Жанр: Электронное издание
livdead
...о большими. Все они там, на
фронте, не видят дальше своего носа, думают только о сегодняшнем дне и все
просят пополнения материальной части! И приходится кое-что давать, в том
числе и запланированное на лето.
А каким оно будет, это третье лето?
Союзники по-прежнему не идут дальше поздравлений с победами и туманных
обещаний воспользоваться любыми возможностями для нанесения удара по
Германии, из которых уже ясно, что второй фронт в Европе не будет открыт и
этим летом.
Он с раздражением вспомнил о последнем, особенно уклончивом совместном
послании Рузвельта и Черчилля. Сегодня он был еще бессилен заставить их
поступить так, как это нужно ему. Иногда это чувство бессилия, соединенное
с чувством одиночества, доводило его до холодного бешенства. Он был один
против них двоих в этой сложной и утомительной игре, один против двоих
сейчас, в этой переписке, и будет один против двоих, когда они наконец
встретятся. Такова пока логика фактов, несмотря на то что он собирается с
нею мириться.
Момент личного состязания умов, конечно, занимал для него громадное
место во всей этой дипломатии, и от неудач в ней страдало его неукротимое,
хотя и редко прорывавшееся наружу честолюбие. Но холодное усталое
бешенство, которое он испытывал сейчас при мысли о союзниках, было гораздо
более сложным чувством.
Он не любил людей, над которыми после долгой и беспощадной борьбы
поставил и утвердил себя. Но страна, в которой жили эти люди, была его
страной, он уже много лет со спокойным высокомерием отождествлял себя с
нею и сейчас ощущал как личную тяжесть - до поры до времени неизбежное
одиночество этой страны в капиталистическом мире, хотя и разодранном
напополам войной, но в конечном-то счете все равно едином в своем
неприятии нас.
На этот раз он именно так и подумал, "нас", хотя гораздо чаще привычно
произносимое им вслух "мы" было только предназначенным для чужих ушей
иносказанием мысленного "я".
Дверь открылась, и он пошел из угла кабинета навстречу входившим
морякам, покручивая в пальцах трубку и глядя в пол, чтобы вошедшие не
увидели его глаз, еще не погасших после вспышки гнева. А когда поднял их,
то у него снова было то годами, тщательно, навсегда выработанное выражение
лица, которое должно было быть в присутствии этих людей у товарища
Сталина, как он уже давно мысленно, а иногда и вслух, в третьем лице,
называл самого себя.
Моряки летали по его приказанию на Дальний Восток и должны были
доложить о мерах, принятых к усилению береговой обороны и Тихоокеанского
флота на случай войны с Японией.
"Но что бы они сейчас ни доложили и какие бы меры ни приняли, все равно
они правы, когда говорят, что до тех пор, пока мы не вернем себе Южный
Сахалин и Курилы, наш флот там в вечной ловушке и особенно много при таком
положении не сделаешь", - подумал он, пожимая руки вошедшим морякам и
спрашивая у них, как долетели из Владивостока.
Состояние потрясенности, в котором Серпилин вышел от Сталина, не
оставляло его до дома. Он механически сделал все, что положено, -
простился с разминувшимся с ним посреди приемной помощником Сталина, взял
отмеченный пропуск и четыре раза в разных местах предъявлял его - в
последний раз уже при выезде из Кремля, сидя в машине рядом с
сопровождавшим его туда и обратно майором.
Казалось бы, все хорошо - Гринько завтра же начнут искать в лагерях и,
если найдут, вернут. А происшедшее сегодня с тобой самим есть исполнение
самого большого твоего желания, тем более что твердо веришь в себя,
веришь, что как командующий будешь сильней Батюка и принесешь больше
пользы, чем он. Этого чувства никто у тебя не отнимет, и оно не только
личное, в нем частица тех общих перемен, которые по ходу войны все
очевидней и неотвратимей происходят в армии. Все больше приходит на разные
должности людей, которые действительно могут их исполнять на войне, а
многие из тех, о ком только считалось, что могут, с почетом или без почета
отходят в сторону от главных дел войны.
Казалось бы, все хорошо. А на душе смертельная тяжесть! Как свойственно
всякой здоровой натуре, Серпилин, стремясь справиться с испытанным им
потрясением, мысленно выдвигал на первый план хорошие стороны
происшедшего. Но до конца восстановить в себе равновесие ему так и не
удалось: то, что он прочел в глазах Сталина, было слишком страшным даже
для такой сильной души, как его.
Все это было как длинный коридор, где по дороге и вопрос, веришь ли
Гринько, как самому себе, и назначение командующим армией, и смех, когда
объяснял про "Николая Ивановича", и мягкое прикосновение руки к плечу:
"Нашел время, когда сидеть", - и слова: "Ежова мы наказали", - но в самом
конце этого мысленного коридора, как в тупике, были глаза, сказавшие:
жаловаться некому! Несмотря на свою мгновенность, это было, наверное,
самое ужасное открытие, сделанное Серпилиным в жизни. И прочел он это в
глазах человека, который второй год стоял во главе не на жизнь, а на
смерть воевавшей страны и - в этом Серпилин не мог позволить себе
усомниться, - очевидно, делал сейчас для победы все, на что был способен.
Сталин и сейчас, несмотря на эту страшную, прочтенную в его глазах
догадку, остался для Серпилина человеком, которого надо было, не
колеблясь, заслонить собой, если б в него стреляли. И, вздрогнув оттого,
что ему пришла сама мысль об этом, Серпилин вдруг подумал: "А может быть,
все-таки тогда, в тридцать седьмом, в него действительно собирались
стрелять и с этого все и началось?" Да, Серпилин закрыл бы его собой
сейчас не только по долгу солдата, но и из убеждения, что его смерть была
бы несчастьем для воевавшей страны и имела бы неисчислимые последствия.
Он с ненавистью подумал о немцах, о том, как бы их обрадовала эта
смерть, и вспомнил, как на дневке, когда шел с полком занимать оборону у
Могилева, они слушали по рации выступление Сталина. Их потрясло тогда не
только то, что они услышали, но и то, как вдруг заговорил Сталин -
по-другому, чем всегда, заговорил, как человек, связанный со всеми ними
общим горем, которое вместе хлебать.
Кто знает, чем они тогда были вызваны на самом деле, эти внезапные
слова: "Братья и сестры, к вам обращаюсь я, друзья мои", - просто
волнением или вдруг в ту минуту вернувшимся под грузом невзгод ощущением
своей зависимости от народа?
Серпилин не вдавался в это, но само воспоминание было для него очень
важным, и важность его сохранялась до сих пор.
Он сначала даже не понял, почему так ухватился за это воспоминание. А
ухватился потому, что оно облегчало мысль о глазах, которые увидел
сегодня, помогало думать, что страшное, увиденное в этих глазах, теперь
уже в прошлом, только в прошлом. И сам вызов по письму, и обещание искать
Гринько, и слова про Ежова - все, казалось, подтверждало это.
Он убеждал себя, что это так и не может быть иначе, и уже, казалось,
убедил, но что-то продолжало мешать этому удобному, с трудом добытому
состоянию успокоенности. Что-то мешало, задевало, терло, словно незаметно
для себя наизнанку надел рубашку. И вдруг понял: мешало то, как Сталин
слушал сегодня про лишние людские потери, слушал совершенно равнодушно,
как о чем-то уже давно и бесповоротно решенном им самим и с тех пор не
относящемся к делу.
За всеми этими мыслями Серпилин даже не заметил, как машина подъехала к
его дому. Хотел было попросить, чтоб его завезли прямо к Ивану
Алексеевичу, но махнул рукой и вылез.
"Сейчас поднимусь, позвоню ему и сразу же пойду. Пройтись пешком даже
лучше".
Когда Серпилин открыл дверь своим ключом и вошел в переднюю, навстречу
ему из своей двери выскочил Гриша Привалов.
- Здорово. - Серпилин пожал ему руку. - Чего не спишь? Или только
пришел, шляешься?
- Я уже час как пришел. Вас дожидался. Мне Аня сказала, - кивнул Гриша
на чуть приоткрытую дверь в комнату Серпилина. Сказал о вдове сына, как о
девочке из своей школы. - Вы надолго приехали?
- Завтра еще буду, так что поговорим. - Серпилин уже взялся за трубку
телефона и задержал руку. - Где мать?
- На дежурстве.
- Как она?
- Психует. - Гриша так горестно мотнул головой, что Серпилин
почувствовал всю глубину его сострадания к матери.
- Ладно, завтра поговорим, - повторил Серпилин и стал набирать номер.
Мальчик кивнул, но не уходил. - Иван Алексеевич?
- Куда ты пропал?
- Вызывали.
- Так и подумал, когда прервали разговор, - сказал Иван Алексеевич. -
Приедешь? Или другие планы?
- Сейчас приду.
- Почему приду?
- Пройтись хочу. Может, даже заночую у тебя, если койка есть.
- Койки есть, сна нет, - сказал Иван Алексеевич. - Отвык спать. Вторые
сутки обратно привыкаю. Иди, жду. - Он повесил трубку.
Серпилин тоже повесил трубку и увидел недовольное лицо Гриши. Наверно,
все-таки рассчитывал побеседовать не завтра, а сейчас.
- Пойдете?
- Пойду.
- А ночной пропуск у вас есть?
- Пропустят.
- А я вам картошки нажарил. - Мальчик кивнул на дверь. - Она сказала,
вы скоро придете.
- Ладно. Навернем перед дорогой твоей картошки, раз нажарил. Пойдем на
кухню.
Серпилин повернулся и увидел, что жена сына стоит в дверях, все в том
же бумазейном платье и валенках. Видимо, не ложилась, ждала его
возвращения.
- В комнате поедите, - сказала она. - Я чай подогрею, завернутый стоит.
- А ты чего не спишь? Кто тебя об этом просил?
Она ничего не ответила, только шире отворила дверь в комнату и сказала:
- Заходите.
- Дочку не разбудим?
- Нет. Ей только заснуть, а потом... - Она махнула рукой.
Серпилин вошел в комнату, посмотрел на диван, на котором в головах
лежала подушка, а в ногах разостланная газета - на случай, если он
приляжет, не раздеваясь, а рядом на стуле были сложены простыне и одеяло -
на случай, если разденется, - потом бросил взгляд на кровать. Девочка
спала там, где ее уложила мать, завалившись в уголок. Остальная постель
была не смята. Значит, мать не ложилась, ходила-бродила. Всего пятый день,
как узнала. Другие еще голосить не перестают.
Серпилин сел за стол; жена сына сняла с настольной лампы прикрывавшие
ее газеты.
- Чего от нас ночевать уходите? Выходит, мы вас выжили.
Он повернулся, не хотел этого разговора при Грише, но мальчика не было:
пошел за своей картошкой.
- Не будь дурой. К товарищу иду. Новости по службе - хочу поделиться.
Не сюда же его звать, у вас над головой сидеть.
- А вы сидите, я в коридор уйду, - возразила она.
Да, сын был не дурак, что эту выбрал. А может быть, не он ее, а она
его? Это только по привычке так думают, а на деле кто посильней душой, тот
и выбирает.
- Ты не обижайся. Сама посуди: удобно ли человеку, чтобы он пришел, а
ты в коридоре сидела? А разговор с ним должен быть с глазу на глаз. Чай
подогреть хотела, иди подогрей, мне идти надо.
Она молча вышла, а Гриша, разминувшись с ней в дверях, вошел со своей
картошкой.
- Сам-то ел?
- Ел.
- Значит, с новой хозяйкой познакомились? - спросил Серпилин,
принимаясь за картошку.
- Познакомились, - сказал Гриша и, словно угадав, что Серпилин хочет
знать его мнение о ней, добавил: - Она ничего, трудовая.
- А мать что о ней думает? - спросил Серпилин.
- А ничего мать о ней не думает. Мать только об отце и об отце.
- Не успокаивается?
- Наоборот.
Мальчик опять горестно мотнул головой.
- Как успехи? - спросил Серпилин.
- Я вам первого числа письмо написал. За весь январь месяц.
- Не успел получить. Придется доложить устно.
- Кругом пять, только по немецкому три.
- Почему по немецкому три?
- Заниматься им неохота.
- Ну, это ты брось, это со мной не пройдет. Мне самому с ними
заниматься неохота, а приходится.
- А я ничего не говорю, - сказал Гриша. - Я эту тройку исправлю.
- Садись, чего стоишь?
Мальчик сел, положил руки на стол. Серпилин заметил, что хотя они и
чистые, но в царапинах и ссадинах, как и в прошлый раз, - угольная пыль.
- Опять уголь разгружали?
- Ага.
- Тогда извиняюсь, что сказал тебе "шляешься".
- Шляться некогда, - сказал мальчик. - За январь девять раз разгружали.
Топить стали все же больше.
Сказал с достоинством, как будто это именно от него зависело. А
впрочем, по сути дела, так оно и есть.
- Им вчера картошку за это выдали, - сказала вошедшая с чайником жена
сына. - Вот он вас и угощает. А вчера нас угощал.
- При чем тут это? - недовольно сказал Гриша тоном старшего,
разговаривающего с младшей. - Молчала бы лучше.
Серпилин уже расправился с картошкой; тогда, перед вызовом, пообедал
сам не заметил как, а сейчас оказалось, действительно голоден. Жена сына
налила ему чаю, и он, быстро отхлебывая глоток за глотком, спросил у нее:
- Когда завтра на фабрику пойдешь - с утра?
- Нет, мне в обед велели, - ответила она, и он подумал еще раз о том, о
чем уже думал: правильно, пусть идет; аттестат буду переводить, а идти все
равно пусть идет.
- Утром приду, застану тебя?
- Застанете. Я чаем вас напою. Может, спать днем ляжете, если не
выспитесь. А я с Олей на бульвар пойду, пока спать будете.
- А вы обратно на фронт поедете? - спросил Гриша, когда Серпилин допил
чай и встал.
- Да.
- И все время там будете?
- Да пока вроде в тыл отправлять не собираются. Так что пиши, куда
писал, полевая почта прежняя. - Серпилин усмехнулся собственному, вдруг
вспыхнувшему мальчишескому желанию похвастаться, что едет теперь на фронт
командующим армией.
- Тогда ясно, - сказал Гриша.
И за этим "ясно" стояло, что помнит и надеется на обещание Серпилина и
поэтому не заводит сейчас лишнего разговора о том, чтобы ехать на фронт.
Разговор будет летом, когда кончит семилетку, а пока все ясно.
"Да, ты серьезный человек", - подумал Серпилин. И ему захотелось
невозможного и неправильного: теперь же, послезавтра, забрать этого
серьезного человека от матери с собой на фронт.
Да, трудно, когда остаешься жить один, даже если командуешь армией и у
тебя есть и адъютант, и ординарец, и казенное довольствие, и
обмундирование. Очень трудно, когда остаешься один, и хорошо, что жизнь не
пустыня.
- Дайте я вам зажигалкой посвечу, - сказал Гриша, когда Серпилин, уже
одевшись, открывал дверь.
- Куришь? - спросил Серпилин.
- Бычка оставляют - курю.
Серпилин ничего не ответил. В другое время другому мальчишке ответил
бы, а этому рабочему человеку ничего не сказал.
Спустившись на один марш, он повернулся, увидел Гришкино освещенное
огоньком зажигалки курносое, совсем еще детское лицо и сказал:
- Напомни, чтоб завтра тебе немецкий трофейный фонарь подарил. В
вещмешке у меня. Не забудь!
- Не забуду! - радостно крикнул Гриша и, далеко перегнувшись через
перила, вытянул руку с зажигалкой так, чтобы осветить Серпилину всю
лестницу до низу.
42
Иван Алексеевич открыл сам. Он был в квартире один.
- Порядка у тебя, я вижу, мало, - сказал Серпилин, когда они,
расцеловавшись, прошли из передней в столовую.
Столовая эта была для Серпилина памятью о прошлом. В тридцатые годы он
часто бывал с женой у Ивана Алексеевича. Сидели за этим большим столом и
вчетвером, и с другими людьми - и теми, кто жив, и теми, кого давно нет. А
сейчас тут все переменилось. Стол отодвинут к стене, и на нем настольная
лампа, стулья, кроме двух, куда-то вынесены; на широком знакомом диване
застелена постель, накрытая знакомой старой буркой, а к буфету приткнута
раскладушка.
- Для меня, что ли? - спросил Серпилин.
- Для тебя. Адъютант иногда ночевал тут в прошедшем времени, - сказал
Иван Алексеевич.
Серпилин отметил это "в прошедшем времени" и усмехнулся:
- Ночлежка.
- В сорок первом в спальне и кабинете трубы лопнули - перебрался. Пока
за лето починили, уже привык здесь.
- Марию Игнатьевну все еще не вызываешь? - спросил Серпилин.
- Теперь вызову. До осени не вызывал - бомбежки бывали, а в последнее
время, когда стал, как зуб, качаться, решил еще обождать. Сидела бы рядом
и переживала, кому это нужно? Теперь поеду на фронт - вызову. Пусть сидит,
ремонтирует. Ей тут до победы делов хватит. Сам знаешь, какая она у меня.
Иван Алексеевич рассмеялся. Серпилин не удержался и тоже улыбнулся,
хотя смешного во всем этом было мало, Мария Игнатьевна была хозяйственная
женщина, все у нее всегда блестело, и пироги бывали знаменитые, и
полотенца хрустели от чистоты, и простыни, если оставался ночевать, - еще
не здесь, а когда в Туркестанском округе служили, - были все в крахмале. А
вот о чем они говорят с Иваном Алексеевичем, когда одни, и какой частью
души он с ней делится, если вообще делится, - этого Серпилин так и не
понял за долгое знакомство. А не понимая этого, не понимал и многого
другого. А в сущности, не понимал одного: почему живут вместе, хотя оба
хорошие люди, для чего нужна Ивану Алексеевичу такая семейная жизнь? Не
спрашивал и не говорил с ним об этом - считал лишним. Но зато и не
удивился прошлый раз, когда узнал, что он живет в Москве один, не вызывая
жену к себе.
- Когда позвонил к тебе в Генштаб, понял, что перемены. На какой фронт
и кем?
- Погоди, - сказал Иван Алексеевич, - сначала о тебе. У самого был?
Серпилин кивнул.
- Так и решил, - сказал Иван Алексеевич. - Один раз - разъединили,
потом второй раз - разъединили. Имею опыт. Да и слышал вчера вечером, что
тебя вызывают без объяснения причин. А когда без объяснения причин -
обычно к нему. Ну как?
- Хорошо. Но я сперва хотел бы...
- Теперь - валяй, - усмехнулся Иван Алексеевич. - Раз у тебя хорошо,
теперь можно и о том, что плохо. Снял меня с должности позавчера, без
предупреждений. Вызвал и сказал: "Сдайте дела". - "Есть сдать дела". -
"Вы, говорит, выражали желание уехать на фронт - мы решили пойти вам
навстречу. А пока - отдохните". - "Есть!" Ему лично я, положим, таких
желаний не выражал, а вообще давал понять, что не боюсь этого. Но думаю,
соль не в том.
- А в чем?
- А в том, что подтвердились некоторые мои прогнозы, о которых у нас
разговор был в прошлый твой приезд.
- Какие прогнозы? - спросил Серпилин.
- Во-первых, что после Котельникова немцы из котла не будут
прорываться. Во-вторых, что за первоначально спланированный срок - за
неделю - нам с ними в Сталинграде не развязаться при всем желании.
Действия ваши я, между прочим, оцениваю высоко, но я и тогда сомневался,
что за неделю справимся, не потому что будем действовать плохо. Просто
обстановка подсказывала: наша Шестьдесят вторая на последних клочках
берега два месяца сидела и усидела, а тут у немцев оказался в руках, по
сути дела, громадный укрепленный район - полторы тысячи квадратных
километров! Вот и не верил, что за неделю его ликвидируем.
- В их численности сильно просчитались, - сказал Серпилин.
- Ну, тут я, по совести, не могу о себе сказать, что как в воду глядел.
Глядел, как все. И обсчитался, как все. А в сроках оказался прав. А если
б, решив брать их в Сталинграде на измор, еще месяц назад три армии у вас
взяли на усиление Юго-Западного и Воронежского, - какие плюсы это могло
нам дать, он сам теперь чувствует. При благоприятном ходе событий уже
могли бы с севера резануть на Ростов и всего немца на Кавказе захлопнуть!
А раз так, то зачем я тут хожу, отсвечиваю? Напоминаю своим присутствием о
своих предложениях!
- И что дальше с тобой? - спросил Серпилин, не убежденный, что Иван
Алексеевич прав, но все равно переживавший за него.
- Дальше, между нами говоря, не так плохо, - сказал Иван Алексеевич. -
Мой тезка, - он назвал имя одного из командующих фронтов, - не посмотрел
на то, что я снят, - сразу же запросил к себе начальником штаба. И как
будто получил "добро". Только я еще об этом не знаю. - Иван Алексеевич
насмешливо приложил палец к губам.
- То-то, несмотря ни на что, веселый.
- Конечно, веселый, - сказал Иван Алексеевич. - Считаю, что легко
отделался. Сердит на меня еще с декабря, - зная это, ожидал большей для
себя катастрофы. Видимо, вы помогли, подняли ему настроение своей победой.
Орден за участие в разработке операции мне теперь, конечно, не светит, и
очередное звание мимо проехало, а в остальном - переживем.
- Если не ошибаешься, что зол на тебя, то действительно легко
отделался, - сказал Серпилин, вспомнив глаза Сталина.
- А он вообще, если хочешь знать, сейчас нашим братом не
разбрасывается, - сказал Иван Алексеевич. - Сейчас мы нужные. Кто есть -
тот есть, а других взять неоткуда, кроме войны, - только она их на ходу
рождает. И пока война, лишних нет и не будет. Все, кто действительно может
воевать, - все до одного нужны! Со мной - так. А теперь, как с тобой? -
Иван Алексеевич перестал ходить по комнате и, остановясь перед Серпилиным,
покачивался с каблуков на носки в обратно, заложив руки в карманы бриджей
и выкатив широкую грудь, мускулатура которой была видна даже под рыжей
верблюжьей, до горла, фуфайкой, надетой по-домашнему вместо кителя.
"Молодой еще, черт, - подумал о нем Серпилин. - И живота нет, и лицо
без морщин, гладкое, как будто только сейчас, на ночь, побрился. А может,
и побрился. Переживает глубоко, но воли себе не дает - не та натура".
- Давай сядем, а то я, наверное, долго рассказывать буду. Мы не вы, не
каждый день с ним встречаемся!
- А ты нам не завидуй, - усмехнулся Иван Алексеевич. - Может, тебе чаю
дать?
- Уже пил.
- Кто тебя поил?
- Кто чаем поил - особая тема, о ней потом. Садись, и я сяду, - сказал
Серпилин.
Он рассказывал о своем разговоре со Сталиным долго, с подробностями.
Рассказал все, от начала до конца, оставив при себе только одну мысль -
ту, самую трудную и страшную - о глазах.
- Да, встречаемся с тобой, как говорится, в острые моменты нашей жизни,
- усмехнулся Иван Алексеевич, когда Серпилин кончил. - Все же, значит,
рискнул, написал ему про Гринько. Дрожал, пока ждал ответа?
- Старался не думать. Бои помогали.
- Старайся не старайся, - раз ему написал, из головы уже не выбросишь,
- сказал Иван Алексеевич. - А в то время за такое письмо, которое ты ему
сейчас написал, любой из нас был бы на другой день уже "врагом народа".
Даже если б все оставшиеся обо всех взятых разом, в один день, написали...
И то не убежден в результате.
- О чем мы говорим, Иван, давай лучше бросим...
- Ладно, бросим. А поговорим о том, что, когда он приезжал к нам,
служило нас в полку трое - один остался, второй было помер, да ожил, а
третий - будем считать, пока без вести... А могло, оказывается, не быть
всего этого. Ты вернулся, если живой - вернут теперь и Гринько. Выходит,
все чисты. Выходит, ты мог начать войну, не полком, а корпусом командуя...
Да, правильно сказал тебе товарищ Сталин, действительно нашел время, когда
сидеть! Тебе эту его мысль еще поглубже обдумать надо! Видишь, как он
вопрос поставил? А нам и в голову не приходило. А бросить разговор - давай
бросим, тем более что есть другие темы. Говоришь, удивился, что он тебе
первый вопрос - о форме?
- Да, откровенно говоря, не ожидал, даже растерялся!
- Ничего, этот вопрос лично для тебя, возможно, как раз к добру,
глядишь, одним махом еще и генерал-лейтенанта даст! А что не ожидал - я
сам не ожидал от него такой любви к этому вопросу. Еще осенью, в самый
накал событий, ночью, вбежал, высунув язык, со сводкой, а у него в
приемной - даже глаза протер - трое в эполетах сидят и один с
аксельбантами - из военного ателье на пробу! Потом оказалось, что на
эполеты чересчур много серебра надо и еще какой-то там канители, а то
висела над нами такая угроза!
Иван Алексеевич невесело рассмеялся, подошел к буфету, вынул оттуда и
поставил на стол начатую бутылку коньяку и рюмки.
- Назначение твое все же придется обмыть.
- Пока еще не состоялось.
- Можешь считать, что состоялось. Коньяку на двух мужиков по такому
поводу, конечно, мало. Но позавчера верхнюю половину сам выпил, сразу, как
ночью вернулся. Отчасти с горя, а отчасти с радости, что не до смерти
убит. А главное, чтоб заснуть до утра, раз мне отдыхать положено. А вчера
в рот не брал, и сегодня - тоже не тянет.
Он налил коньяку и чокнулся с Серпилиным.
- За твою армию. Может, еще и гвардейцами будете... Некоторым
собираются присвоить.
- Нам навряд ли. Скорее с Чуйкова, с Шумилова начнут, с тех, кто больше
других в самом Сталинграде на себе вынес...
- В общем-то, верно, - сказал Иван Алексеевич. - А с другой стороны,
если с лета вспомнить, - всем досталось. У всех армий свои критические
моменты были: и у Толбухина, и у Батова, и у Жадова, и у Галанина с
Чистяковым. Да и ваша - в обороне хлебнула и в наступлении неплохо
выглядела. Не повезло на этот раз Батюку. В сорок первом на Южном
провалился - не сняли; прошлым летом из окружения мало чего вывел - не
сняли; а теперь, когда наконец успех, - сняли!
- Почему говоришь "сняли"? - Серпилин вспомнил ту удивившую его
интонацию, с которой Сталин упомянул о Батюке.
- Снять можно по-разному. Можно вниз, а можно - и вверх, - усмехнулся
Иван Алексеевич. - Не знаешь еще этого - будешь теперь знать. Пока еще по
старой памяти делятся со мной информацией. Из одного разговора
догадываюсь, куда его выдвинуть проектируют. Заместителем командующего на
такой фронт, где войск немногим больше, чем в одной вашей армии, а средств
усиления меньше. От таких повышений шею ломит.
- А почему, как думаешь?
- П
...Поділитися у соцмережах
