Жанр: Электронное издание
ARNDWRLD
...сяче парсеков от ближайшего
линейного ревизора бриться!
Первый звонок был, когда сели на планетку... ну, как ее... В малой
лоции сразу после портрета Птолемея идет. Живут на той плянете граждане
- с виду точь-в-точь коровы А в остальном люди как люди: телебашня
есть, считают по десятичной системе.
Как он их увидел, так начисто перестал мясо есть. Ни говядину, ни
баранину, ни даже свинину. Не могу, говорит, пожирать существа, которые
при благоприятных условиях могут стать разумными. И вы, каннибалы, мне
противны.
Перешел он на лук, спаржу, артишоки Мы спорить не стали, нам больше
тушенки. В дальнем космосе с людьми и не такое случается.
С этого и началось. Потом сели мы на астероид. Лес дремучий, трава по
пояс и ни живой души. Только собрались улетать, получаем сообщение:
"Добро пожаловать на наш гостеприимный астероид! Таможенный досмотр
можете пройти на опушке". Нашлись живые души: оказалось, что тамошние
кустики да цветочки соображают не хуже нашего. Побеседовали мы с ними в
порядке культурного обмена и улетели. А он после этого трое суток
ничего в рот не брал. На четвертые перестроил весь свой обмен веществ
на силикатный лад. Стал из пожарного ящика себе на завтрак и ужин песок
таскать, а на обед подогревал миску жидкого стекла и крошил туда
кафельную плитку из ванны. Мы над ним посмеивались, но в глаза ничего
не говорили. Убеждения - дело личное...
Дальше-больше. Новая стоянка чуть не стоила ему жизни. Только мы люки
отдраили, видим: бежит к нам маленькая базальтовая собачка и тащит на
поводке своего хозяина. А он такой силикатный - насквозь светится.
Словом, и с кремнием для него тоже было все кончено.
Заглянул я в его каюту. Сидит в уголке осунувшийся, а в глазах -
металл. В руках гидрозатвор держит, клапан отворачивает. Добрался до
ртути, вылил ее в миску, накрошил туда алюминиевой фольги, а потом
высыпал целую пригоршню гаек.
"Что ты делаешь?" - говорю.
"Тюрю..." - отвечает.
Пришлось нам его рацион ограничить второстепенными запчастями, иначе он
рано или поздно и до обшивки бы добрался. Бриться он перестал, оброс
медным волосом, телевизор не смотрит, в радиорубку ни ногой.
Обручальное кольцо съел - нет, говорит, возврата к старой жизни.
На обратном пути, уже в нашей Галактике, заскочили, благо время было,
еще на одну планету, где до нас с Земли никто не бывал. Встретили нас с
флагами и транспарантами, речи говорили. А нам не до речей было: мы
сразу заметили, что местные парни все как один - из нержавейки.
После приземления я его больше не видел. Говорят, он теперь смотрителем
на сухумском циклотроне. Каждый день выносит по авоське с
радиоактивными отходами, на завтрак и ужин. Обедает на службе.
"Химия и жизнь", 1971, ¦ 2.
М. Кривич, Л.. Ольгин
ПОРА-НЕ ПОРА,
ИЛИ ИСТОРИЯ ПЕРВОЙ ПОСАДКИ КОСМИЧЕСКОГО КОРАБЛЯ НА ШЕСТУЮ ПЛАНЕТУ,
КОТОРАЯ ВРАЩАЕТСЯ ВОКРУГ ОДНОЙ ОЧЕНЬ БОЛЬШОЙ ЗВЕЗДЫ, НАСТОЛЬКО ДАЛЕКОЙ,
ЧТО ЕЕ ПЛОХО ВИДНО НЕВООРУЖЕННЫМ ГЛАЗОМ ДАЖЕ В БЕЗЛУННУЮ НОЧЬ
Сначала из люка посадочной капсулы высунулись длинные худые ноги в
латаных джинсах. Ноги боязливо ощупали грунт и, убедившись в его
прочности, опустились на травку. Куцая курточка была сшита из той же
джинсовой материи, ансамбль удачно дополнял шелковый шейный платок. Так
был одет Дик.
Затем на экране показалась грузная фигура в синем простроченном
комбинезоне Это был Семен Прокофьевич.
Третьим на поверхность планеты выпрыгнул юркий, стриженный под скобку,
эмалированный "Рекорд", а за ним, лязгая гусеницами, выполз и плюхнулся
на резиновое брюхо 7-МЦГ-0.25.
Все они одновременно повернулись к люку, и оттуда, чуть касаясь
протянутых рук и щупальцев своих спутников, спустилась молодая особа,
недурная собой. Это была Лялечка.
Теперь можно было считать, что высадка состоялась.
Надо ли объяснять читателю, что и Дик, и седоусый Семен Прокофьевич, и
очаровательная Лялечка, высадившиеся на поверхность таинственной
планеты без скафандров, шлемов, кислородных баллонов и прочих столь
необходимых в этом деле вещей (которые в технической литературе именуют
средствами жизнеобеспечения), не говоря уже о "Рекорде" и тем более о
трактороподобном 7-МЦГ-0.25, - надо ли объяснять, что все они были
искусно сделанными машинами?
Эти машины могли мгновенно рассчитать траекторию любого космического
тела и провести спектральный анализ грунта, корректно и достойно
вступить в контакт с представителями разумной цивилизации и точно
оценить шансы фаворитов на рысистых испытаниях, они умели паять,
клепать, точить ножи-ножницы, играть на всех известных музыкальных
инструментах, знали десятки языков, логарифмические таблицы и приемы
карате. Словом, перечислить все знания, умения и навыки этого
замечательного экипажа вряд ли возможно. Но о главном все-таки надо
сказать: и грузному Семену Прокофьевичу, и по-юношески самонадеянному
Дику, и кокетливой Лялечке, и исполнительному "Рекорду", и даже
тугодуму 7-МЦГ-0.25 - всем им в большей или меньшей степени была
присуща способность самообучаться, быстро приспосабливаться к
неожиданным условиям окружающей среды. Очень важное качество, без
которого в далеком космосе пропадешь.
Представление главных героев этой истории можно было бы считать
законченным, если бы не одно маленькое обстоятельство. Должно быть, не
всем читателям, особенно из числа тех, кто получил в свое время только
гуманитарное образование, достаточно ясно, зачем придавать машинам,
даже самым толковым, человеческий облик Между тем это очень просто.
Во-первых, инопланетяне, неожиданную встречу с которыми никак нельзя
исключить, должны сразу же получить представление о том, как выглядят
обитатели Земли. Во-вторых, что значительно менее важно, операторам с
наземных станций слежения привычней и легче работать с
человекоподобными устройствами, нежели с железными ящиками, вроде
кассовых аппаратов, только поумней.
На сей раз космокосметики превзошли себя. Взять ту же Лялю. Она вышла
настолько удачно, что на улице мужчины заглядывались на нее. А за
каких-то три-четыре месяца предстартовой подготовки Ляля получила
столько предложений сходить в кино, сколько другой, натуральной девушке
с лихвой хватило бы на несколько лет.
Словом, внешний облик экипажа ничуть не беспокоил руководителей полета.
Если что их и тревожило, так это специальная подготовка машин. А с ней,
по правде говоря, не все было ладно. Сначала хотели приурочить высадку
к стасемидесятипятилетию освоения Меркурия, потом гнали к ежегодному
съезду собирателей марок на космические темы. А в спешке, сами
понимаете, какая подготовка...
С роботами же, как известно, надо держать ухо востро. Заранее никогда
не скажешь, будут ли они точно придерживаться духа и буквы программы
или ни с того ни с сего пойдут куролесить по чужой планете, вызывая
неразбериху в Центре и раздражение периферийных галактик.
Теперь, надеемся, читателям понятно, почему руководители программы не
разъехались отдыхать по домам сразу же после высадки, а сидели на
Центральном пункте управления, напряженно вглядываясь в мерцающую
телевизионную картинку. А на картинке было вот что.
...Экипаж работал слаженно. Семен Прокофьевич отдавал короткие
распоряжения, остальные без суеты их выполняли. Дик слил воду из
радиатора и проверил уровень масла. Крепыш МЦГ выволок мешки с
плутониевыми сухарями и разложил их на клеенке, "Рекорд" левой ногой
копал колодец, а Лялечка, убрав рыжие волосы под косынку, протирала
тряпкой иллюминаторы.
- Хорошо работают, - довольно сказал Директор программы, обращаясь к
коллегам, и добавил в микрофон:
- Прокофьевич, не забудь погасить свет и скажи МЦГ, чтоб не ел крошки!
Впрочем, Директор понимал, что к тому времени, когда его совет дойдет
до Прокофьевича, освещение давно уже будет выключено, крошки съедены, а
экипаж окажется далеко от капсулы.
- Пускай ест, - с нежностью в голосе заметил Главный энергетик, - им
горючего на десять лет запасено...
После месяцев крайнего напряжения, на Центральном пункте впервые
установилась атмосфера благодушия. Главный механик, на всякий случай
проверив пульс Дика, вышел перекусить, энергетик отправился спать, а
Директор с Психологом, время от времени поглядывая на экран, заполняли
в трех экземплярах посадочные талоны, которые надлежало к утру
отправить в Комитет по новым мирам на предмет установления приоритета.
- Что они там застыли? - вдруг спросил Директор, оторвавшись от бумаг.
- Наверное, Прокофьевич решил провести летучку, - неуверенно ответил
Психолог. - Рановато что-то...
Экипаж собрался в кружок неподалеку от капсулы. Семен Прокофьевич
поочередно тыкал в грудь каждому указательным пальцем и что-то резко
говорил. Что именно, разобрать было трудно. Вероятно, он раздавал
указания. Судя по тому, что Семен Прокофьевич по несколько раз
обращался к каждому, заданий было много.
Летучка закончилась так же внезапно, как и началась. "Рекорд",
получивший задание последним, повернулся к капсуле и совершенно
неожиданно для руководителей полета невесть зачем стал изучать обшивку,
почти упершись в нее лбом. Остальные, рассыпавшись, помчались прочь от
капсулы и через несколько секунд исчезли из кадра.
Происходившее противоречило и программе, и здравому смыслу, которым
роботы были напичканы до отказа.
"Рекорд" закончил изучение обшивки. Повернулся на корундовых каблучках
и ошалело огляделся по сторонам. На северо-северо-западе шевельнулись
кусты, и он неуверенным шагом, то и дело оборачиваясь, направился туда,
но потом передумал и дважды обошел капсулу. Он был один.
"Рекорд" ткнул правым манипулятором себе в бок и включил индивидуальный
носовой локатор. Прибор ожил, рыскнул вправо-влево, но сигнальная лампа
не загорелась. Робот растерянно стоял на поляне, не зная, что
предпринять. Наконец, он решился, отключил бесполезный локатор и
напролом ринулся через кусты.
- Что за чертовщина... - пробормотал Директор, - куда они все
подевались? Почему нет звука?
Он повернул до отказа сперва ручку яркости, потом ручку громкости. Ни
единого движущегося пятна, ни единого шороха. Сознавая бесполезность
своих действий, Директор закричал в микрофон:
- Семен Прокофьевич! Лялька! Дик!
Ответ мог прийти лишь через час, если мог прийти вообще. А пока
осталось только ждать.
- Поторопились мы с талонами, - невесело обратился Директор к
Психологу. - Что у них могло случиться? Почему разбежались? Объясните
мне, это ведь по вашей части.
Психолог не успел ответить, потому что на экране одновременно
показались все члены экипажа. Они выскочили из кустов, как ошпаренные,
и помчались к капсуле, будто за ними гнались дикие звери. Последним
бежал тучный Семен Прокофьевич.
Какая-то опасность была налицо. По аварийным правилам, группа обязана
была укрыться в капсуле и задраить люки. Однако подбежав к аппарату,
все внезапно успокоились. Они стояли кучкой, беседовали по внутренним
телефонам, Лялечка смеялась и обмахивалась платочком, словно ничего не
случилось.
- Кажется, пронесло...
Не успел Директор сказать это, как снова на экране началась сумятица, а
потом все, кроме Семена Прокофьевича, исчезли из поля зрения.
Восточная мудрость гласит: тот, кто воспитает самоорганизующегося
робота, может считать себя мужчиной. Сделав скидку на излишнюю
цветистость и образность, присущую восточным изречениям, надо все же
признать, что воспитание роботов - дело ох какое хлопотное.
Едва сборщик завинтит последнюю гайку, едва испытатель впервые щелкнет
тумблером "вкл-выкл", безжизненная кукла превращается в шкодливого
щенка. Новорожденные роботы с визгом носятся по сборочному цеху,
дерутся, ревут, ябедничают сборщику-воспитателю. Они отпаивают друг у
друга транзисторы, портят питание, лезут без спроса в запоминающие
устройства, рвут магнитную ленту или записывают на нее всякую чушь -
популярные песенки и недетские анекдоты. Если же в цехе есть
электрические розетки, эти юные проказники присасываются к ним, как
пиявки, а потом куролесят без удержу. Да, нелегко вырастить и воспитать
роботов...
Авторы отдают себе отчет в том, что здесь совершенно неуместно
поднимать всерьез проблему воспитания роботов. Это скорее дело солидных
машинно-педагогических изданий. И все-таки обойти эту проблему
молчанием мы не можем. Бытующий к ней подход совершенно неверен.
Посудите сами. В первые дни и месяцы жизни, когда должен закладываться
характер роботов, они находятся на попечении неопытных
сборщиков-воспитателей, которые еще совсем недавно сидели на
студенческой скамье. В каждой группе собирается по двадцать-тридцать
младенцев, потому что педагогов не хватает, и какими бы благими ни были
побуждения воспитателя, он успевает проследить лишь за рациональным
питанием да сохранностью своих питомцев. А предстартовая подготовка
может лишь сгладить, но не устранить шероховатости начального обучения.
В общем, сложившаяся практика требует скорейшего вмешательства нашей
педагогической общественности.
- Ну что, отец-педагог, выучил на нашу голову? - сурово сказал Директор
смущенному Психологу. - Вот тебе и серийное воспитание!
К этому времени история повторилась. Одинокий Семен Прокофьевич,
покончив с осмотром обшивки, побродил по экрану, скрылся и через минуту
вновь вбежал в кадр во главе мчащейся оравы. Его толстая добродушная
физиономия светилась бездумным самодовольством. И вновь никакой погони!
Члены экипажа еще топтались у капсулы, а Психолог уже знал, что будет
дальше: все исчезнут, один уставится на обшивку. Цикл поведения был
налицо. Но что побуждало их неотступно следовать этому циклу, не
имеющему никакого отношения к программе? Опасность? Некий стимулятор,
приманка, источник удовольствия? Нет, все-таки поведение экипажа
подчиняется какому-то закону, они действуют по каким-то правилам. Но по
каким? При подготовке им таких правил не задавали... Значит, экипаж во
имя неизвестной цели сам добровольно установил эти правила
Искусственные правила, набор условностей, что-то вроде чайной церемонии
или свадебного обряда. И самое непонятное - итог всей этой странной
деятельности доставлял экипажу удовольствие. Несмотря на то, что даже
кратковременное отсутствие связи должно было вызвать отрицательные
эмоции, защитную реакцию вплоть до общей тревоги. А эти олухи блаженно
улыбались!
- Выучил на свою голову... - печально согласился Психолог, с тоской
уставившись на экран и видя, как разбегаются его воспитанники, оставив
на поляне беззащитную Ляльку.
...Лялечка стояла лицом к обшивке, прикрыв лицо узкими ладонями. Она
слышала за спиной затихающий топот ног. Ей очень хотелось обернуться,
она с трудом сдерживала себя. Все быстрее и быстрее, проглатывая звуки,
Ляля считала вслух:
- ...четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать, семнац, осьмнац, двятнадц,
двадтц!..
Пора - не пора, иду со двора!
"Химия и жизнь", 1972, ¦ 6.
Михаил Кривич, Ольгерт Ольгин
Семейная хроника аппаратчика Михина
История, которую мы собираемся рассказать, тянется так долго, что к ней
успели привыкнуть, как привыкают к звуку соседского телевизора. Разве
что женщины посудачат иногда во дворе. А что же компетентные
организации, которые могли бы сказать свое веское слово?
Воздерживаются, решительно воздерживаются. И, знаете, их можно понять,
ибо дело тонкое, а с компетентных спрос особый. Да и мы, хоть и знаем
правду, сказать всего не можем, опасаясь нанести вред семье Михиных.
Представьте: рассказ попадет в руки детям и они узнают тайну своего
появления на свет... Вот почему, не отступая от фактов, мы изменили
имена героев и приняли некоторые другие меры предосторожности. А в
подтверждение истинности происшедшего приведем выдержку из областной газеты
БОЛЬШАЯ СЕМЬЯ (от наш. корр.). На химкомбинате всем известны имена
передового аппаратчика цеха биологически активных веществ, изобретателя
и рационализатора Эдуарда Саввича Михина и его супруги Людмилы
Федоровны, старшего экономиста. Работают они на предприятии с самого
пуска, их портреты украшают Доску почета. И в семейной жизни они служат
для всех примером: вырастили и воспитали четырнадцать детей. Семья
Михиных большая и дружная. Дети отлично учатся, помогают старшим. А по
выходным все вместе выезжают на садовый участок...
В этой корреспонденции было еще много разного. Заметим только, что речь
шла об Н-ском химическом комбинате, расположенном в молодом городе Н.,
который стоит на полноводной реке М., куда комбинат ничего дурного не
сбрасывает, отчего рыбалка в тех краях по-прежнему хороша. Однако Михин
не имеет для нее времени и лишь слушает рассказы других аппаратчиков, у
которых детей раз-два и обчелся. Слушать он ходит в курилку, хотя сам,
после того как появилась на свет третья, Анюта, бросил курить раз и
навсегда. Но если хоть разок не заскочить в курилку, то смена будет не
в смену: новости-то не только в газетах, их, новостей, вон сколько, ни
одна газета не вместит.
Заканчивалось селекторное совещание. Генеральный директор, без пиджака
и без галстука, сидел один в огромном пустынном кабинете. Было только
начало десятого, но рубашка уже прилипла к директорской спине.
Все, кто участвовал в селекторном, берегли силы в предчувствии дневного
пекла. В другую погоду они спорили бы и выкладывали взаимные претензии,
ругали бы сбыт и снабжение, всем миром обрушились бы на железную
дорогу, которая опять недодает вагонов, - натуральный радиоспектакль. А
сейчас в тягостные паузы из динамиков разносилось комариное жужжание
директорского вентилятора.
Генеральный чуть повернул вентилятор, чтобы тепловатый воздух бил прямо
в лицо, резиновая лопасть шлепнула по запястью, директор отдернул руку
и чертыхнулся.
- Это вы мне? - раздался хриплый голос из динамика.
- Не тебе. Хотя и заслуживаешь. Ты сколько вчера отгрузил?
- Сколько было, столько и отгрузил, - нахально сказал хриплый.
- Ладно, - ответил директор и налил себе воды из сифона. - К главному
энергетику есть претензии? К главному механику? Нет? Ну и ну. Все свободны.
Директор уже протянул руку, чтобы отключить селектор, как раздался
неуверенный голос Полещука, начальника цеха биологически активных.
- Минуту... Тут у нас такое дело...
- Я тебя слушаю, Василий Романович.
Селектор молчал. В его тишине слышалась общая неприязнь к Полещуку,
который тянет резину, да еще в такую жару, пропади она пропадом.
- Мне бы с глазу на глаз, - промямлил наконец Полещук.
- Выкладывай, тут все свои.
- Значит... Как бы сказать... - тянул Полещук, и все представляли, как
он теребит очки на крупном мясистом носу.
- Так и скажи, - отрезал директор.
И тут Полещук собрался с духом.
- У нас в цехе подкидыш, - выпалил он. - Девочка.
Селектор грохнул. Смеялись в основных цехах и вспомогательных, хохотали
на складах и очистных сооружениях, прыскали в лабораториях и отделах.
- Прекратить! - заорал генеральный директор. - Что за шутки, Полещук?
Какой еще подкидыш?
- Обыкновенный. То есть обыкновенная. Женщины говорят, месяцев пять.
Михин, аппаратчик, в смесительном отделении нашел. Разрешите, мы ее к
вам привезем.
- Очумел? - растерялся генеральный. - Ко мне-то зачем?
За годы директорства на разных заводах он много повидал и приучил себя
к неожиданностям. Но подкидышей ему не носили.
- А куда мне девать ее? - взмолился Полещук.
- Вези, - ответил директор и вырубил аппарат.
Четверть часа спустя в кабинет ввалилась процессия. Впереди шел грузный
Полещук в неизменных подтяжках поверх клетчатой рубахи, за ним Михин,
одетый, несмотря на жару, в черный кислотозащитный бушлат, бахилы и
пластмассовую каску. В протянутых руках Михин держал нечто завернутое в
брезент.
За Михиным бочком вошла его жена Людмила, потом дородная дама,
предцехкома биологически активных, за ней директорский шофер,
секретарша, две лаборантки в почти прозрачных белых халатиках и еще
несколько человек - генеральный перестал разглядывать.
- Разматывайте! - приказал он, в глубине души еще надеясь на розыгрыш.
Михин шагнул к длинному, словно трамвай, столу, покрытому зеленым
сукном, и бережно положил на сукно сверток. Сверток издал
неопределенный звук. Михин развернул выгоревший брезент, потом мужскую
рубашку, розовую в полосочку, - и каждый, кто стоял поблизости, увидел
то, чему не место на служебных столах. Голубоглазое существо с редкими
светлыми волосами на круглой головке дрыгало пухлыми ножками и радостно
улыбалось, приглашая всех разделить лучезарное настроение.
- Девочка! - выдохнула Людочка Михина и торжествующе поглядела на
директора.
Народу между тем все прибывало, люди протискивались в кабинет без
разрешения, чего не случалось ни до, ни после. Михин вытащил из кармана
папиросы, но Людмила посмотрела на него сурово, и Эдуард Саввич сунул
пачку в карман.
- Рассказывай, - коротко приказал директор.
Аппаратчик высшего разряда Михин не любил торопиться. В цех он приходил
за полчаса до смены, в журнале "сдал-принял" расписывался медленно,
аккуратно и полностью: Михин Э. С., без всяких росчерков и закорючек.
Дома он тоже был рассудителен и спокоен; впрочем, настоящим домом они с
Людмилой как-то не обзавелись, а жили в семейном общежитии, где кухня
общая, и вешалка для пальто не в коридоре, а в комнате.
Детей у Эдуарда с Людмилой не было, отчего - не наше с вами дело, а
когда нет детей, то нет и домашнего очага. Н-ский комбинат был для
Михиных четвертым. Всякий раз они вычитывали в газете очередной адрес,
собирали нехитрые пожитки и трогались к новому месту. Аппаратчика
высокого класса, да еще рационализатора, с трудом отпускают и с
легкостью берут, да и экономисты на улице не валяются. Так что
принимали Михиных хорошо, записывали в очередь на квартиру, но нигде
они ее так и не дождались. Вечерами они ходили в гости или принимали
гостей, пели под гитару и пили крепкий чай. Не станем злословить, но,
может быть, из-за малости домашних забот и приходил Михин в смену
пораньше, а уходил, напротив, попозже.
В тот день Эдуард Саввич пришел в бытовку загодя, все с себя снял и
развесил по крючкам, надел рабочее, от нательного белья до бушлата и
бахил, и пошел в операторную.
Аппаратчик, которого Михин сменял, обходил напоследок длинный ряд
приборов - показометров, как говорили в цехе. Эдуард Саввич молча пошел
рядом, запоминая то, что поважнее. Не вдаваясь в подробности, он
прикинул контуры предстоящей смены. То был не расчет, а интуиция,
которой так гордятся гроссмейстеры, играя запутанные миттельшпили: в
расчетах черт ногу сломит, и только чувство позиции может вывести
партию к победе. Михин в своем деле был гроссмейстером, это знал не
только Полещук, но и генеральный директор.
Уже на правах хозяина Михин сел за пульт и спросил:
- Смешение барахлит?
- Барахлит, Саввич. Опять концентрация запрыгала. Но, думаю, смену
дотянешь. В клуб с Людмилой вечером придешь?
Михин и сам знал, что смену дотянет, хотя за узлом смешения нужен глаз
да глаз. Чтобы не вдаваться в подробности, скажем только, что
оксонитродигидропентадион сразу после второй ректификации смешивался
здесь с присадками и активными добавками и шел на предварительную
экстракцию. В этом клубке насосов, форсунок и дозаторов что-то без
конца ломалось, лопалось, протекало. Редкий день не приходили сюда люди
со сварочными аппаратами, но режим скакал и после ремонта. Перья
выписывали на диаграммной бумаге кренделя, не предусмотренные
регламентами, а иногда самописец выдавал такой Эверест, что другой
аппаратчик впал бы в панику. Но гроссмейстер Михин знал, что делать: он
отключал автоматику, надевал брезентовые рукавицы и крутил вентили вручную.
Генеральный раз в неделю устраивал разносы Полещуку, звонил куда
следует, приезжали наладчики и проектировщики - а месяц спустя Михин
вновь натягивал брезентовые рукавицы.
Сегодня концентрации плясали не слишком, и Михин отложил личный осмотр
смесителя на потом. Он прошел вдоль показометров, записал, что надо,
сорвал с самописцев куски диаграмм и снес технологу, расписался в
журнале анализов, который принесла молоденькая лаборантка. Все шло
своим чередом.
Эдуард Саввич сдвинул на затылок каску, отер лоб и вышел в коридор, где
стоял автомат с газировкой. Бросил в картонный стаканчик щепоть соли,
нацедил шипучей воды и с удовольствием выпил. Полез в бушлат за
папиросой, чтобы размять по дороге в курилку, - и
...Поділитися у соцмережах
