Жанр: Электронное издание
ARNDWRLD
...ином, где он: в капсуле, из которой возврат несложен, или его мозг
уже стал процессорным блоком ракеты и дремлет где-нибудь за тридевять
земель в пусковой шахте, или, может быть, уже развеялся с тротиловым
дымом во время заводских испытаний... Сейчас даже устранение Анри и
самый удачный расклад с Мартином не спасут ситуацию: наверняка Санже
под-страховался, держится на связи с Рыжим. Должен он понимать, что
мало шансов войти в третью зону, но еще меньше - выбраться...
Да, как не верти, выходит, что из-за одного незаконнорожденного сопляка
гибнет дело, большое, перспективное дело солидной фирмы...
За окнами, мягко покачиваясь, наплывал Париж. Книга лежала на столике.
Странно, очень странно... Бывает же такое... Конкуренты, что ли,
постарались, нашли этого Шанэ, снабдили информацией? Хотя вряд ли, все
описанное можно отнести хоть к нам, хоть к ним... Хорошо, если пройдет
как фантастика. Информаторов Шанэ, конечно, надо выявить; сделаем. Но
не будем считать, что наступил конец дела. Картмилл, кажется, в
рассказике сорок четвертого года разболтал невесть как предугаданные
параметры атомной бомбы - и ничего, ни работы спецслужбам не убавилось,
ни "общественность" не всколыхнулась, ни бомб меньше не стало.
Литература есть литература, и она, конечно, не изменит того, что делают
серьезные люди в серьезных организациях. Разве что воспитает очередного
предателя или святошу, и Службе Контроля придется чуть больше повозиться.
Я взвесил книгу на ладони... А что, гидрокапсула - это надо проверить.
Может выйти толк... Благодарю вас, месье Шанэ.
Книга легла в кейс.
Телохранители уже стояли у дверей. Вот и директора филиалов; а дальше,
на невидимой отсюда стоянке, ждут машины, и уже прямо в пути начнется
выработка позиции нашего концерна на региональном совещании по участию
частного капитала в программе космических вооружений...
"Изобретатель и рационализатор", 1987, ¦ 4.
Александр Камнев, Борис Файфель
Конец "Агента"
Жизнь лениво жевала
его мечты...
В. Шукшин. Сильные идут дальше
Дверь в кофейню была распахнута настежь, но прохлады это не добавляло.
Под потолком, разгоняя мух, лениво шевелился вентилятор. Движения
воздуха не чувствовалось. В такую погоду кофе пьют лишь заядлые
любители, вроде моего друга Боба, сидевшего напротив меня за столиком.
Настроение у меня в тот день было прекрасным. Причиной тому послужил
только что полученный в канцелярии института изящный голубой конверт из
редакции международного журнала.
- Ты вот все посмеиваешься над химиками, а у меня, между прочим, еще
одну статью приняли в "Phisicochimica Acta", к тому же рецензент
отметил: "Exellent work"^*.
- Ну что же, поздравляю, - лениво отозвался Боб. - Добротный
экспериментальный материал всегда в цене...
Такая прохладная оценка моей деятельности меня нисколько не удивила:
надо знать Боба, этого прожженного скептика.
- Странная вещь, - задумчиво продолжал Боб, - химик берет известное
вещество, цепляет к нему лишнюю метильную группу, получает новое
соединение, и - свершилось: он уже обогатил мировую науку. Теперь
каждое измерение - ну, там, показатель преломления или еще что - новый
результат!
За полтора десятка лет работы в Институте фундаментальных проблем химии
программист Боб изрядно поднахватался нашей терминологии и, надо
сказать, нередко употреблял ее к месту. Однако он знал, что органикой я
не занимаюсь. Его скепсис, скорее всего, имел целью скрыть легкую
зависть, которая придавала нашему с ним общению элемент некоторого
дружеского соперничества.
- Да и вообще, - Боб со смаком отхлебнул глоток кофе и ехидно посмотрел
на меня, - химик, по-моему, не столько профессия, сколько
мировоззрение. Стоит посмотреть на вашего брата за работой... Взгляд
прикован к колбе или к шкале колориметра, глаза горят святым огнем
веры. Во что? Да во что угодно! В безграничные возможности науки, в
философский камень, в универсальный магистериум... Шеф, когда на него
накатывает вдохновение, напоминает командира подводной лодки, когда
тот, прильнув к перископу, собирается всадить торпеду во вражеский
линкор. Причем, заметь, размах всегда глобальный: разыскать
высокотемпературную сверхпроводимость или изобрести лекарство от рака -
никак не менее. Ну, а результаты... - Боб обреченно махнул рукой. -
Лучше бы сварили надежное средство от тараканов, а то от них в
лаборатории совсем житья не стало. По-моему, они ухитряются залезать
даже внутрь дисплея.
Было жарко, мне не хотелось возражать, и я промолчал, надеясь, что Боб
продолжит свой очередной монолог.
Я не ошибся.
- Химики, например, на полном серьезе считают высшим пилотажем умение
легко расставлять коэффициенты в сложных реакциях. Им и невдомек, что
эта проблема элементарно сводится к системе уравнений, которую надо
решить в целых числах. Хочешь, я тебе любую реакцию уравняю максимум в
четыре действия?
Боб покрутил головой, но поскольку ни ручки, ни бумаги поблизости не
было, он успокоился и продолжал:
- Иногда я думаю: а не утереть ли всем химикам нос и не смастерить ли
на Бэйсике, скажем, "Универсальный уравниватель химических реакций"?
Преподаватели химии мне этого не простят...
Я знал, что как программист Боб способен и на большее. Непонятно, что
его держало в нашем институте, где он должен был из года в год
обрабатывать результаты чьих-то, подчас сомнительных экспериментов,
пребывая, по мнению общей массы, явно где-то на последних ролях.
Чудак... Впрочем, все мы немножко чудаки.
- Тебя послушать, так половину всех химиков можно заменить
компьютерами. Но ведь ты сам как-то мне объяснял, что любой ваш язык,
тот же Бейсик например, упрощает процесс программирования и компьютер
как бы сам строит программу. Может быть, скоро профессия "программист"
вообще отомрет. К чему учить всякие Фортраны и Паскали, если можно
будет просто сказать машине: сделай то-то и то-то? Получается, что
компьютеризация угрожает, скорее, вам, ее создателям, чем нам, химикам!
- Дорогой мой, - Боб откинулся на спинку стула, с явным удовольствием
дождавшись наконец моего возражения, - запомни: никакой язык
программирования не заменит божественного акта творения. Любой
транслятор подобен техническому переводчику и никогда не сделает из
плохой программы хорошую. А вот в вашей химии действительно можно найти
достойные задачи для настоящего программиста. "Универсальный
уравниватель" - это, конечно, чепуха. У меня есть мысли посущественнее...
Боб мечтательно задумался.
- Как тебе, например, "Программа выбора новых путей синтеза любых
соединений"?
- Любых?! Но ведь их число постоянно растет, открываются новые
реакции... То есть твоя программа должна достраивать сама себя?
- Именно! - Боб потер ладони, что означало высшую степень творческого
возбуждения.
- Фактически ты хочешь построить искусственный интеллект! Думаю, что
этой задачи тебе не осилить.
По сердитой искре, блеснувшей в глазах Боба, я понял, что мой приятель
основательно задет, однако спорить он не стал и перевел разговор на
другую тему.
В последующие дни я редко встречал Боба, даже в кофейне он почти не
появлялся. Было ясно, что у него очередной компьютерный запой.
Прошло недели три. Жара спала, и институтский народ зачастил в кофейню.
Однажды, желая взбодриться, я тоже решил выпить чашечку кофе. Мое
желание укрепилось, когда я увидел среди посетителей новую лаборантку
Светочку из соседнего отдела. Заняв очередь, я уже прикидывал, как бы
поэффектнее с ней заговорить, но вдруг получил неожиданный тычок в
спину, вслед за которым раздалось жизнерадостное "Привет, бычий
хвост!". Так ласково называл меня Боб, когда пребывал в прекрасном
расположении духа.
С сожалением взглянув еще раз в сторону Светочки, я понял, что
знакомство с ней придется отложить.
- Ты где пропадал? - спросил я, сдерживая раздражение.
- Уже работает! - звенящим шепотом произнес Боб, оглянувшись по сторонам.
- Кто?
- Мой "Агент"!
- Слушай, Боб, что ты мелешь? Какой еще агент?!
- Со мной все в порядке. "Агент" - это программа: "Automatic Generation
and Examenation of Novel Trends"^**.
Ну, конечно! Пристрастие Боба к английскому языку знакомо было мне еще
со школы.
- Неужели та, "Выбор новых путей синтеза..."?
- Именно! А ты еще - помнишь? - сомневался! Вот она - вся тут! - Он
приоткрыл дипломат и показал уголок дискеты.
Я забыл о Светочке.
- Возьми мне двойной, - продолжал Боб. - Я заслужил!
Мы заняли свободный столик. В глазах моего друга светился триумф.
- Я уже загнал в нее для начала десятка три основных реакций из "Бойда
и Моррисона". Пашет! Любую студенческую задачку раскалывает, как орех,
- пробовал!
- Ты должен немедленно написать статью.
- Эх, Алик! Честно говоря, с точки зрения большого программирования эта
моя программа - не Бог весть что.
- Тогда хотя бы покажи своего "Агента" в деле!
- Завтра, - Боб хитро сощурился. - Задумал я тут одну хохмочку...
Завтра при включении компьютера программа запустится автоматически, -
заговорщически продолжал Боб. - Я это предусмотрел. Представляешь себе
лица этих уездных Гриньяров, когда вместо обычной голубой заставки
"Norton Commander" на экране появится:
"Good morning, dear colleagues! What is to be synthesized today?"^***
Торопливо допив кофе, Боб исчез, бросив на ходу: "До завтра!".
Но, к сожалению, на следующий день я вспомнил о Бобе только к вечеру: с
утра в отделе выдавали спирт, а после обеда позвонил заказчик из
отраслевого института, и мне пришлось долго и по возможности вежливо
объяснять ему, что отчет задерживается именно из-за того, что они сами
не прислали в срок образцы для испытаний...
С облегчением повесив наконец трубку, я направился в Лабораторию
теоретических основ синтеза, где обычно заставал Боба в обществе IBM
PC/AT, сейчас же здесь царила необычная суета. Стол у компьютера был
завален дискетами. Взъерошенные сотрудники, сгрудившиеся у дисплея,
раздраженно отмахивались от моих вопросов. Кто-то, не оборачиваясь,
буркнул, что Боб, кажется, ушел пить кофе.
Я помчался в кофейню, обогнав по пути Светочку. Ну, а девочки потом, -
подумал я. Похоже, что на этот раз хохмочка Боба действительно
произвела фурор. Я жаждал подробностей.
И я их получил.
Боб стоял у прилавка, упрямо выставив покрытый щетиной подбородок.
- Ну, как "Агент"? - спросил я с нетерпением. - Действует? Я только что
из вашей лаборатории. Там форменный переполох!
Боб злобно взглянул на меня и ничего не ответил.
- Так что произошло? Объясни, наконец!
- Коз-з-з-лы! - процедил Боб сквозь зубы.
- Кого ты имеешь в виду? - я слегка опешил.
- Все химики - козлы!
Боб умел обобщать. Из него, думаю, вышел бы неплохой химик. Хотя его
мнение я не разделял, но тем не менее оставил последний, весьма
небесспорный тезис без ответа, надеясь на комментарий, который
незамедлительно последовал. Но прежде досталось всем химикам: от
древних искателей философского камня до автора печально известной
статьи "Не могу поступиться принципами" - по горизонтали, и от
академика, директора нашего института, до попавшейся на глаза Бобу
лаборантки Светочки - по вертикали.
Утром же, как выяснилось, произошло следующее. Войдя в вестибюль
института, Боб увидел своего приятеля Леню, курившего как раз под
табличкой "У нас не курят". Завидев Боба, Леня кивнул в сторону
Лаборатории теоретических основ и сказал:
- А у вас-то там...
- Что случилось? - Боб изобразил удивление.
- Да вирус какой-то занесли, - продолжал Леня. - Вместо "Нортона"
выводится какая-то ерундовина на английском. Полтора часа промучились,
и пришлось-таки беднягам... - Леня глубоко затянулся.
- Перевести вопрос? - насмешливо спросил Боб.
- Да нет... Отформатировать "винчестер"^**** заново...
Таков был бесславный конец "Агента". Восстанавливать программу Боб не
стал, и очевидно, в ближайшее время вторжение искусственного интеллекта
химикам не угрожает.
Впрочем... Вчера Боб опять пронесся мимо, улыбаясь и потирая ладони.
"Химия и жизнь", 1992, ¦ 7.
Георгий КАТАЕВ
ЗВЕЗДЫ ПРОСЯТ СЛОВА
Большие квадратные часы над парадным входом института показывали
двадцать пять минут девятого. Спешащие ручейки людей выплескивались из
трамваев и троллейбусов за углом главного здания и сливались у входа.
Слева от ступенек невысокой лестницы росло покосившееся стадо
мотоциклов и мотороллеров - любимого средства передвижения механиков и
старших лаборантов. У скверика напротив хлопали дверцы: прибывали в
личных машинах заведующие лабораториями и начальники отделов.
Я уже вытаскивал пропуск, когда мимо прошел худощавый, чуть ниже
среднего роста мужчина с ключом от машины на указательном пальце левой
руки. Быстрая походка и черный ежик коротко стриженых волос...
"Ленька!" - громко вырвалось у меня. Мужчина обернулся. Ну, конечно! За
тринадцать лет - с момента торжественного вручения нашему курсу
дипломов - он почти не изменился, только стало очень смуглым его тонкое
лицо. Через минуту, заполненную междометиями, выяснилось, что с
сегодняшнего дня он старший научный сотрудник нашего института.
Отыскался след Тарасов! - Слушай, столько надо рассказать! А сейчас
некогда, - кричал Ленька. - Сравнительные жизнеописания продолжим в
обеденный перерыв, хорошо? Встречаемся тут же, у выхода. Ладно? Если
захочешь поедем со мной... - И Ленька, помахав рукой, воткнулся в
людской поток.
Ленька Воробьев пришел в университет вскоре после войны из поселка
где-то за Костромой. Аттестат с золотой медалью пропустил этого
паренька в пиджачке с заплатанными рукавами в храм высокой науки, но в
дальнейшем дело пошло хуже: половины программного материала в школе
костромского поселка толком не проходили. Иностранного языка в десятом
классе не было совсем.
В громадном общежитии на Стромынке наши комнаты были рядом. Ленька стал
удивлять нас с самого начала. Ровно в шесть утра за стенкой гремел
будильник, затем стучали четырехкилограммовые гантели, потом по
коридору топали разбитые бутсы. Ленька шел в читалку.
Стромынгородская читальня отличалась от всех других тем, что туда можно
было ходить со своими книгами, а главное, тем, что работала круглые
сутки. В сессию некоторые там и спали, положив голову на раскрытый
учебник. Ленька с утра пораньше исправлял недоделки школы.
Но ровно в девять он сидел рядом с нами на лекциях в старом здании на
Моховой. После обеда Ленька вновь усаживался в читалке на свое
излюбленное место у окна. До одиннадцати. В одиннадцать он ложился
спать. И так каждый день.
Ребят из своей группы, живших в общежитии, Ленька яростно пытался
сагитировать заниматься по своему методу. Кое-кто поддавался, но
надолго их не хватало. Как же можно усидеть за учебником, если вся
группа идет после лекций в "Ударник" на новую картину?
Находились и такие, которых Ленькина пунктуальность выводила из себя.
Однажды, как только Ленька уснул, кто-то перевел его будильник на пять
часов вперед. В час ночи зазвенел звонок. Дело было зимой, одинаково
темно, что в час, что в шесть. Ленька вскочил, пробормотав: "Ой, что-то
спать хочется!"
Закатились под батарею гантели, протопали бутсы. Можно было смеяться
вволю. Но настоящий, уже не сдерживаемый хохот пяти здоровых глоток
раздался минут через двадцать, когда Ленька вернулся из читалки и стал
раздеваться, тихо бормоча: "Надо же, раньше меня встали! Уходил, они
еще сидели! Нет, сегодня я что-то не могу, надо вздремнуть еще!"
С ребятами из своей комнаты Ленька потом неделю не разговаривал.
Диплом он защищал по захватыванию и затягиванию (такая паучиная
терминология существует в радиофизике). Началось распределение. Я попал
в институт, с которого начал рассказ. Леньке неожиданно предложили
аспирантуру. Преподаватели кафедры, видимо, были наблюдательнее
товарищей по курсу.
После памятного всем нам выпускного вечера я Леньку не видел, но
кое-что до меня доходило. Как почти все экспериментаторы, в срок он не
защитился. Это теоретику нужны только авторучка, стопка бумаги и
хорошая библиотека. А экспериментатор должен собрать установку, прибор
за прибором. Попробуй, когда в отделе снабжения на тебя уже смотрят
волком: ведь на работу аспиранта денег не полагается. А стеклодувы
потребляют спирт в объеме выдуваемых ими изделий... Ну и так далее. Но
Ленька молодец - защитился через год после окончания срока. Кандидат
физико-математических наук! Защитился - и неизвестно куда пропал. Хоть
теперь объявился!
В час дня, когда наиболее стойкие сотрудники занимали очередь в
институтскую столовую, а сибариты - в ближайшее кафе, я вышел из дверей
института.
Ленька появился минуты через две. Он был в черном халате и тащил что-то
похожее на этажерку из алюминиевых уголков. Внутри этажерки смутно
поблескивал дюаровский сосуд - вроде большого термоса, но с длинной
шеей внизу. На зеркальную поверхность сосуда в интересах техники
безопасности был натянут капроновый чулок. Из герметической крышки,
неуважительно называемой "капкой", торчали во все стороны латунные
трубки с кранами. За одну из трубок уцепился обвисший пузырь
метеорологического шара-зонда. Такая штука была мне знакома. В ней
носили в главный корпус жидкий гелий, а чтобы он не испарился в
атмосферу, дорогой газ собирали в эту желтую резиновую грушу.
- Зачем тебе в первый день работы на новом месте понадобился гелий? -
спросил я Леньку.
- Сейчас все расскажу! Полезай в машину, поедем на ожижительную
станцию, - ответил тот на ходу и подошел к бело-зеленой "Волге". Ленька
мастерски вырулил из ряда и не менее лихо промчал триста метров до
новой территории института, где находилась ожижительная. Пристроившись
в хвост очереди автокаров и ручных тележек с черными металлическими
дюарами для жидкого азота и голубыми - для кислорода, он распахнул дверцу.
На дворе стоял жаркий сентябрьский денек.
- Так ты все эти годы здесь? - сказал Ленька. - Завидую. Мог заниматься
наукой, не то что я...
И он рассказал, что по окончании аспирантуры его направили в весьма
отдаленный "почтовый ящик", где он в течение пяти лет конструировал
некую заоблачную аппаратуру. Производственные планы были достаточно
жесткими, и в рабочие часы на науку времени не оставалось. Другое дело
в нерабочие...
Потом его неожиданно вызвала в Москву, в иностранный отдел госкомитета.
А через два месяца он оказался в слаборазвитой восточной стране, в
столице которой создавался университет.
На всю страну он был поначалу единственным физиком. На него свалились
сразу и лекции, и создание практикума, и даже составление учебников. Но
самое страшное - язык.
- Наследие проклятого колониализма, - улыбнулся Ленька, - все мои
студенты, кроме своего языка, говорили еще на английском. А нас только
и научили различать, что passive, а что нет. Для начала пришлось писать
лекции по-русски, переводить на английский, а потом зазубривать текст
наизусть.
Через год такой жизни английский язык перестал мешать работе. Молодой
"совьет прэфесэр", окно которого ночью гасло последним во всем городе,
стал известной личностью. Ленька вытащил из бумажника и развернул
потертую газетку. На фотографии дипломатический прием, рядом с
президентом республики - почетный гость, наш космонавт, а на заднем
плане, во фраке, сдержанно улыбается мистер Уоробьефф.
После великого множества жарких в прямом в переносном смысле дней
наступили вечера, когда лекции уже готовы, корректуры учебников
вычитаны, а спать еще рановато. Тогда в мозгу что-то переключалось.
Приходили на память грибные леса вокруг бревенчатого поселка под
Костромой, мокрая от дождя Манежная площадь с заплывающими рубчатыми
следами убегающих в ночь машин, тихо гудящая ферростабилизаторами
лаборатория после одиннадцати вечера, где твое одинокое бдение у
приборов вдруг нарушалось стуком в дверь: "А у вас есть разрешение на
ночную работу?" - это однорукий комендант обходил опустевшее здание.
Хотелось домой. И так как пока это было неосуществимо, его опять
потянуло к науке. Но одно дело - оборудовать студенческий
радиопрактикум, что кое-как удалось, а другое - создать на голом месте
современную научную лабораторию.
Волей-неволей пришлось залезть в ту область науки, где еще можно было
обойтись без приборов. Фронт его интересов постепенно переместился.
- Понимаешь, понесло меня в теорию, - виновато сказал Ленька, - да еще
теорию относительности, в гравитацию (тут я тихо ахнул). Одолевал
квантовую и релятивистскую теории поля, позднего Эйнштейна, уже куда
легче - Фока в других. Современные работы... Пожалуй, дома меня на это
не хватило бы. А там без оборудования что оставалось делать?! (Тон его
был опять извиняющимся). Пришлось серьезно заняться математикой. И
знаешь, появились какие-то мыслишки. Опять об эксперименте... Только я
понял, что без жидкого гелия не обойтись. И когда настало время
уезжать, я попросился в ваш институт. Пошли навстречу и даже комнату в
Москве дали! Чудеса!
Наша очередь давно прошла. Спохватившись, Ленька вытянул через заднюю
дверцу свою этажерку и побежал в здание станции. Отъезжали автокары и
ульяновские тупорылые грузовички. В их кузовах курились завитыми
дымками полные двадцатилитровые дюары. Я сидел и думал о том, что
Ленька перешел ту черту, которая отделяет экспериментаторов от
теоретиков, и замахнулся на что-то большое...
Обратно Ленька вел машину, не превышая скорости пешехода. На мой
вопрос, откуда взялась эта "Волга", ответил:
- Там, за границей, приобрел на трудовые доллары. Надо экономить время.
"Плимут" или "Форд" покупать не хотелось. Багажник на три метра, а
главное, запасных частей потом не найдешь.
- Ты сейчас будешь начинать свой эксперимент с гелием? - спросил я.
- Вечером, - ответил Ленька. - Это для души. А на день уже успели дать
работку, и притом срочную.
Вот и институт. Мы попрощались, и как оказалось, надолго.
Подошел срок сдачи правительственной темы, в нашем отделе несколько
недель авралили. Даже пообедать было некогда. Но когда бы я не уходил
из института, салатно-белая "Волга" еще стояла на площадке у входа.
Когда мы, наконец, сдали отчет, я позвонил жене на работу. Договорились
отпраздновать такое событие - пойти в театр. Там же у театра решали и
встретиться. Выбрался я из института поздно, времени оставалось в
обрез, и я взял такси.
Выехали на Садовое кольцо. И почти сразу мимо промчалась двухцветная
"Волга". Догнать ее было не так-то просто. Когда зажигался зеленый
свет, она брала с места, как истребитель-перехватчик. Моq водитель
удивленно поднял брови, а потом, присмотревшись, сказал:
"У неt же два выхлопа - слева и справа!"
Наконец, у одного из светофоров наши машины стали рядом. Я не ошибся:
за рулем сидел Ленька в желтой кожаной куртке. Увидев меня, он
приоткрыл дверцу и чуть хрипловато крикнул: "Преходи ко мне, довезу!" Я
быстро расплатился и в нарушение всех правил уличного движения
перескочил в Ленькину машину. Мы тронулись.
- Слава богу, прошло меньше года. Где ты пропадаешь? И куда тебя везти?
Я ответил и огляделся. На заднем сиденье слева стояло сверкающее свежей
латунью сооружение, напомнившее мне патентованный котел для варки пива
с английской выставки, только в сильно уменьшенном виде. Сооружение
было опутано проводами и трубками. Справа все пространство занимал
полураздутый, очевидно, гелием, шар-зонд.
- Смотришь на мой самовар? - спросил Ленька. - Вот, первый выезд в свет.
Теперь вопросы посыпались с моей стороны:
- Так это что, твой эксперимент? Почему на машине? И что ты меряешь?
- Я тебе скажу сразу, - только учти, пока между нами, - ответил он. -
Хочу попытаться поймать гравитационные волны. Ты эйнштейновский принцип
эквивалентности сил тяготения и сил инерции помнишь? В трогающемся
вверх лифте ты становишься тяжелее, да? Так вот, если ты не знаешь, что
он поднимается, - не отличишь, почему тяжелее: то ли есть ускорение, а
значит и сила инерции, прижимающая тебя к полу, то ли Земля стала
сильнее тебя притягивать.
Я растерянно кивнул.
Ленька продолжал:
- Значит, прежде всего надо научиться как следует измерять ускорения.
Этим самым самоваром! Вот здесь регистрация (передо мной, там, где
обычно помещают автомобильный приемник, подрагивали стрелки трех
приборов). А гравитационную волну потом ловить тем же способом. В
основном тем же. Что же касается у
...Поділитися у соцмережах
