Жанр: Электронное издание
ARNDWRLD
...итащил
домой купленный по случаю за 350 рублей миниатюрный токарный станок, в
среду - пишущую машинку. В этот же вечер он что-то вытачивал, в четверг
утром ни с того, ни с сего написал этюд о Бальзаке.
В редакции, на работе, в его манере общаться с авторами появилось
что-то напоминающее князя Мышкина из Достоевского. Пряничков стремился
как бы слиться с собеседником, полностью стать на его точку зрения и
лишь отсюда начинал рассуждать, поминутно сверяясь с оппонентом,
радуясь, даже если в конце концов приходил к выводу, отрицающему то, с
чего он сам начинал. Плохие статьи вдруг перестали существовать, в
каждой Пряничков находил интересное, вытаскивал это интересное вместе с
автором, и если материал не подходил для журнала, советовал, куда с ним
пойти. Народ повалил в антирелигиозный отдел, за неделю Пряничковым
было обеспечено целое полугодие. В ходе производственного совещания
замредактора потребовал внести в резолюцию, что именно Федиными
усилиями "Знания и жизнь" подняты на новую высоту.
Выполнял свою должность Федя легко. Утром, кончая завтрак, уже всей
душой стремился в журнал, а к пяти тридцати начинал радостно
предвкушать, что же сулит ему и семье вечер.
Дом Пряничковых, между тем, неудержимо менялся. Квартира стала чем-то
средним между студией художника и ремонтной мастерской. Рядом с первым
мольбертом возник еще один для Наташи, эскизы перемешались со
слесарными инструментами, на столе расположились акварельные и масляные
краски, на пианино раскрытые ноты. Пол - в прошлом предмет неустанных
забот Шуры - был затертым, железные опилки въелись в щели между
паркетинами. Часам к восьми приходили спецы из Института металлов,
музыканты, которых навел муж Иветты Митрофановны, художники,
журналисты. Повадился сильно ученый математик из университета, который,
толкуя, всегда смотрел вверх, вывернув шею, будто на потолке или в небе
видел свои и чужие соображения уже отраженными и абстрагированными. Из
Заштатска ехали родственники того сектанта, потом пошли знакомые этих
родственников и родственники знакомых. Отличные это были вечера. Звучал
рояль, составлялись конкурсы на лучший эскиз или карикатуру, вспыхивали
дискуссии о судьбах человечества, читались стихи, порой тут же
сочиненные. В час выговаривалось столько умного, сколько у прежних
Пряничковых не набралось бы за пятилетку. Художники учили Федину дочку
рисовать, пианисты показывали ей современные песенки. И Шура тоже
постепенно делалась раскованной. Во время споров глаза ее сочувственно
перебегали от одного говорящего к другому, иногда она уже готова была
что-нибудь сказать, но всегда кто-то в комнате опережал се, остроумно и
живо. Она переводила взгляд на этого нового, и, в общем, всем очень
нравилась.
В двенадцать, проводив гостей до метро, Пряничков помогал жене перемыть
посуду. Вдвоем они стояли минуту-другую над заснувшей дочкой. Шура
стелила постель, Федя, еще не исчерпавшись, бродил по комнатам.
Пространство и время были бесконечно содержательны. Сутки стали емкими,
Пряничков спал часа по три.
Всего с 15 по 29 июля он оформил четыре патентных заявки в Госкомитет
по изобретениям, сделал три картины маслом, около сорока рисунков и
линогравюру. Он дал два фортепианных концерта в Малом эале
Консерватории, написал восемь статей, сценарий для мультфильма, текст
для номера с удавом в цирке и помирил подавших на развод соседей по
лестничной площадке. Он принялся за роман, почти доказал теорему Ферма,
стал учить жену английскому и выкапывать во дворе плескательный
бассейн. Человек Федор Пряничков шел по небесам, его сопровождали зарницы.
А потом все кончилось.
То есть оно кончилось не совсем сразу. В среду 28-го Пряничков сидел в
редакционной комнате один и, пользуясь обеденным перерывом, составлял
тезисы к докладу на Московском прогностическом обществе "Нравственность
- производительная сила". Он написал фразу "Будущее нельзя предсказать,
его можно только сделать", и вдруг ему стало скучно.
Это было, как волна. Гостиничная улица за окном потускнела, по
тротуарам шли не люди, а болезни и недомогания Все выцвело, сделалось
двумерным. Пряничков частично оглох и попал в какой-то вакуум.
Так длилось минуту, затем волна схлынула. Мир вокруг ожил и снова стал
местом деяния и побед.
Но Федя предупреждение принял. Он мгновенно убрал тезисы в стол, не
теряя ни секунды побежал к редактору, отпросился с работы, объехал
несколько книжных магазинов и метнулся в "Реактивы" на улице 25
Октября. Домой он привез оборудование маленькой химической лаборатории,
полтора десятка книг по органике, биологии, медицине. За вечер и ночь
он перевернул несколько тысяч страниц, заставил себя вспомнить те
строчки и абзацы, которые успел увидеть тогда в дерматиновой тетради, а
утром приступил к опытам. Понимая грозящую опасность, он взвешивал,
смешивал, возгонял, перегонял, выпаривал, поджаривал и к трем часам
утра увидел, что успех близок Длиннющая формула была собственноручно
им выведена на листке из блокнота - СхНуО... заключенные в квадратные
скобочки, а далее в полном порядке все эти CH3N, ОС и СО, выстроенные
ромбиками и трапециями, в которых прежде из всей редакции мог
разобраться только Гурович, ведавший совершенно точными знаниями, да и
то без энтузиазма. И в пробирочке на дне хлопьями выпало в осадок некое
белое вещество.
Федя вздохнул счастливо и утомленно. Играли невидимые оркестры,
сверхзвезды ощутимо взрывались в дальних краях нашей Галактики.
Он поднял руку, но в этот миг оркестры умолкли, мир стал сужаться все
стремительней и стремительней и в конце концов весь ограничился низкой,
душной комнатой на улице Кондратюка.
Федино лицо переменилось, он брюзгливо вытянул губы, с неудовольствием
глядя на пробирку. Протянутая рука опустилась. ...Шура пришла в шесть,
молодая, оживленная, с новой прической. В проходной комнате мужа не
было, стол загромождали колбы, реторты, змеевик, пахло химией. Шура
прошла в маленькую.
Пряничков сидел у заросшего за последние недели пылью телевизора и тупо
смотрел на экран. В стекле передвигались безликие фигурки, бегало
светлое пятнышко. Раздавался монотонный голос комментатора:
"Парамонов... Петров... Пас к Маркарову... Опять Парамонов... Петров..."
И это был конец.
Услышав дыхание за спиной, Федя поднял на супругу унылый взгляд, не
здороваясь, сказал:
- Ты... это... Убери там.
Шура сразу все поняла, шагнула назад, тихонько переоделась у шкафа...
Зазвенела химическая посуда, ссыпаемая в ведро. Листок с формулой
привлек внимание Шуры, она заглянула с ним к мужу.
- Тоже выбросить?
Пряничков не повернулся и не ответил.
В последующие дни сами собой рассасывались, исчезали инструменты и
ноты, один мольберт, другой Понемногу реаминировала мебель - торшер с
двумя рожками, трюмо. В конце августа торжественно въехал и воцарился
сервант.
Еще около месяца, правда, по инерции, приходили верстки, сверки статей
и рассказов, раздирался в прихожей телефон, призывая Пряничкова на
обсужденья. Несколько вечеров еще заглядывали было новые знакомые, но
Федя смотрел на гостей с такой угрюмой подозрительностью, что вскоре
все визиты прекратились.
Сейчас в доме Пряничковых девочка со своими уроками теснится где-нибудь
на уголке полированного стола, откинув край скатерти. Шура употребляет
субботу и воскресенье на уход за многочисленными лакированными
поверхностями. Лоснится навощенный пол, и родственники, приезжающие по
обязанности раз в два месяца, в передней снимают ботинки и туфли, как
перед входом в мечеть, сидят смирно, помалкивают.
В редакции "Знаний и жизни" опять думают, отчего бы это Пряничкову не
перейти в какой-нибудь другой журнал. Авторов он не ставит ни во что, а
когда ему пытаются возражать на "Все уже было" и "Ничего не выйдет",
все сказанное падает в яму его сознания мягко, без отклика, как ветошь,
и копится там неподвижной кучей, неразобранной, стылой.
Эпоху своего короткого взлета Федя вспоминать не любит. И только
редко-редко, когда он один в квартире, а по радио передают настоящую
прекрасную музыку, им овладевает беспокойство, маленькие глазки
расширяются, в них возникают жалобы и тоска, как у собаки, которая
хотела бы принадлежать к миру людей, но понимает свою безгласность и
мучается этим пониманием. Что-то заперто в его душе, забито, отгорожено
сплошными железными обручами от того ряда, где могло бы стать чувством,
мыслью, действием.
Такова история, приключившаяся с Федей Прявичковым. И она наводит на
некоторые размышления.
Интересно было бы, например, припомнить в этой связи опыты доктора
Крайковского, которые тот начал еще задолго до появления в Москве
бородатого незнакомца. Крайковский гипнотизировал добровольцев, в этом
состоянии предлагал им рисовать, и за несколько сеансов испытуемые
достигали уровня выпускников средней художественной школы. Если с
кем-нибудь ничего не получалось, Крайковский брался за обучение такого
человека музыке, либо чему-нибудь еще и в резульгате пришел к выводу,
что людей следует делить на группы не по способностям - одни
талантливы, а другие нет, - а по тому, как, в какой форме тому или
иному лицу удобнее свои таланты материализовать.
Не исключено, что доктор как раз и прорывался сквозь те железные
обручи, которые таблетка на время разрушила у Феди.
Крайковскому же принадлежит мнение, высказанное, естественно, без
всякой абсолютизации, что гипноз не есть сон, а скорее пробуждение. Тут
он опять-таки предвосхитил бородача, написавшего в своей тетрадке, что,
мол, множество людей, как правило, спит.
Ну, а что, если это так на самом деле?
Если многие из нас частично спят не только в смысле нормальных
ежесуточных семи-восьми часов, а в более широком плане? Ведь, вероятно,
есть даже такие бедняги, что всю жизнь до последней минуты проводят,
проживают в какой-то дреме, запертыми, хотя и выполняют вроде бы все,
что человеку положено, кончая школу и вуз, заводя детей, где-то работая
и получая порой поощрения, но так и не просыпаясь.
Вместе с тем, невольно задаешься еще одним вопросом. Раз такой вот
Федя смог радужно расцветиться, приняв таблетку, отчего это недоступно
всем, в том числе и просто рядовым гражданам, как, например, мы с вами,
многоуважаемый товарищ читатель?
А с другой стороны, обязательна ли химия, нельзя ли как-нибудь без нее
обойтись? (!!! - Ред.)* Проснулась же Наташа - вот именно, Наташа,
Федина дочка. Что-то соскочило в ней, она пробудилась, сдвинулась со
своей "Старинной французской", пошла вперед и с каждым днем идет все
быстрее. Тоненькая такая, а как сядет за инструмент... И это при том,
что Пряничковы от уроков отказались, ибо уроки напоминали Феде о
недавнем прошлом. Однако Наташа сама встречается с Иветтой
Митрофановной, а недавно муж этой учительницы - встрепанный музыкант -
водил девочку в училище имени Гнесиных, там послушали и сказали, что
примут.
Другими словами, нет ли чего-нибудь такого в современной атмосфере, что
само по себе начинает нас открывать и пробуждать? Может быть, и не надо
обвинять в предательстве того бородатого здоровяка, который позволил
своему изобретению погибнуть, - бородача этого, кстати, долго искали
потом, искали по четвергам и не четвергам, до ливней и после, но так и
не нашли. Возможно, что он даже сознательно пошел на некую
демонстрацию, а там предоставил процессу развиваться самостоятельно -
рассудил, что получить способности от таблетки кой-кому показалось бы
унизительным.
Дело, видимо, в том, что в течение сотен тысячелетий человека давила
природа, да и его собственные собратья тоже не слезали с шеи, -
приходится ли удивляться, что некоторое хорошее в нем приторможено и
частично спит. Но теперь это позади, родилось новое, и не пора ли всем
окончательно пробудиться...
В чем, собственно, вопрос-то?
"Химия и жизнь", 1969, ¦ 11 - 12.
Эдуард Геворкян
До зимы еще полгода
Памяти Л. КУРАНТИЛЯНА
Майские праздники я любил еще потому, что их - много.
И затеял я между торжествами капитальную уборку квартиры. Вымыл окна.
Разгреб свалку на антресолях. В прихожей выросла мусорная гора из
старых газет и журналов.
Всю эту трухлявую периодику хранила мать. Мои попытки избавиться от
бумажного хлама она решительно пресекала. И каждый раз долго,
обстоятельно рассказывала, как во время войны из газет варила
папье-маше, а из него делала портсигары, раскрашивала и продавала на
черном рынке. Тем и кормились. У меня на языке вертелись шуточки насчет
папье-маше, но, глянув в ее строгие глаза, шутки я проглатывал-
На праздники мать уехала к сестре в деревню, погостить. Я же собрался с
духом и решил ликвидировать старье.
Конец шестидесятых - вот когда это было. Книги за макулатуру - только в
страшном сне. Слухи о книжном буме шли мутными волнами, но доверия не
вызывали - опять в столице чудят! Так что с книгами у меня была одна
проблема - куда ставить?
Книжных полок катастрофически не хватало, приходилось изворачиваться,
расставлять их так и этак, впихивать тома в межполочье. Во время одной
из перестановок я придумал историю о книжнике и его библиотеке. Он
собирал, собирал и насобирал огромную библиотеку. Стал составлять
каталог. И обнаружил сущую чертовщину: некоторые книги имелись в
трех-четырех экземплярах, хотя он готов был поклясться, что не покупал
ни одной - барахло! Другие, о которых помнил и ждал свободного времени,
может, пенсии, чтобы припасть к ним и обчитаться вдосталь, - пропали
начисто! Потом еще хуже - пошли книги на непонятных языках, какие-то
альбомы с чудовищной мазней, ящики с дневниками саратовских
гимназисток. В итоге библиофил слегка повреждается в уме, обливает
книги керосином и... Дурдом! Рассказывает о себе тихому психу. В ответ
тихий, берет его за кадык и душит, приговаривая, что именно его
библиофил и спалил, потому что он и есть дневник саратовской гимназистки.
Вот такая история. Ребятам в кафе понравилось.
Старую бумагу я вынес во двор и сложил у общественного мангала - для
шашлыка не годится, но на растопку - вполне.
На лестнице одна из стопок развалилась. Газеты, журналы, старые афиши
расползлись по деревянным ступенькам.
Из бумаг вывалился небольшой толстый пакет, завернутый в афишу и
перевязанный бечевкой. Взвесив его в руке, я оглянулся на соседскую
дверь. Мать вполне могла сунуть в хлам облигации и забыть. Один мой
знакомый потихоньку скупает за четверть цены старые облигации, надеясь
дожить до выплаты и сорвать куш.
И доживет. Чемоданы, набитые облигациями, благополучно обменяет на
денежные знаки. Никакой морали из этой истории не извлечь, потому что
она не выдумана. Он будет жить долго и весело, оставит детям дом,
машину и немало тысяч на сберкнижке. С детьми, правда, выйдет плохо, но
это другое...
В пакете облигаций не оказалось. Старый перекидной календарь, глубоко
довоенный. Пожелтевшие листки. Под черными датами выцветшими
фиолетовыми чернилами колонки мелких чисел. Мать пишет размашисто, это
не ее рука.
Я хотел высыпать листки в общую кучу, но вдруг вспомнил: мне пять или
шесть лет, бабушка сидит у подоконника, смотрит на большой термометр за
окном и пишет что-то в календаре. Термометр исчез во время войны. На
отца пришла похоронка. Потом исчезла бабушка. Мать об этом рассказывала
скупо. Наверно, бабушка с горя немного повредилась, стала говорить
лишнее и пропала. Ушла искать могилу сына. Все, что от нее осталось:
колонки чисел - ежедневная температура за несколько лет.
Мать с ней не ладила. Немногий оставшийся скарб она раздарила
родственникам. Был у бабушки сундук, окованный черным металлом с
множеством гвоздей-заклепок. Когда выносили, я вцепился в него с ревом,
как клещ. Еще бы - это не просто сундук, а танк-самолет-корабль, смотря
куда пристроить кочергу и обрезок трубы. Сундук часто фигурировал в
страшных историях, которые я рассказывал ребятам с нашего двора. В
сундуке лежали книги, но они меня тогда не интересовали. Единственно
стоящим для меня тогда был "Айболит" - одно из первых изданий, где
Бармалей - негр.
Календарь я не стал выбрасывать. Если матушка расшумится из-за бумаг,
покажу ей и про сундук напомню. И как грубо меня от него отдирала... До
сих пор не забыл обиду. Смешно!
Тут я придумал историю о мальчике, у которого в детстве отобрали
единственную забаву - сундук. Мальчик рос и вырос, но сундук оставался
символом убежища. Стал большим человеком, почти министром, у него
семья, дети и маленькая тайна. В одной из комнат огромной квартиры
спрятан сундук. Когда ему плохо, он приходит сюда, запирается, влезает
в сундук и долго лежит в нем тихо, как мышка, блаженно улыбаясь. А еще
лучше так - некий злодей в больших чинах женится на молодых девушках, а
они фатально исчезают. Этакий Синяя Борода местного значения! Вот одна
из жен нарушает запрет, входит в тайную комнату, а там сундук,
набитый... Естественно, она пишет в партком. И тут такое начинается!
Наш старый трехэтажный дом стоит в центре, зажатый гаражами и
развалюхами, в которых и жить уже невозможно, но живут, терпят и ждут
квартир, а городские власти жмутся, потому что на каждый метр прописано
по пять душ и на каждый кособокий домишко, подпертый бревном, надо
строить многоэтажный дом.
Двор узкий. Чтоб разворачивать свою машину, отец Аршака соорудил из
деревянных брусьев небольшой поворотный круг. Встанешь на круг,
оттолкнешься ногой - скрип, треск, удовольствие! Машина въезжала на
круг, затем набегала мелюзга и дружно разворачивала в сторону гаража.
Иначе невозможно в него попасть.
Сейчас круг не вращается, все забито землей, песком, мусором. Отец
Аршака машину продал и за руль больше не садится. Круг просится в
историю, но выдумывать о нем не хочу.
Сто лет простоял наш каменный, черного туфа дом, и еще сто лет
простоит, если минует тяжелая рука генплана. Потолки под четыре метра,
в коридоре можно бегать наперегонки. Но горячую воду только в прошлом
году провели, а канализация часто засоряется и фонтанирует на первом
этаже. У нас, к счастью, второй.
Если идти мимо гаражей, то через минуту выйдешь к музыкальному
магазину, что напротив интуристовской гостиницы. Шальные туристы
забредают в наш лабиринт переулков и грязненьких двориков, восхищенно
ахают на деревянные веранды с резными перилами, на переплетения крыш и
балконов, на живописно развешанное многоцветное белье, по колориту не
уступающее неаполитанскому городскому пейзажу. Экзотика!
Жильцы мечтают выбраться из экзотики в новый дом и перманентно ворчат -
полы прогнили, а трубы ржавые и поют. С другой стороны - центр. На
двоих три комнаты. Нас пугали подселением, предлагали фантастически
выгодные обмены, но когда мать задумывалась над вариантами, я упирался.
И наоборот.
Пыль и труха легли в прихожей грязными полосами. Протер заново. В горле
запершило. Между тем в холодильнике со вчерашнего дня своего часа
дожидалось чешское пиво.
Час настал! Пробка слабо пшикнула, из горлышка мгновенно запотевшей
бутылки выполз белый плотный столбик пены.
Я прихлебывал из стакана и осторожно перелистывал странички старого
календаря. Знакомился с днями рождения и юбилеями лиц, фамилии которых
мне почти ничего не говорили. Наконец добрался до майских листков. Мое
внимание привлекла запись под сегодняшим числом. Рядом с "плюс
восемнадцать" мелким аккуратным почерком было выведено "выпадет снег".
Восклицательный знак и жирная черта, обводящая запись.
Допив пиво, я быстро пролистал весь календарь, но ничего похожего не
обнаружил. Напутала бабуля, решил я, снег в мае - допустим, хотя в
наших краях такое в редкость. Но она написала "выпадет", а не "выпал"!
Странно. Возможно, описка. Когда же это было? Так, еще шесть записей,
вычтем из общего числа, прибавим к дате на календаре. Год моего
рождения. Я поразмышлял над этим фактом, потом полез за второй бутылкой.
И придумал я историю про майский снегопад. Вот живет себе герой и
никого не трогает. Смотрит раз в окно, а там снег идет, дети на санках
катаются, снежную бабу лепят. Кто-то елку по снегу волочит. Герой не
верит своим глазам, на календаре май, а тут такие погоды! Он бегом во
двор - ничего подобного: теплынь, пыльный ветер кругами по городу
ходит. Он обратно к себе - за окном снег. Ну, разумеется, экспериментум
круцис - распахивает окно! Там в самом деле - снег, зима. Герой с
опаской захлопывает окно, долго и нудно размышляет, в голову лезет
ерунда - сдвиги во времени, параллельные миры и прочая фантастическая
дребедень. Наконец не выдерживает и, высадив окно, сигает вниз. Ну,
первый этаж, ничего страшного. Вот он стоит на снегу, а это вроде и не
снег вовсе, вата какая-то под ногами упругая. Прохожие в шубах, дети на
санках и даже большая черная легковая автомашина - все ненастоящее.
Картон раскрашенный. В руках у карапуза воздушный шарик из бумаги.
Дотрагиваюсь до него - шарик вдруг взмывает в небеса, унося с собой
картонную руку малыша...
Вздрагиваю и просыпаюсь. С третьей бутылки я задремал.
В этот день пива я больше не пил.
А на следующий день выпал снег.
- Снег в мае - это, знаете ли, слишком!
Голос сверху принадлежал жене доцента Парсаданова.
- Э, бывает, - отозвался доцент.
Вниз полетел окурок.
С Парсадановыми у меня сложные отношения. Елена Тиграновна меня
терпела, поскольку мать помогала ей кроить. Но моего подопечного Аршака
не переваривала совершенно. Стоило ему включить магнитофон, как она
принималась стучать себе в пол, а Барсегянам в потолок. Аршак
выкручивал звук на "Комете" до предела. Тогда в качестве ответного
удара она сбрасывала весь имеющийся тоннаж - своего мужа. Доцент
возникал в шлепанцах, но при галстуке. Подмигивал Аршаку, а затем,
выключив музыку, они заходили ко мне, а у меня в запасе всегда было
пиво. Через час-полтора доцент возвращался к себе, а жена полагала, что
он ведет воспитательные беседы.
Снег лежал ровно, плотным слоем покрыв двор. Завтра все это неуместно
белое великолепие растает и грязью потечет по двору.
Только я сварил кофе, как пришел Аршак. Сварил и ему. В банке осталось
на самом донышке. Я показал ему банку, он кивнул и вышел. "И сахару
заодно купи!" - крикнул я вслед.
Надо бы с ним поговорить, все сказать. Сегодня. Или, в крайнем случае,
завтра. Его шаги были слышны с лестничной клетки, хлопнула подъездная
дверь. Донесся слабый свист - но уже из окна. Чему он удивился - снегу?
Аршака трудно чем-либо удивить. Помню его маленьким. Мало спрашивал,
много слушал. Единственный ребенок. Его отец был таксистом. Случайно
сбил женщину, испугался и убежал. Ну и получил срок.
Мать Аршака все эти годы тянула семью и вытянула. К возвращению отца
Аршак уже заканчивал школу. Дома Аршаку было скучно, он частенько
забегал к нам. В шестом классе я немного занимался с ним немецким, он
стал пастись у моих книжных полок. Цапнет наугад, сядет прямо на ковер
и читает. Вижу - мало что понимает, но ничего не спрашивает. Вопросы он
начал задавать в восьмом классе, странные вопросы, скорее -
полуутверждения.
"А что, - спросил он как-то, - Блок - дурак?" Я возмутился и обиделся
за Сан Саныча, но Аршак невозмутимо ткнул в страницу пальцем. "Вот тут
он пишет, что Пушкин - веселое имя..." "Ну и что!" - вспылил я и
обрушил на него словеса.
Тогда-то я присмотрелся к нему и обнаружил, что "несчастный ребенок",
как любила приговаривать моя мать, накладывая ему в тарелку чудовищные
порции баранины с овощами, исчез, а на его месте возник юноша отнюдь не
бледный, но со взором вполне горящим. И в огне своих сомнений он готов
сжечь полмира, а если понадобится, то и весь. Сей отрок вместо того,
чтобы преклониться перед моей мудростью и содрогнуться мощи подпирающих
меня книжных полок, дерзит вякать и вякает толково.
И я... принял его всерьез. Разница в годах была солидной, почти
пятнадцать лет. Некоторое снисхождение к нему мешало возникновению
дружбы. Было покровительство, было, соответственно, уважение, но была
ли дружба? Не знаю, не помню.
Впрочем, может ли быть дружба между учителем и учеником?
Вопросами о природе дружбы я не задавался. Общаться с ним было весело и
полезно. На веру он ничего не принимал, и если мне удавалось его в
чем-либо убедить, то я уже не сомневался, что на этот предмет переспорю
любого.
Аршак вернулся с сахаром и кофе.
- Пошли во двор, - сказал он, непонятно улыбаясь.
- С какой стати? - удивился я, до
...Поділитися у соцмережах
