподобие как у Паниковского с
Шурой Балагановым в "Золотом теленке": "- Кража, Шура, только кража! - Ограбление! -
Кража! Шура!". Я это к тому, что, если наш обожаемый друг Санди предпочитает рубить с
плеча, то леди, наверняка, воспользовалась дипломатией. Приемы юридические, приемы
экономические и неземное, опять-таки, обаяние, я угадал?
Удовлетворенное хмыкание сверху подтвердило догадку. И пояснение:
- Она просто отдала им за меня пещеру с буцефалами. Все буцефалы. До последнего
цветка. До последней семечки.
- Что?!!
ГЛАВА 21
Жизнь Битьки никогда не была скучна, как бы ни линовал ее в навязчивые графы режим
дня. То увидит сразу двух гуляющих с хозяйками такс и придумывает, о чем они могут
говорить, то в автобусе на соседнее сиденье сядет дед со шкиперской бородкой и трубкой
(старый морской волк?), то ярко-зеленая гусеница переползет дорогу, а то и война с
одноклассниками не на жизнь, а на смерть. Однако сейчас у Битьки было такое впечатление,
будто кто-то переключает каналы, забавляясь с пультом, и миры, события, люди и существа и
антураж обрушиваются на нее словно морские волны. Так что она просто захлебывается
впечатлениями и, отфыркиваясь как щенок, ошарашено вертит головой.
Только что бродила она по закоулкам дворца Кариты, где каждый уголок украшен и
обыгран, где даже заглянув в замочную скважину, ты можешь увидеть там изображение цветка
или загадочную аллегорию. Где вещи говорят друг с другом, где повороты лестниц звучат в
унисон с колоннами, взмахами рыбьих хвостов и движениями многоруких богов на росписях.
Где действительно, если захочешь присесть, то необходимо сперва убедиться, не устроился ли
на приглянувшейся тебе подушечке хамелеон с веточкой сакуры во рту, так гармонирующий с
искусно нарисованной на хрустальной стене трещиной. А если хочешь попить, то лучше
проверить, может в стеклянном кувшине с золотым вином кучи прозрачных, лишь на просвет
заметных, шариков, которые на этом просвете загадочно блестят, но которыми импульсивный
человек запросто может подавиться. Здесь окна и зеркала устроены так, чтобы свет заката
чертил на стенах загадочные иероглифы на старинном полузабытом языке предков прекрасную,
тоже уже забытую почти полностью, только аромат еще чудится, легенду. Только что.
И вот - тяжелые серо-ржавого цвета небеса влажно давят на плечи. А земля -
пепельные холмы и неряшливой формы воронки. Птицы, похожие на нарисованные пером
"галочки"- ни головы ни хвоста, то ли скаты, то ли просто какие-то треугольники движутся
над головой правильными клиньями. Шанавасс.
- Потрясающе, насколько шановасская природа тиранична, - поежился Санди, - я был
здесь жалкие года три назад, повсюду расстилались типичные анджорийские ландшафты. Они
тоже не беспечальны и не бестревожны, но местные пейзажи всегда меня угнетают угрюмостью
и однообразием, впрочем, как и сами неумеренно умные шановасцы.
- Позволю себе не согласиться. Шановасс, одновременно с угрюмостью и однообразием,
производит впечатление силы, и это бодрит. Бывают такие лица у невеселых, но сильных и
добрых людей. Такой, знаете ли, глыба-лесоруб и пары слов из которого не выжмешь, - со
своею обычной учтивостью, но и без тени застенчивости и неуверенности в себе, отметила
Лейта.
Вот так же, даже не подняв вопроса о своем участии в походе, она направилась с "группой
товарищей, движущейся в поисках звука"в Шановасс. Никому в голову даже не могло прийти,
что она надумает отправиться с ними, но когда вышли усаживаться на Друпикуса, она уже
сидела верхом. Лошадь оказалась безразмерной. А что удивляться - это же "чистокровный
арагонец". И ведь, представьте себе, ни наглости во взоре, ни моления в том же взоре, ни
сомнения в отказе. Просто села, как стул поставили - и сидит. Как всегда тут и было.
- Твоя сестра... - Санди покачал головой, ему хотелось сказать об опасности
предприятия, о неуместности молодой леди царской крови в чисто мужской компании, о
сложных отношениях самой Лейты с правительством Шановасса и о том, как ее присутствие
осложнит дело, если затея вдруг потерпит крах, и их поймают тамошние власти... Но все его
аргументы, еще не произнесенными, разбивались об Лейтино ощущение полной своей
уместности.
Карита же гладила тонким пальчикам по узорам блестящей ткани своего платья и
загадочно молчала. От этого молчания Санди начинало казаться, что никакой Лейты здесь нет,
и вообще никого нет. Вот он и сел на Друпикуса, будто один, и будто один, уехал. И Лейта
вместо мебели тоже отправилась с ними.
На взгляд Битьки, да, увы и ах, Лейту трудно было назвать красивой девушкой. Как
трудно назвать было ее и принцессой. Она выглядела... как англичанка. Да, точно, как
англичанка. Из книжек про Джейн Эйр и так далее. Высокая, худая, тонкокостная и
сутуловатая. С неопределенными волосами и неопределенной прической. Крупноватый нос,
тонковатые губы и, как это там (в английских романах) принято: большие, выразительные
глаза. Еще она напоминала Битьке приятного богомола. Да, с такой внешностью, живи Лейта в
интернухе, она обросла бы комплексами, как афганская борзая шерстью. Да и афганскую
борзую Лейта Битьке тоже напоминала. А здесь - ничего. Посверкивает глазками вокруг с
любопытством и едет себе. И вот так посмотришь - самая натуральная Принцесса Диана. В
этом тоже что-то такое есть, как у детдомовских, словно налет какой - не спутаешь, так и тут,
смотришь и видишь - порода. И за этой породой уже ни сутулости, ни длинного носа, ни
жидковатых волос. Пожалуй, такой налет Битька не отказалась бы приобрести.
В компании Лейта вела себя совершенно непринужденно. Хотела, вступала в разговор,
хотела - нет. Первое время Битька как-то недоумевала и даже обижалась чуть-чуть: Лейта
совершенно не проявляла никакой женской солидарности, никак не выделяя Битьку среди
остальных. Может не замечала девочку с высоты своего положения и возраста (Лейта была
старше Беаты года на два на три), а может Битька ей просто чем-то не нравилась? Вот глупая!
Забыла, что теперь она - парень, и для Лейты действительно между ней и остальными -
никакой разницы.
Но успокоилась девочка ненадолго. Теперь в голову ей пришла мысль, что получается -
Лейта единственная среди всех девушка, а значит, единственный объект для мужского
внимания. Вот уж никогда раньше Битьке и в голову не приходило, что подобные мысли могут
забрести в ее голову, и, тем более, принести досаду и беспокойство. А парни будто и не
замечали всех недостатков Каритиной сестры. Дядюшка Луи ей благоволил, Шеза она
прикалывала, а Санди и Рэн были с нею внимательны и улыбчивы.
Конечно, Лейта - очень умная и эрудированная особа, к тому же приветливая и
уверенная в себе, но и Битька училась не на тройки. Только Битькины знания к этому миру
никакого отношения не имеют и практического значения потому - тоже, так - сказки. А
сейчас - времени в обрез - не до сказок. Да и не такая уж она и некрасивая, увы и ах.
Справедливости ради следует признать, что она, эта Лейта - ничего себе, своеобразная. Ей бы
хорошего стилиста и не хуже всяких там будет. Эле-гант-ная.
- Местность-то хоть узнаешь? Ориентируешься, в смысле? - кисло поинтересовался
Шез у Санди.
- Ну-у... Где-то как-то...
Они сидели на дне одной такой воронки, что однообразили Шановасский ландшафт и
чувствовали себя более чем неуютно.
- Тут ртуть с неба не падает? Вместо дождя? - поежилась Битька.
- Нет, дожди тут обыкновенные. Только нудные, - снизошла до ответа Битьке Лейта.
"Это ты - нудная,"- подумала Битька.
- Тут другая опасность, Бэт. Великие Хомо уды. И все остальное население.
- Вы же говорили, что-то там насчет: умные, спокойные, мужественные, как за каменной
стеной. Я имею в виду население, - недоумевала Битька.
Лейта с достоинством кивнула, а Санди состроил рожицу:
- Все это правда, конечно. Взять, например, Великих Хомоудов: когда эта глыба
движется плавно без суеты, надвигается как скала, приходят на ум эпитеты: "величественный",
"вечный". Кажется, эти существа погружены в глубокие раздумья о Вселенной и тому
подобном, впору встать неподалеку на колени и замереть в религиозном экстазе, приобщаясь.
Но я бы посоветовал в такой ситуации, делать ноги, причем изо всех сил. Потому что, как ты
никогда не узнаешь, о чем думает Великий Хомоуд, так никогда и не узнаешь в какую сторону
он повернет. А, повернув в твою, он вряд ли сочтет необходимым замечать твое присутствие на
своем пути. Так же и местные жители...
- Послушай, Санди, - вмешался тут в разговор Рэн, тревожно наблюдавший до сей
поры за окружавшим их со всех четырех сторон горизонтом, - твои рассуждения насчет делать
ноги, они ... имеют под собой серьезные основания, в том смысле, что, увидь ты сейчас
какого-нибудь Хомоуда...
- Я бы сразу сказал: "Гасимся!"- авторитетно подтвердил свои слова Санди.
- Тогда...- Рэн неуверенно поднялся во весь рост, накинув на плечо гитару. - Тогда
гасимся!
Эу Рохо был неподвижен. Издалека его можно было принять за изваяние из постаревшей
зеленоватой бронзы.
Если подняться над беспредельной пустыней Шановасса, увидишь сотни десятиметровых
гранитных стелл, увенчанных такими же окаменевшими фигурами, в скрывающих их очертания
тяжелых плащах, с руками, будто навек заснувшими на плечах огромных, полных глухой
угрозы, арбалетов. Но сон их - мнимый.
Как мнимо устало приопущены тяжелые веки Эу Рохо. Взгляд его в никуда. Но лишь
оттого, что он, не смотря ни на что конкретное, видит сразу все. Как орел рассеянно парит над
землей, растворяясь в ней, становясь всей ею, каждым ее камнем, холмом и трещиной в почве.
Серо-оливковое лицо стража и безволосый серо-оливковый череп исчерчены тонкими
шрамами, и глаза его того же серо-оливкового цвета. Заглядывать в них все равно что пытаться
увидеть что-нибудь в глубине каменной стены. Но это внизу. Здесь же глаза Эу Рохо прозрачны
и глубоки, хоть и пасмурны. Сейчас они - небо Шановасса. И его земля.
Что-то шевельнулось на самом краешке достижимого взгляду. Тридцать лет Эу Рохо
служит Всевидящим Оком, одним из сотен Всевидящих Очей, и его голове не нужно думать,
теряя бесстрастный покой молчания, чтобы определить: это ни Великий Хомоуд, ни кирхи, ни
шерны.
Легко выскальзывает Эу из тяжелого, остающегося стоять плаща, оставляя его бронзовым
памятником неподвижности и вниманию. Сам же ступает на тот край гранитного столба, где на
длину его ступней, на ширину его плеч, не видит, а знает, есть прямоугольник подъемника. Под
весом мужчины медленно растягивается гуттаперчевый трос. Привычным движением
проверяет Эу крепление его высоких, фактически на всю длину ноги, сапог, больше чем
наполовину изготовленных из металла. С досадой потирает сухожилия (жест излишний, но ведь
потом ноги согнуть будет фактически невозможно, а годы дают-таки себя знать). Из подошв на
локоть выступают прочные шипы. Оружие Эу не проверяет - оно часть одежды, а можно
сказать, и часть его самого.
Когда трос исчерпывает свою растяжимость, подъемник останавливается в полутора
метрах от земли, Эу Рохо прыгает вниз.
Под ногами привычно дрогнуло: Великий Соху проснулся. Мышцы Эу Рохо привычно
напряглись, рывок - и вот вокруг него уже танцуют арки и кольца огромного чешуйчатого
тела. Все - лишь обычный ритуал. Вряд ли Великий Соху всерьез намеревается сбросить
своего наездника: как никак тридцать лет вместе. Однако расслабляться не стоит: что там в
плоской змеиной голове Великого? Может как раз тридцатилетняя ненависть? Каждый раз,
когда закаленные до алмазной твердости шипы с тихим хэканьем входят меж пластин чешуи -
Эу Рохо морщится. Ему неприятно признаваться даже самому себе, но, похоже, с годами он
становится сентиментальным. Конечно, Великий Соху - это не его Рэу Ветер - жеребец
харской породы, верный друг, оставшийся в с головой засыпанном песками Шановасса
прошлом, но с другой стороны - это единственное существо, чем-то его напоминающее.
Тем временем Соху закончил демонстрацию силы и стремительно нес Эу туда, куда тот
направлял его. Мелкая песчаная пыль высоко поднималась в воздух, но страж и не стремился
быть незамеченным: мало кто мог бы оказать сопротивление Эу Рохо, и уж совсем никто не
подумает вступать в пререкания с великим Соху.
...Великий Хомоуд напоминал внешне серый гриб наподобие лисички, но огромной
лисички. Двигался он тяжело, и, казалось, не быстро, но, во-первых, неотвратимо, а во
вторых...
- Эти твари еще и прыгают! - завопил Шез, когда колышущаяся всем телом
лисичка-восьмиэтажка вдруг шатнулась и, оторвав от земли липкую на вид ножку, довольно
резво скакнула в сторону вязнущих в песке, как муха в варенье, друзей. Остальные и завопить
не могли, так как рты, стоило их приоткрыть, тут же забивались клубящимся в воздухе песком.
Впрочем, и воздухом-то эту взвесь песка назвать было трудно. Битька закашлялась так, что
думала: грудь ее разорвется на куски. Кто-то схватил ее, прижал, спрятал на груди в куртке
лицо, замотал рот и нос тряпкой. Видимо, стало легче, только некогда было это осознавать: тот
же кто-то тащил ее, железной хваткой вцепившись в руку. По краю сознания пронеслось, что
зато теперь ясно, откуда тут воронки - от прыжков Великих Хомоудов. Не солидно, господа
Хомоуды! Не солидно! Хотя, что уж не солидно - от каждого прыжка земля просто
вздрагивает и все валятся на землю и катятся, захлебываясь песком и рискуя потеряться
навсегда. Чья-то острая лапка вцепилась в ногу Битьки так, что в другое время она бы
взвизгнула, но сейчас она только нащупала эту лапку и впилась в нее с тем же отчаяньем. Ноги
завязали почти по не могу, а обе руки были заняты руками друзей: упасть и сдохнуть - самое
большое желание, как в страшном сне - бежать нет сил...
Вдруг все кончилось. Битька обнаружила себя лежащей ничком в песке, сжимающей по
прежнему изо всех сил худенькие пальцы Лейты. С трудом разлепив запорошенные глаза, она
хотела было удостовериться в наличии остальных, когда услышала напряженный голос Санди:
- Никому не двигаться. Говорить буду я.
От холодности и суровости приказа у Битьки по спине побежали полчища мурашек, но
она, не удержавшись, все же незаметно повернула голову и пригляделась: Лейта лежала рядом,
не шевелясь и прикидываясь ветошью, духи сидели, замерев сфинксами; Аделаида видно не
было, парни стояли: Рэн, вынув из ножен кинжал (Битька и со своего места слышала его
хриплое дыхание), а Санди зачем-то молниеносным движением разорвал рукав своей рубахи и
поднял высоко красивую смуглую руку: вся она от запястья до локтя, а может и выше,
исчерчена была тонкими длинными шрамами.
Так отличалось ли сегодняшнее утро чем-нибудь от других или нет? Что замедлило его
реакцию, заставило изменить привычному порядку? Пустое. Искать сейчас оправдания -
пустое. Только Великий Соху взял в кольцо несколько плохо различимых сквозь песчаную
завесу фигур - нужно было кончать с ними. Потом, когда пыль рассеялась бы, силуэты,
ставшие уже реальными людьми, были бы уже мертвы: золотые звезды аркасов легко разрезали
бы тонкокожее горло семнадцатилетнего с явной примесью харакской крови шансонтильца,
литы проткнули бы спины лежащих ничком мальчишки и девицы, золотая пчела нашла бы
тролля. Ему осталось бы лишь скользнуть по освободившимся вместилищам душ сожалеющим
взглядом, они остались бы в его памяти неподвижной картинкой, и тут же он поднял бы глаза в
небо, а Соху... Бог его знает, что они делают с телами эти Соху: совьются кольца - разовьются
- и нет ничего, кроме бескрайнего шановасского песка.
И не было бы ни этого любопытного глазка, метнувшего на него из-под платка
испуганный взгляд, ни этих слишком знакомых шрамов на вытянутой и бесстрашно и
умоляюще руке четвертого нарушителя.
...Битька выглянула осторожно и тут же зажмурилась. Не в ее привычках было визжать,
но сейчас, не будь все ее горло забито песчаной пылью - она бы повизжала. Со всех сторон
они окружены были телом огромной, метра два в диаметре, а длиной - о-го-го, змеи,
свернувшейся в кольцо. На спине змеи, каким-то макаром с нее не падая, стоял воин. Что это
был воин - ясно было с первого взгляда, хотя ни меча ни лука там со стрелами у него не было.
Только в руках его что-то неприятно поблескивало. И потом: все тело его было покрыто, словно
тусклым золотым узором, металлом кольчуги.
...Страж молчал. И молчание это слишком затягивалось. Санди стоял и молил всех
святых, чтобы тот задал вопрос. Только один вопрос, и появится шанс. Рыцарь уже успел
проклясть себя за глупую идею с походом за буцефалами, правда, в душе ему не верилось, что
славное его существование так просто закончится . Однако, не раз же и не два видел он на
лицах погибших выражение безмерного удивления .
...Маленькие копытца проваливались в песок, однако Великие Хомоуды уступали ему
путь, как КамАЗы велосипеду, если его дорога - главная. То, что его, как слишком
маленького, не взяли с собой, нисколько не огорчило единорожка: он не умел ни огорчаться, ни
обижаться, особенно по пустякам. А идти по пустыне было интересно и одному. Друпикус,
конечно, тоже хотел с ним, но он слишком тяжел и слишком заметен. Хомоуды проплывали
мимо единорожка опустившимися на землю тучами, вокруг них клубилась серо-сизая пыль,
изредка под его маленькими ножками земля начинала мягко вздуваться, это проползали под
землей Великие Соху. Все было очень интересно. Правда, единорожек спешил. И вот, наконец,
горизонт открыл перед ним то, что ожидал он увидеть, и единорожек сказал:
- Почему ты до сих пор не спросил его, какой поход оставил эти следы на его теле?
Эу Рохо медленно обернулся. Единорог смотрел в его глаза огромными глазами и задавал
вопрос. Для Рыцаря Ордена Единорога Великие Хомоуды остаются, конечно, Великими, но
единороги для них - священны. Пусть даже ты уже забыл, что когда-то, тридцать лет назад,
был Рыцарем Ордена Единорога. Что толку забывать себя? Это все равно, что забывать, что у
тебя есть уши - они все равно услышат позвавший тебя голос...
- Это был Пятый Великий Поход. Мне было двенадцать лет, я был седьмым
оруженосцем сэра Бэджа Ольга Славного. Правда, ко времени похода нас осталось трое: Энди
Хоппа, Гуди Лук и я...
- ...Бэджи Славный не вернулся из того похода, - словно про себя отметил Эу Рохо.
Неподвижен был великий Соху, и неподвижен был воин, опустивший глаза. Прошлое,
казавшееся надежно погребенным в песках Шановасса, легко поднялось из них - юное,
грозное, неизменное.
- Он погиб на моих глазах... Иногда мне кажется, он погиб из-за меня... Или ради
меня?.. - Санди осознавал, что этих дополнений лучше было не делать в их положении, но не
изжитая полностью боль все-таки просочилась сквозь плотно сжатые зубы.
- Расскажи о его конце, - произнес Эу и додумал: "я так хорошо знал его начало".
Санди никогда не называл своего возраста, а в пятнадцать все, кто старше двадцати -
древние старики. Но сейчас Битьке подумалось, что все-таки Санди еще очень молод, если ему
и есть тридцать... хотя вряд ли. Санди здорово взволновался, забыл о своем запрете двигаться и
сделал несколько нервных шагов взад вперед, а потом и вовсе сел на песок. Щеки вспыхнули,
голос стал звонче:
- ...Эта тварь... Нет смысла, я думаю, говорить какой это был бой, он уже закончился
тогда. Мы все вымотались, до звона, до пустоты... Только для них же не существует понятия
боя!.. - казалось исчез уверенный в себе, не одной победой увенчанный и не одной потерей
обветренный взрослый мужчина, герой, и на его месте появился растерянный и отчаявшийся
мальчишка-оруженосец - так преобразили сэра Сандонато воспоминания. - ...Сэр Бэджи...
он стоял и смеялся на краю обрыва... Хотя, я помню, незадолго до того дня он говорил о
смерти... Не помню что, что-то необычное, странное. Думаю, когда моя смерть подступит так
же близко, я вспомню, что он о ней говорил. Тогда меня все это просто бесило... Я любил сэра
Бэджи... А он смеялся, хотя руки у него тряслись от усталости. А я ныл, меня в том бою
впервые более-менее серьезно ранили, и мне было страшно от вида своей крови. Тем более, что
Хью Пальчик сказал, что если в мою кровь попадет кровь убитого в этом бою, "кровь
мертвяка", как он назвал это, то все - крышка: либо отравится моя кровь, и я сгнию заживо,
либо мертвяк залезет в мою душу. Единственное спасение - три раза в рану плюнуть, прижечь
раскаленным мечом и попросить командира помочиться тебе на голову. И еще меня бесило, что
Бэджи стоит на самом обрыве - то ли предчувствия, то ли это от того, что тогда я еще жутко
боялся высоты... Когда эта тварь успела протянуть свои волоски и опутать его ноги - ни я ни
он не заметил: оба были смертельно усталы и тупы. Нет, Хью тогда с нами уже не было, мы
вообще были вдвоем. В том бою погиб Эри Альгар, а для Бэджи он был... ну, что ли как
талисман. Вот Бэджи и понесло куда-то в горы, а я всегда был с ним, как привязанный. Я ныл
от страха и просил его сказать: правда или нет про "мертвую кровь", и это его в конце концов
насмешило... Она рывком сбросила его со скалы, я успел вцепиться в его руку. Конечно, он
сволок бы меня за собой даже одним своим весом, но, по счастью, вся скала вокруг изрыта была
трещинами и сколами. В одну из таких трещин я сумел засунуть ноги, и повернуть их так, что
уже и сам бы не смог вытащить. Проклятая Хая полностью опутала его, и он с руганью пытался
заставить меня разжать руку, но я вцепился так, что мои ногти до крови впились в его
запястье... Я уже жалел, что не могу освободить ноги, так меня разрывало напополам. Боль
была такой, что я мечтал уже об одном - разделить судьбу мессира, тем паче, что
"волосы"уже обхватили и мою руку до плеча. Думаю, Хая уволокла бы в тартарары вместе с
сэром Бреджи и половину меня, но тут мессир непонятно каким образом извернулся, выдрал из
сплошного колтуна кровожадных волосков правую руку и ударил меня кулаком в лицо... Так
он спас мне жизнь... Он никогда не хотел погибнуть в бою.
... И горел погребальным костром закат,
И волками смотрели звезды из облаков,
Как раскинув руки, лежали ушедшие в ночь,
И как спали вповалку живые, не видя снов...
Битька пела и жалела, что не в исполнении самого Цоя слушают эту песню сидящие
вокруг вечным огнем пылающего костра. Голос у того низкий, глуховатый и гулкий, как
тяжелые взгляды мужчин, погруженные в пламя.
- Кто написал эту балладу? - слова Эу Рохо звучали словно издалека, из той,
утонувшей в тяжелых сумерках долины, откуда многие ушли в поля вечных туманов; где,
натыкаясь на искалеченные тела, думаешь о них, словно о брошенной одежде того, кто спешно
собрал чемоданы, чтобы больше не возвращаться сюда.
- Его зовут Виктор Цой...
- Сколько ему было, когда он погиб?
- Он действительно погиб, - удивилась прозорливости старого воина Битька, - Ему
было двадцать восемь, когда его машина столкнулась с автобусом. Это было давно.
- Засада... - понимающе пробормотал Эу.
И как хлопало крыльями черное племя ворон,
Как смеялось небо, а потом прикусило язык.
И дрожала рука у того, кто остался жив,
И внезапно в вечность вдруг превратился миг.
Солнце, не видимое обычно за пасмурной взвесью неба, упав к горизонту, внезапно
выкатилось кирпично-красным кругом, и сияюще рыжими стали песчаные холмы Шановасса, и
иссиня-черными тени. Эта невзрачная земля на закате стала прекрасной: истовой и горячей,
гордой и дерзкой, как отчаянно, стягом взвившаяся рубаха командира, бросающегося с отрядом
своим на штыки. Она молчала, но в молчании слышалась суровая песня огня и крови.
Эу Рохо уходил. Он ни о чем не рассказал, ничего не спросил. Его ноги непривычно
проваливались в песок, но идти было легко. Что он оставлял в этой пустыне? Все, что было до
нее, весь груз, который когда-то помешал ему просто жить. Что он забирал с собой из
Шановасса? Да ничего. Идеально
...Поділитися у соцмережах
