Жанр: Электронное издание
Fororden3
...орическое "нет", с мотивировками, а то и без оных, но тогда в данном
контексте это будет означать прямое объявление войны, причем войны именно гражданской,
пусть поначалу она будет касаться только них двоих.
Либо такое же "да", причем тональность ответа оставит возможность торга, но только
по отдельным позициям и деталям соглашения. Ни предложение "вернуться к этому вопросу
позже", ни выдвижение альтернативного проекта на условиях Каверзнева в означенном
раскладе шансов не имели.
Именно по причине разницы в их легитимности и политическом весе.
Оставаясь в рамках Конституции и законности, премьер и правительство устранить
Местоблюстителя с его поста не могли. Князь же, при всей юридической сомнительности
процесса, такую возможность все-таки имел.
- Вы понимаете, перед каким выбором ставите меня и в конечном счете Россию? -
слегка охрипшим от волнения голосом спросил Каверзнев.
- А вы предполагаете, что нет? Сгоряча такие вещи не делаются. Понимаю, выбор
труден. Но на то мы с вами и политики. Думаю, не стоит объяснять вам, чем отличается
политик от политикана? Первый думает о судьбах Отечества и способен мыслить в
масштабах столетий. Второй - только о собственной судьбе на предстоящих выборах...
Хорошо, хорошо, - заметил он протестующий жест премьера, - пусть даже о судьбе
собственной партии и партийной программы. Но в любом случае - "Apres nous le deluge" .
А вы взгляните чуть-чуть шире. Да просто обратитесь к классическим примерам. Только те
люди вошли в историю, которые в критический момент (сколь бы на самом деле они ни были
себялюбивы и озабочены собственными проблемами) все-таки имели достаточную
способность взглянуть туда, за горизонт повседневности!
Широким жестом князь указал за окно, где сверкал купол Исаакиевского собора, а
правее серебрились под утренним солнцем волны Невы.
Сейчас бы можно начать сыпать громкими именами таких именно личностей,
приводить яркие и убедительные примеры. Но Каверзнев и сам был человек начитанный. Все
мемуары великих и труды по политической истории человечества проштудировал,
несомненно. Так что время обменяться мнениями на отвлеченные темы у них еще будет.
Сейчас же от премьера требовался четкий и однозначный ответ. Но Владимир Дмитриевич
не был бы самим собой, если бы так сразу пошел на поводу у своего соперника. Да уже,
пожалуй, и не соперника.
Взгляд выдал Каверзнева. Но Олег Константинович ни малейшим движением лицевых
мышц не позволил догадаться, что ответ уже, в общем, ему и не требуется. Напротив,
изображая волнение, он принялся раскуривать погасшую сигару, чего никогда не позволил
бы себе в нормальной обстановке.
- Ну а если, предположим, я все-таки в состоянии заглянуть за горизонт? - после
долгой, на грани неприличия, паузы тихо спросил Каверзнев.
- Тогда я еще раз повторю свою мысль, уже как единомышленнику. Перед Россией
стоит исторический вызов. В своем нынешнем состоянии и качестве ответить на него она не
готова. Должным образом ответить, я имею в виду.
Более полутора веков назад Чаадаев писал: "Чрез исторические события должна нитью
проходить мысль или принцип, стремясь осуществиться. Именно этой истории мы и не
имеем. Настоящая история нашего народа начнется лишь с того дня, когда он проникнется
идеей, которая ему доверена и которую он призван осуществить. Россия призвана решить в
этом мире большую часть проблем социального порядка, ей предназначено быть настоящим
совестным судом по многим тяжбам, которые ведутся перед великими трибуналами
человеческого духа и человеческого общества".
Я думаю примерно так же. До тех пор, пока мы вовлечены в исторический процесс на
общих, так сказать, основаниях, мы не имеем никаких преимуществ перед нашими
"друзьями", которых от того, чтобы вонзить нам кинжал в спину, удерживает пока что лишь
относительная мощь нашей армии и флота. И их собственные шкурные интересы. Через
десять-двадцать лет все может радикальным образом измениться. Но уже категорически не в
нашу пользу. Именно этого развития событий я и надеюсь не допустить.
Вы поняли - через десять-двадцать лет. А не в пределах вашего избирательного срока.
Каверзнев, слегка задумавшись, возразил, что при всем уважении к позиции Олега
Константиновича нет никаких оснований к приписыванию себе, то есть себе как нации,
каких-то особых нравственных свойств, мессианских черт и права выступать в качестве
общечеловеческого арбитра. В том числе не стоило бы вспоминать и о так называемом
"естественном верховенстве России в "славянском мире".
- Следующие слова Чаадаева из цитируемого вами "Письма" были ведь именно
такими, если я не ошибаюсь?
"Умен, шельма, и начитан, в чем я и не сомневался", - подумал князь.
- И все же я буду настаивать, что единственный выход для России в исторической
перспективе - сосредоточиться исключительно на собственных интересах. Просвещенный
изоляционизм. Тем более что именно сейчас у нас появилась великолепная возможность
поиграть с отличными шансами на противоречиях между Союзом и "Черным
интернационалом". Ибо кое-какие мысли его лидеров использовать в своих, и только своих
целях можно и должно. Сколь бы они ни были лично мне отвратительны.
В конце концов, за истекшие 80 лет "цивилизованный мир" некоторым образом
выдохся и даже начал вырождаться. Не может быть единственной целью цивилизации лишь
сохранение статус-кво и приумножение тех материальных богатств, что были достигнуты не
нами и в совершенно другую эпоху. Даже в чисто военном смысле - самая надежная и
прочная оборона непременно будет прорвана, если предоставить врагу полную свободу
действий за пределами крепостных стен. Но опять же подробно на эти темы мы сможем
говорить только тогда, когда придем к соглашению в главном.
Пауза снова была длинной. Но теперь - вполне оправданной.
Человек делал выбор. Не только за себя. На самом деле - за всю многовековую
историю российской, европейски ориентированной "демократии". Берущей начало еще от
пресловутого князя Курбского через Радищева, декабристов, Герцена с Огаревым, Бакунина,
Плеханова, Милюкова и т.д. И заканчивающуюся, получается, на нем, Владимире
Дмитриевиче Каверзневе. Премьер-министре последнего правительства парламентского
большинства, лидере партии социалистов-революционеров (правых), сохранявшей это
потерявшее всякий реальный смысл название как знак своего исторического предназначения.
Князь понимал его чувства. И не хотел бы оказаться на его месте.
Генералу Корнилову было куда легче. Пусть он и менял пост Верховного
Главнокомандующего Российской армией, сопряженный, даже и в большевистской России, с
квартирой, пайком и теплым кабинетом, на тяжелую солдатскую винтовку, заплечный
мешок с сухарями и пятисотверстный пеший поход через зимнюю кубанскую степь.
В сорок восемь лет это тяжело. Если отсутствует идея, по сравнению с которой личное
благополучие, а также и существование - ничто.
- Так на что могу рассчитывать лично я? - осведомился Каверзнев и тут же, выждав
немного, но не увидев на лице собеседника ожидаемого выражения, уточнил: - Естественно,
имеются в виду права и возможности самостоятельно и творчески осуществлять ту часть
нашего общего проекта, реализация которой будет возложена на меня.
- Наконец-то начинается мужской разговор. Не потребовать ли по этому случаю
шампанского? - Князь понял, что победил. Детали - это всегда детали.
- Еще минуточку, если позволите. Я жду вашего ответа.
- Ради бога. Думаю, о том, что мне положено занять престол, спора не возникнет,
поскольку из нас двоих только я - Романов. Так было задумано еще Учредительным
собранием "на всякий случай". Считаю, этот случай настал.
Вы же станете... - Князь с улыбкой, но теперь уже - явного превосходства, развел
руками. - Да кем хотите. Великим визирем или лордом-протектором, председателем
Боярской Думы, Всероссийского Собора! Не суть важно. Придумайте себе любую должность
и ее наименование, и я словом своим, честью своей поручусь, что так оно и будет. Никакого
умаления своих интересов и прав вы не понесете, а возможности самореализации возрастут
несравненно!
И наследственные уделы вы получите, и потомки ваши будут носить достойные
титулы, и до века сидеть на почетном месте по правую руку от царей и императоров
всероссийских...
Изо всех сил князь старался, чтобы слова его звучали значительно и серьезно, чтобы, не
дай бог, не прорвалась хоть ноткой таящаяся в глубине души издевка.
- Есть же разница - избранный волею охлоса премьер, который сегодня есть, а завтра
на выборах не задалось, и снова в присяжные поверенные подавайся, или же - первый
помощник и ближний боярин кого?
"Божьей поспешествующей милостью, Императора и Самодержца Всероссийского,
Московского, Киевского, Владимирского, Новгородского; Царя Казанского, Царя
Астраханского, Царя Польского, Царя Сибирского, Царя Херсонеса Таврического, Царя
Грузинского; Государя Псковского и Великого Князя Смоленского, Литовского,
Волынского, Подольского и Финляндского; Князя Эстляндского, Лифляндского,
Курляндского и Семигальского, Самогитского, Белостокского, Корельского, Тверского,
Югорского, Пермского, Вятского, Болгарского и иных; Государя и Великого Князя
Новгорода низовские земли, Черниговского, Рязанского, Полоцкого, Ростовского,
Ярославского, Белозерского, Удорского, Обдорского, Кондийского, Витебского,
Мстиславского; и всея Северные страны Повелителя; и Государя Иверского, Карталинского
и Кабардинской земли и области Армейской; Черкесских и Горских Князей и иных
Наследного Государя и Обладателя, и прочая, и прочая, и прочая" .
Князь одним духом выговорил это титулование, ни разу не сбившись и не запнувшись,
и Каверзнев, еще минуту назад скептически крививший губы, вдруг осознал, что так ведь
оно и есть.
Вот сидит перед ним человек, обыкновенный, казалось бы, ну, умный, воспитанный, с
располагающей внешностью, однако правом, обычаем и собственной волей достойный
возродить и унаследовать этот титул. И он его все равно возьмет и на себя возложит. Как бы
там ни сопротивлялись некоторые свободомыслящие граждане, с таким поворотом событий
не согласные.
А чем сопротивляться? Силой? Вооруженной или идейной? Ну, пусть кто-нибудь
предложит, где взять эту силу и эту идею! Ему же, премьер-министру одной из сильнейших
мировых держав, противопоставить силе, только что о себе заявившей, нечего.
А если прийти к доброму между ними согласию, тогда он, Владимир Каверзнев,
получит все, что Олег Константинович пообещал, пусть и с прорывающейся моментами
иронией. Но не в его личный адрес, а, похоже, ситуации как таковой. Уж это он уловить
сумел.
Так что толку биться лбом в стену, делая при этом значительное лицо? Мы, конечно,
гордые, а все равно бедные.
- Хорошо, ваше высочество. А каким образом наше "сердечное соглашение" может
быть юридически оформлено? Чтобы завтра или через десять лет не случилось так, как уже
многократно случалось в истории?
Ответ у Олега Константиновича был готов.
- Единственно - Поместным Собором. Соберется он с согласия и под контролем Думы
и при моих гарантиях. Там все и утвердим. В том числе и Жалованную Грамоту. Я в ней
изложу все, о чем мы с вами договорились, касательно статуса вас и ваших потомков на весь
период правления Династии. Естественно, минуя некоторые штрихи и детали, но всему
остальному будут приданы гарантии конституционного уровня. Мы же с вами
цивилизованные люди, люди чести. Двадцать первый век на дворе. Утвердим, подпишем,
Государственный Совет своим рескриптом гарантирует, Конституционный суд
предусмотрит санкции за нарушение условий, о чем еще речь?
Да, действительно, сомневаться Каверзневу было не в чем. Таким образом
оформленное соглашение желаемые гарантии обеспечивало. Правда, оставались и еще
кое-какие тонкости.
- А как, простите за любопытство, ваше высочество, вы думаете обеспечить такую вот
передачу власти? Как это будет выглядеть со стороны, и что должен, на ваш взгляд, сделать
лично я в ближайшее время?
После того как сложнейшая партия борьбы за власть была выиграна легко, невероятно
легко, можно сказать, князь позволил себе расслабиться. На самом деле - натуральный
поединок Давида и Голиафа. Один тренировался, качал мышцы, надрывался со штангой,
фехтовал с лучшими тренерами. Второй вышел, посвистывая, и, не дав хоть раз прицельно
замахнуться мечом, залепил камнем из пращи между глаз. Вот и весь поединок.
- Не надо вам ничего делать, Владимир Дмитриевич. Делайте исключительно то, что
делали всю вашу предыдущую службу на этом посту. Лучше, если бы вы немедленно забыли
вообще о нашем разговоре. Ну, встретились, ну, посидели, водки выпили. И разошлись.
Оставайтесь самим собой. Даже можете на сегодняшнем Госсовете проявить особую
агрессивность в моем отношении, но тоже в рамках своей партийной программы. Я, в свою
очередь, тоже в долгу не останусь. Изложу кое-что из того, что вам уже сказал, в
специальной редакции, для общего употребления пригодной. Поспорим, поругаемся да и
разойдемся. Заодно расклад ваших и моих сторонников в Госсовете узнаем. Спешить-то нам
особенно некуда, это историческое время не терпит, а обычное - пока еще вполне. Пресса
пусть по поводу текущего момента и наших разногласий пошумит. Запросы парламентские
пойдут. Запад как-то отреагирует на экстремистскую позицию лишенного реальной власти и
тешащегося безответной болтовней Регента. Да и стихнет все помаленьку.
Там, глядишь, кризис какой-нибудь правительственный сам собой назреет. Кабинет в
отставку подаст, а то вдруг повод и Думу распустить появится. Вот тогда...
А пока время есть, вы, конечно, набросайте полный список вопросов, которые нам
следует решить. И людей, лично вам полезных, припомните, их ведь тоже устроить и
обласкать нужно будет. Всегда, знаете, неприятно, когда между партнерами в серьезном деле
вдруг всплывают непроясненные проблемы...
Глава 8
Ляхов удивлялся сам себе, но никаких негативных или же суеверных чувств по
отношению к сидящему рядом с ним в просторной кабине существу он не испытывал. Или
просто концентрация невероятностей достигла предела насыщения и реагировать на
дополнительные не было уже физиологической возможности, или, что проще, он просто в
глубине души не верил в происходящее.
Мертвый капитан, в свою очередь, уважая чувства соседа, отодвинулся в самый угол,
оставляя между ними более чем метровое свободное пространство.
Рассвет только-только начал разгораться над извилистой грядой гор и холмов, и лицо
Шлимана было почти неразличимо. Что, скорее всего, и к лучшему. Пока говоришь в
темноте, можно считать собеседника нормальным человеком.
Врожденная деликатность боролась в Вадиме с интересом разведчика, медика,
простого обывателя, наконец.
Кому еще, кроме персонажей сказок, легенд и фантастических романов, приходилось
встречаться накоротке с обитателями загробного мира?
Причем что интересно: чем выше качество указанных произведений, тем меньше накал
страстей.
Вот, насколько помнится, тот же Данте Алигьери к совершенно неживому, умершему
за тысячу лет до того Вергилию не испытывал никаких негативных эмоций. А в
многочисленных книжках в мягких обложках на ту же приблизительно тему что ни
покойник, так монстр, один ужаснее другого.
Однако для подкрепления сил Вадим все-таки хлебнул как следует, из фляжки того
самого, неизвестно откуда взявшегося и куда девшегося Семы Бримана, которую по праву
первооткрывателя взял себе. Хороший сувенир будет, если выберемся.
- Не желаете ли, Миша? - упростил он для удобства трудное в произношении имя
Микаэль и показал на фляжку. - Я врач, спирт пить привык, вы, биолог, тоже, наверное, не
чужды этого чистейшего из продуктов.
- Увы, не испытываю ни малейшего желания. Хотя раньше, вы правы, не чурался.
Наверное, биохимия изменилась. Да какая тут, к черту, биохимия! - вдруг взорвался
капитан. - Я не понимаю, вы действительно настолько толерантный тип? Я сижу сейчас в
вашей машине и неизвестным устройством, что заменяет мне мозг и нервы, пытаюсь
выработать сколько-нибудь приемлемую схему наших отношений, а вы так вот... просто. Не
желаете ли водки выпить? Вы что, на самом деле воспринимаете меня как равного?
- Почему и нет? - спросил Ляхов, переключая скорость, потому что дорога резко
пошла под уклон, а он с детства помнил правило: "Спускайся на той же передаче, на которой
будешь подниматься". - Я, помнится, читал как-то фантастический рассказ, где вся интрига
построена как раз на том, что один из друзей остался человеком, а другой, после какой-то
аварии, сохранив лишь мозг, оказался пересажен в железную банку, снабженную глазами,
синтезатором речи и манипуляторами, вроде клешней краба.
И вот тот, первый, не желая считать второго за подлинного человека, очень крупно
проиграл. Поэтому лично я предпочитаю воспринимать любого, вас в том числе, за
полноценного партнера, несмотря на некоторые привходящие обстоятельства.
- Да, интересная точка зрения. Наверное, дело не только в том, что вы врач. Тут еще и
национальный характер. Русские всегда удивляли меня тем, что будто нарочно выбиваются
из любых схем. Даже нам, евреям, с вами бывает трудновато, представляю, каково
остальным, более склонным к упорядоченности и стабильности народам.
- Ага. Немцам в особенности.
Шлиман кивнул.
- Да, пожалуй. А окажись сейчас на вашем месте немец, не думаю, что этот разговор
вообще состоялся бы. А общаясь с вами, я тоже начинаю снова ощущать себя... живым.
Капитан мельком взглянул на часы, так и оставшиеся у него на запястье с еще прошлой
жизни.
- Что, уже? - спросил Ляхов, имея в виду - не проголодался ли новый знакомец и не
появились ли у него по этому поводу превратные мысли.
- Еще нет, - понял, о чем говорит Вадим, Шлиман. - Но меня эта тема очень занимает.
Чем позже, тем лучше, вы понимаете, о чем я?
- Еще бы. Это и в моих интересах. Нам отсюда выбираться надо, а вы - некий
дополнительный шанс. Есть такой армейский способ ориентирования и изучения
обстановки - "путем опроса местных жителей". Вы - какой-никакой, а все же местный.
- Знаете, Вадим, если бы я был в состоянии испытывать человеческие эмоции, я бы
сказал, что вы мне нравитесь. Есть в вас некоторое простодушие и одновременно ум и
искренность. Не лицемерите, что думаете, то и говорите.
- А вы на самом деле никаких эмоций не испытываете? Как это возможно?
- Да вот так и возможно. Я помню, что, когда был человеком, те или иные слова,
поступки, обстоятельства вызывали у меня соответствующую реакцию, которая могла быть
описана в категориях: приятно, неприятно, радостно, печально, больно, страшно и так
далее... Я помню, что каждая из категорий означала. К одним я стремился, других избегал.
Сейчас же ничего этого нет. И передать то, что есть, - я просто не в состоянии. Вы
упомянули человека, ставшего роботом. Я, наверное, сейчас на него похож. У меня
сохранилась память в полном объеме, но и только.
Вот, разговаривая с вами, я пытаюсь понять: завидую ли я вам, сожалею ли о том, что
меня убили? И понимаю, что мне это совершенно безразлично.
Я помню, что "там" у меня остались жена и двое детей, мне хочется их пожалеть,
представить, как они заплачут, получив сообщение о моей геройской гибели в боях за
Родину, и - не получается.
Меня это не трогает, так же как не трогает плохо написанная книга. И в то же время я
уверен, что в случае необходимости смог бы все подходящие к случаю эмоции
воспроизвести достаточно убедительно.
Разговор все более увлекал Ляхова. Ему всегда было страшно интересно проникать в
тайны неведомого и недоступного.
В свое время он и психиатрией взялся было заниматься, потому что ему казалось очень
заманчивым проникнуть во внутренний мир маньяков, на полном серьезе воображающих
себя гениальными писателями, царями и пророками. Или шизофреников, одновременно
являющихся крупными учеными и искренне убежденных в реальности "голосов",
диктующих им совершенно абсурдные вещи, разубедить в абсурдности которых
невозможно. Даже ссылками на их собственные научные труды.
Правда, очень скоро убедился в наивности своих надежд.
А сейчас ему представилась куда более грандиозная возможность попытаться
разобраться в психологии самого натурального покойника. Если, впрочем, он является
таковым, а не порождением его собственного поврежденного разума.
Само собой, Ляхову никогда еще не встречался душевнобольной, способный к
рефлексии по поводу своих недугов. Но ведь психиатрия - наука неточная, и отсутствие
описания какого-то факта и даже синдрома отнюдь не означает, что подобное проявление
душевного нездоровья на самом деле не имеет места.
- Жаль, Михаил, что отсутствует у человечества некая единая теория загробного мира
и посмертного существования. Каждая религия и каждая этническая общность имеет на этот
предмет собственные, иногда диаметрально противоположные взгляды. Вы, кстати, в
философии какие проблемы разрабатывали?
- Вас это в самом деле интересует или проверяете степень сохранности моей
личности? - осведомился капитан.
Вадим отметил некоторую странность, заключенную в его словах.
Эмоций Шлиман якобы не испытывает, отчего же мимика его в целом соответствует
каждой данной ситуации? Механическая память мышц, или все-таки нечто другое? Может
быть, он еще способен к восстановлению, то есть посмертный шок потихоньку проходит,
хотя бы от энергетической подпитки и общения с живым человеком? Пребывания в его
ментальном поле.
Так он и спросил: не располагает ли коллега информацией или хотя бы догадкой, в чем
смысл такой вот его "жизни" и чем она, по идее, может закончиться?
Иначе в чем вообще смысл столь странной затеи неизвестно каких сил или законов
природы? Стоит ли, мол, сначала умирать "там", а потом столь же бездарно - здесь, но с
определенным временным лагом?
- Я еще понял бы, если бы здесь вас, ну и нас, конечно, в свое время ждал "Страшный
суд" или, напротив, "ни слез, ни воздыханий, а жизнь вечная", а так - для чего же?
Побродить в поисках пищи, которую добыть здесь нельзя по определению, ибо кто же мог
рассчитывать, что мы с товарищами сюда случайно попадем? Причем тоже не в некоем
экзистенциальном смысле, а в качестве предполагаемого продукта питания. А если даже и
попали в силу странного стечения обстоятельств, так "высший разум" должен был
учитывать, что за себя постоять мы сумеем.
Не странно ли, опять же, что нам, "живым", в этом мире предоставлены все
возможности и для выживания, и для самообороны, вам же - ровно ничего?
Вы же биолог и знаете, что абсолютно везде должен существовать определенный
биоценоз, вполне конкретная пищевая пирамида. Кого-то едите вы, кто-то, в свою очередь,
должен съесть вас... А так вот... Наверное, мы чего-то пока не уяснили.
И где, кстати, посмертные тела зверей, птиц и прочих насекомых?
Эта простейшая в принципе догадка только что пришла ему в голову и заинтересовала
чрезвычайно.
Шлиман ответил вполне достойно своего и первого, и второго образования.
В том духе, что вопрос "для чего?" реального содержания не имеет, ибо телеология -
очередное заблуждение человеческого разума. И если нечто и случается, то, скорее всего,
просто так. В силу непреодолимых законов природы или случайного сцепления
необязательных обстоятельств.
Не имел же Везувий, извергаясь в 79 году (н.э.) целью непременно уничтожить
Геркуланум и Помпеи, а тем более, засыпав их пеплом, сохранить подробности подлинного
римского быта на радость грядущим археологам и туристам.
Явления же, пусть и природы (в широком смысле), нами изучены настолько слабо, что
попытаться в течение нескольких часов, пусть даже суток, найти ответ на вопросы, над
которыми человечество бьется тысячелетиями, - напрасная затея.
С этим Ляхов не мог не согласиться, ибо идеалистом не был по определению, однако
его материализм интересным образом работал в пользу враждебного учения, поскольку
предлагал принять даже абсолютную мистику как факт, если реальность ее очевидна.
Альтернативой было только признание собственного глубокого безумия, но в таком
случае тема теряла всякий научный интерес, да и имелось у Вадима немало способов,
позволяющих достаточно надежно отличать самый правдоподобный (точнее, убедительный)
бред от яви. Пусть и самой невероятной.
И тут же его предыдущие слова породили у него очередную забавную мысль.
- А таки знаете, Миша, - одесский стиль тоже прорезался у него как-то сам собой, -
телеология телеологией, но что-то тут не так. Мы и сами, по-хорошему сказать, не пойми
кто. Или собственные реинкарнации, или вправду Орфеи пополам с Данте, путешественники
в страну мертвых, или...
Последнюю мысль договаривать вслух не хотелось. Потому он вернулся к первой.
- Одним словом, очень мне кажется, что некий умысел в нашей с вами встрече
присутствует, и самое правильное - поверить или сделать очень убедительный вид, что
верим, и все у нас получится. Как в детстве на Лиговке принято было клясться - "зуб даю".
И до тех пор, пока лично мы с вами не исчерпаем некую функцию, ничего с нами не
случится. Вот вы еще "есть" не захотели... - констатируя факт, уверенно сказал Ляхов.
- До сих пор нет, - снова прислушавшись к собственным ощущениям, ответил Шлиман
с достаточной долей удивления. - Похоже, что действительно нечто такое происходит. Я вам
говорил, что, когда ел ваши консервы, чувствовал, что жую суррогатный хлеб, что
насытиться им просто невозможно. Набить желудок на какое-то время, и все. А сейчас я сыт
настолько, что ни о какой вообще потребности в еде нет и мысли. Эта тема меня просто не
интересует.
- Вот! - почти торжествующе воскликнул Ляхов. - Нечто подобное я и предполагал.
Но на всякий случай приготовил для вас еще один гостинец. Нате, попробуйте.
Он протянул капитану нечто похожее на сложенную в несколько раз кремовую
салфетку.
- Что это?
- Да попробуйте, попробуйте. Вдруг да понравится...
Шлиман с некоторым сомнением откусил угощение с уголка. Внимательно разжевал,
уподобляясь дегустатору.
- Что ж, неплохо. Напоминает шоко
...Поділитися у соцмережах
