Жанр: Электронное издание
livdead
...одумала о том, что раньше не
приходило в голову. За эти пять дней там, среди немцев, ее чувство к
Синцову выросло и стало другим, чем было. А он? Мог ли он думать о ней? До
нее ли ему было? Поймет ли он ее? А если не поймет, то вообще ничего не
поймет. И, может быть, даже удивится ее приходу.
- От полка до батальона, так и быть, дам в провожатые своего ординарца
Феоктистова, - сказал Левашов. - Будете топать с ним, как Пат и Паташон.
- Спасибо, - ответила Таня.
"Ну что я с самого начала скажу, когда приду туда, к нему в батальон?
Поздравлю с тем, что они взяли в плен генерала. А потом? Расскажу, что все
узнала, ему, как обещала, и оба его товарища живы и поправляются. Он,
конечно, будет рад и поблагодарит. А потом? И что это за глупая привычка
обо всем думать заранее!" - выругала она себя и вдруг спросила Левашова:
- Как считаете, здесь, у нас в армии, завтра еще будут бои? - спросила,
подумав не об армии, а о Синцове, потому что уже несколько дней боялась за
его жизнь больше, чем за свою собственную.
- Откровенно говоря, мечтаю, чтоб фрицы сдались, - сказал Левашов. -
Видом их смерти, как говорится, насытили свою душу. Я лично, по крайней
мере. И нам пора помыться, погреться, привести себя в людской вид. Если и
теперь, после всего, не увидим белого флага, солдаты сами себя не пощадят,
а фрицев в порошок сотрут. Надоело! Хорошо бы, сразу сдались, - еще раз
повторил он. - Только знаете, чего боюсь?
- Чего?
- Тишины. Почему-то думаю: наступит тишина, и спать не смогу. Как на
это медицина смотрит?
- Не думала об этом. Я хуже всего в своей жизни спала, когда меня от
партизан в город на связь послали. В партизанах - привыкла к оружию. А
тут, особенно первое время, из головы не выходило, что фашисты могут в
любую ночь прийти, а я - безоружная. Чувствовала себя как голая.
- Каждый по-своему с ума сходит. - Левашов вспомнил о жене и вздохнул.
- Вот мы и дошли. Зайдете погреться или сразу дать вам Феоктистова?
- Если можно, сразу.
Когда Таня пришла, Синцов спал.
В большом подвале большого и когда-то, наверное, высокого дома, куда ее
привел ординарец Левашова, длинный, как коломенская верста, Феоктистов,
она увидела сидевшего за столом у телефона лейтенанта. Когда она вошла,
лейтенант быстро встал и пошел навстречу. Он оказался очень маленьким, но
строгим, - сразу спросил:
- К кому прибыли?
Она объяснила, что хочет видеть капитана Синцова. Но он так сердито
сказал, что капитан Синцов спит, словно не дал бы разбудить своего
комбата, явись тут хоть сам генерал!
- А как вы думаете, скоро он проснется?
Строгий маленький лейтенант даже не стал отвечать на это, а спросил, по
какому она вопросу. Может быть, он, как начальник штаба батальона, может
заменить капитана?
Улыбнувшись его суровости, Таня сказала, что нет, он не может заменить
капитана, - она по личному вопросу.
- Тогда садитесь, ждите, - строго проговорил маленький лейтенант. -
Раньше чем через два часа все равно не разбужу.
- Правильно. - Таня села. - Как ваша фамилия, товарищ лейтенант?
- Ильин, Николай Петрович. - Он поколебался и добавил: - Можно -
Николай.
Но она не воспользовалась разрешением.
- Я посижу, товарищ лейтенант, если не помешаю, конечно.
Он долго смотрел на нее и вдруг улыбнулся.
- Чему улыбаетесь?
- Сам не знаю. Наверно, давно женщин не видел.
- А я у вас уже была в батальоне, пять дней назад. Но вы тогда спали, -
вспомнила Таня ту ночь и накрытую полушубком маленькую фигурку рядом с
проснувшимся Синцовым.
Ильин посмотрел на нее внимательно, словно что-то сообразил, и позвал:
- Иван Авдеич!..
Откуда-то сбоку, из-за плащ-палатки, вышел Авдеич, спросонок прилаживая
на голове ушанку, хмуро покосился на Таню и мягко, по-стариковски
приставил валенок к валенку.
- Здравия желаю, товарищ военврач третьего ранга!
- Здравствуйте!
Таня была очень рада увидеть его, потому что он и тогда, когда Синцов
отправил его дежурить вместе с ней в госпитале, сначала был такой же
заспанный и со сна сердитый. А потом оказался самым добрым человеком, и
все у него нашлось: и теплый чай во фляжке, и пшенный концентрат в
котелке, и махорка. И главное, он настоял в ту ночь, чтобы она поспала.
Смешно было чувствовать себя старшей по званию рядом с этим стариком
солдатом. Настоял: "Спи!" И она послушалась и проспала целых четыре часа,
как у Христа за пазухой.
По взгляду, которым обменялись теперь маленький лейтенант и Авдеич,
Таня почувствовала, что о ней тут не раз говорили, неизвестно только -
хорошее или плохое.
- Крепко спит капитан?
- Как убитый. То всегда руки под голову ложит, а тут лег ничком - и как
нет его! Будить?
Ильин посмотрел на Таню. И она поняла, что, несмотря на всю свою
строгость вначале, если она сейчас скажет: "Разбудите", - он не одобрит,
но разбудит. Но ей, наоборот, хотелось, чтобы он одобрил ее, а главное,
стало по-матерински жаль Синцова, когда Авдеич сказал, что он спит не как
всегда, а ничком.
- Не надо будить. Я сама устала, спать хочу. Где-нибудь тоже прилягу у
вас пока. Если можно.
- Мы бы вам его разбудили, - теперь, после ее слов, Ильин смягчился и
счел возможным объяснить, почему не хотел будить капитана, - да уж больно
он устал. Прошлую ночь не спал: в операцию ходил, генерал-майора
Инсфельда, командира двадцать седьмой пехотной дивизии, в плен взял.
- Я слышала. Как раз с этим и хотела его поздравить.
- Ну и правильно. Действительно, есть с чем поздравить... А потом в
полк доставлял, а потом в штаб армии повез. А когда вернулся, с
разведчиками пообедал. Двое суток глаз не сомкнул. А спать человеку все же
надо. - Ильин улыбнулся. - Неужели мы когда-нибудь опять будем спать, как
до войны? Я позавчера ночью заснул у телефона, и знаете, чего мне
приснилось? Что сплю, и никто меня не будит...
Таня рассмеялась:
- Теперь скоро все сразу выспимся.
- Похоже на то, - сказал Ильин. - На завтра приказа о наступлении пока
не отдано. - И спросил Авдеича: - Где военврача отдохнуть устроим?
- Можно у капитана. Завалишина в полк вызвали, вряд ли скоро вернется.
- Ну что ж, устройте там. Капитан у нас тихо спит, не потревожит вас. -
Ильин усмехнулся. - А я, как говорится, в чем душа держится, а когда сплю,
стекла в хате дрожат. Может, покушать хотите?
- Нет, спасибо.
Таня хотела скорей увидеть Синцова, а больше ровно ничего не хотела. И
спать, как ей казалось, тоже не хотела.
Она прошла вслед за Авдеичем туда, за немецкую пятнистую плащ-палатку,
из-за которой он появился. Вошла и удивилась: эта часть подвала была
похожа на самую настоящую комнату. Посредине - длинный раздвижной стол,
несколько мягких кресел, почти таких же, какие она видела в квартире Нади.
На полу - ковер, правда сильно затоптанный, в углу, рядом с буфетом, -
широкий продавленный кожаный диван. Ей показалось, что Синцова здесь нет.
И только успев удивиться этому, она заметила, что часть помещения отделена
еще одной немецкой плащ-палаткой, подвешенной к потолку на загнутом
кронштейне; наверно, там, за этой плащ-палаткой, и спал Синцов.
- Генерал-майор ихний, которого взяли, здесь проживал, - объяснил
Авдеич. - Капитан на его койке спит. Но койка небогатая, гармошкой
складывается и с одним одеялом солдатским. А вы тут прилягте. - Он снял с
гвоздя полушубок и бросил его на диван. - Укройтесь.
Сказал и вышел.
Примостясь на диване, она скинула валенки и завернула ноги в полушубок.
Очень хотелось сунуть ноги обратно в валенки, перейти комнату, отдернуть
пятнистую немецкую плащ-палатку и посмотреть на Синцова, как он там лежит
и спит. Борясь с этим желанием, она прислушалась. Синцов правда спал очень
тихо. Но ей все-таки казалось, что до нее доносится его усталое дыхание.
Ей мешало подойти к нему чувство неловкости перед людьми, которые
доверчиво устроили ее здесь, не допуская мысли, что она может разбудить их
комбата. Было бы стыдно, если бы кто-то вошел и застал ее стоящей над ним.
А ей не хотелось, чтобы ей было перед кем-нибудь стыдно ни сейчас, ни
потом...
Она проснулась, вздрогнув еще во сне от резкого металлического щелчка.
Спиной к ней стоял Синцов, и рядом с ним, тоже спиной, еще кто-то,
высокий. Синцов держал навскидку немецкий автомат и, как ей показалось,
почему-то целился в стену.
- Вот поэтому и не взял тебя ночью с собой, что ты, оказывается,
владеть оружием еще не научился, - говорил Синцов негромким сердитым
голосом. - Трофеи любишь, а стрелять из них не умеешь. У немецкого
автомата какая болезнь? Пружина в магазине слабая. Если при полностью
снаряженном магазине не стрелял день-два, а потом не проверил, она может
подвести - не подать очередной патрон. Как у тебя сегодня. Куда это
годится?
- В первый раз, товарищ капитан!
- А для похоронной два раза не надо. Не окажись с тобой рядом Авдеича -
сидел бы писал сейчас похоронную твоей мамаше. Веселое дело.
- Не думал, что вам донесут.
- Не донесут, а доложат. Повторите!
- Доложат.
- Вот так! Иди. И скажи спасибо, что не при бойцах выволочку получил. В
другой раз не пожалею. Автомат свой забери. Он мне не нужен, тем более
грязный.
Высокий взял из рук Синцова автомат и вышел, на ходу обиженно дернув
плечами.
Синцов повернулся к Тане и увидел, что она лежит с открытыми глазами.
- Давно не спите?
- Нет, только что. - Она села. - Кого это вы так?
- Нашего Рыбочкина, адъютанта. Беззаветный парнишка, но приходится
воспитывать.
Таня улыбнулась:
- Так сказали о нем, словно вам самому пятьдесят.
- А на войне сам себе иногда кажешься старше, чем есть, - без улыбки
сказал Синцов и, бросив руку за спину, не глядя подвернув под себя кресло,
сел напротив Тани. - Ты даже не представляешь себе, как я рад тебя видеть!
- Он крепко стиснул ей руку, кажется, хотел задержать, но отпустил.
Впервые сказал ей "ты". Раньше никогда не говорил. Хотя мог бы давно.
Даже когда шли из окружения и когда потом тащил ее с Золотаревым - все
равно все на "вы". И он, и она ему: "Иван Петрович". С Золотаревым на
"ты", а с ним - на "вы".
Она смотрела ему в лицо и молчала.
- Надолго к нам?
- В принципе отпускная до завтра, до утра.
- Значит, ночуешь у нас при всех обстоятельствах. А утром проводим
тебя.
"Да, при всех обстоятельствах... - подумала она. - Обстоятельства
простые - взяла и пришла к тебе, и никуда не хочу от тебя уходить..." Она
посмотрела на него так, словно сказала все это вслух.
- Я узнала про ваших товарищей. Они оба живы и поправлются.
- Спасибо огромное! Видели их? - снова перешел он на "вы".
- Нет, узнала через других. Так до сих пор все и сидела со своими
немцами. Только сегодня в шестнадцать закончила их эвакуацию и прямо к
вам.
- Молодец! - Он снова крепко стиснул ей руку и снова отпустил.
"Ясно, молодец! - улыбнулась она самой себе. - Теперь вижу, что оба
хотели этого. А сделала я".
- Скажи мне, который час? - Она наконец тоже впервые сказала ему "ты".
Он посмотрел на часы.
- Двадцать один ровно.
- Хочу умыться. - Она встала, огорченная тем, как мало остается
времени.
- А может, вообще хочешь помыться после этого их госпиталя? - спросил
он. - Особых условий у нас нет, конечно. Но все же чулан плащ-палаткой
завешен, таз дадим и чайник с кипятком - все, что в силах.
Она ничего не ответила, только радостно кивнула, и он, отдернув
плащ-палатку в изголовье своей койки, достал из-под подушки и протянул ей
полотенце.
- Чистое.
- Что у вас тут готовится? - Она кивнула на стол.
Она только теперь, когда встала, заметила, что на столе кругом стоят
приборы - тарелки и кружки, а посредине еще что-то, накрытое газетами.
- Решили немного отметить, что Паулюса в плен взяли и в батальоне у нас
тоже сегодня одно событие...
Она уже знала об этом и от Левашова и от Ильина и ждала, что он сейчас
скажет ей об этом сам, но он не сказал.
- В общем, собрали понемногу и пайкового и трофейного. Так и так
собирались тебя будить, чтобы вместе.
- А я не задержу вас? - спросила она, взмахнув полотенцем.
- Ничего, подождем.
- Я быстро.
Они вместе вышли в соседний подвал. Теперь там за столом у телефона
сидел не Ильин, а этот длинный, которого отчитывал Синцов.
Он поднялся и, стоя у стола, с любопытством смотрел на Таню.
- Чего стал, знакомься, - сказал Синцов и, когда Рыбочкин подошел и
поздоровался, спросил его: - Где Иван Авдеич?
- Вышел куда-то.
- Я покажу, где помыться. А ты зови Ильина и Завалишина. Будем ужинать.
Синцов пошел вместе с Таней, но в это время затрещал телефон, и
Рыбочкин крикнул вдогонку:
- Товарищ капитан, вас!
Синцов вернулся и, беря трубку, кивнул Рыбочкину:
- Сходи, покажи!
"Девятый на проводе", - услышала Таня, выходя вместе с Рыбочкиным,
громкий и, как ей показалось, встревоженный голос Синцова. Услышала и
подумала: "Неужели его куда-нибудь вызовут?"
Синцова никуда не вызвали. Когда Таня вернулась, все уже сидели за
столом и ждали ее.
- С легким паром! - сказал Завалишин, усаживая ее между собой и
Ильиным, напротив Синцова.
Она кивнула и улыбнулась Завалишину. У пего было такое же заспанное
доброе лицо, как и тогда, в прошлый раз, и те же очки, с одним треснувшим
посередине стеклом.
- У вас, можно сказать, настоящая баня. Я даже голову вымыла.
- Настоящую баню для всех и вся подготовим, когда с фрицами закончим, -
сказал Ильин, - а пока кто как ухитряется, в зависимости от обстановки и
характера. Иван Петров, например, - он кивнул на Синцова, - каждое утро до
пояса снегом, а Рыбочкин если через день за ушами потрет - и на том
спасибо!
- Ладно тебе! Я его и так сегодня расстроил. - Синцов взял флягу и
налил Рыбочкину первому.
Сначала выпили за главное сегодняшнее событие - за пленение Паулюса, а
потом, как выразился Завалишин, "за трофей нашего батальонного масштаба".
Рыбочкин, обращаясь к Тане, порывался рассказать на высоких нотах, как
действовал при этом командир батальона, но Синцов не дал, так махнул на
него рукой, что Рыбочкин на полуслове замолчал. Тане даже стало жаль его:
после того, как она слышала выговор, полученный им от Синцова, ей
показалось, что Рыбочкин хотел, превозмогая обиду, из принципа отдать
должное совершенному без его участия подвигу капитана, а ему не позволили
и снова обидели. Она вообще была полна добра к этим людям, которые, как ей
казалось, каждый по-своему любили человека, к которому она пришла.
- А теперь выпьем за Таню, - вдруг сказал Синцов, поглядев ей прямо в
глаза. - И вы все выпейте за нее, ребята, потому что я ее очень люблю.
И кто-то сказал что-то еще, пока он смотрел на нее, и, кажется, все
выпили, и она тоже выпила, не поглядев в кружку, и, пошарив по столу,
взяла сухарь и закусила, и сухарь очень громко хрустнул на зубах.
А Синцов все еще смотрел на нее. И лицо у него было молодое и веселое.
И она не могла вспомнить, говорил ли он когда-нибудь при ней "ребята"
тогда, в сорок первом, в окружении. У нее вдруг навернулась слеза от
мысли: почему они не встретились с ним раньше, до Николая, до войны, до
всего, что было потом в ее жизни?
- Ты чего? - спросил он и, дотянувшись рукой через стол, мягко,
пальцем, смахнул у нее со щеки слезу.
Она ничего не ответила. Она не понимала, что пришедшая ей в голову
мысль была глупой и несправедливой. Ей искренне казалось, что тогда, семь
лет назад, еще никого не встретив и ни на кого не потратив своих чувств,
она была богаче, чем сейчас. Ей не приходило в голову, что тогда, в свои
девятнадцать лет, она была гораздо бедней, чем сейчас, когда ей двадцать
шесть и когда она сидит напротив него здесь, на войне.
- Зачем сухари грызете? - спросил Ильин. - Шоколадом закусите! Голод,
голод, а запас шоколада у генерала под койкой все же был захованный!
- Лучше сначала картошечки, - улыбнулась Таня. - Я ее вот такую,
жареную, уж и не помню, когда ела!
- Картошечки так картошечки! - Ильин придвинул ей сковородку. - А
полушубок скиньте, жарко!
- Да, правда. - Таня сбросила полушубок на спинку кресла.
- На сегодня нам подвезло, - сказал Ильин. - Печка немецкая, казенного
образца и кокс к ней. Будем жить, как паны, жечь без остатка. Как тогда,
когда ты к нам в первую ночь в батальон пришел, - напомнил он Синцову.
- Ты вообще тепло любишь, - сказал Завалишин.
- А кто его не любит, дворовая собака и та любит. А экономии не
развожу, потому что завтра все равно выгонят.
- Кто выгонит? - удивилась Таня, подумав, что он говорит о немцах.
- Еще не знаю. Кто повыше, тот и выгонит. Или Туманян - он уже
прицеливался, спрашивал, как разместились. Или штаб дивизии. Или еще кто.
А только нам, грешным, эту квартиру не оставят. Не по чину. А раз выгонят
- жжем!
- Он кулак у вас. - Таня кивнула на Ильина и улыбнулась Синцову.
- А начальник штаба должен быть кулаковатый. Все зажимаю на черный
день. И боеприпасы, и харчи, и водку - на случай прибытия начальства...
- Про водку врет, - сказал Завалишин. - Зажимает свою собственную. - Он
кивнул на кружки. - Небось сам неделю не пил.
- Не понимаю в ней вкуса, - сказал Ильин. - Гораздо больше крепкий чай
люблю. А вы?
- А я привыкла за войну. Даже самогон пробовала. У нас его гнали, в
партизанской бригаде. Вместо наркоза перед операциями пить давали. А
первачом раны обрабатывали.
- Может, еще налить? - спросил Ильин.
- Спасибо, больше не надо. У вас и так тепло.
- Это хорошо, что вам у нас тепло, - вдруг сказал Завалишин. И что-то в
его голосе заставило Таню посмотреть ему в глаза.
Оказывается, он не выпил, когда выпили другие, и только теперь поднял
свою кружку.
- Мы в батальоне живем между собой по-товарищески, и это, конечно,
многое заменяет из того, чего мы лишены. Но не все. Вот вы пришли и сидите
с нами, и, хотя мы рады видеть вас у себя, нам в то же время странно на
вас смотреть, как будто каждый вынул по фотокарточке и вспоминает...
Понимаете, какая история. С чего начал, еще помните?
- Помню.
- Вот за это и пью. За то, что вам у нас тепло, - и нам с вами тоже! -
Он выпил и повернулся к Рыбочкину: - А теперь напоследок давай стихи.
- Почему напоследок? - спросил Ильин.
- А потому, что спать пора. Давай прочти, - повторил Завалишин.
- А что?
- Мое любимое, и ничего другого. А если хочешь другое - читай сначала
другое, а мое последним.
- Я сразу его прочту, - пожал плечами, кажется, не очень-то довольный
Рыбочкин.
- Еще лучше.
Наедине с тобою, брат,
Хотел бы я побыть,
На свете мало, говорят,
Мне остается жить... -
наклонив голову, начал Рыбочкин неожиданно низким, тихим,
немальчишеским голосом. Так начал, что Таня даже вздрогнула от тревожной
силы этих слов, имевших слишком прямое значение для каждого из сидевших
рядом с ней.
Стихи были памятны по школе, она знала их наизусть, но поняла их только
теперь, в эту минуту.
Она слушала и смотрела на Синцова; он тоже опустил голову, когда
Рыбочкин начал читать, и смотрел перед собой в стол. Она смотрела на
Синцова, и ей казалось, что эти стихи относились прямо к нему, ему
угрожали, ему напоминали о смерти.
Он сидел неподвижно, слушал, потом поднял голову, посмотрел на Таню и
коротко вздохнул, словно хотел сказать ей, что ни она, ни он не могут
обещать сохранить друг для друга свою жизнь.
- Вот и все, первое и последнее, - сказал Рыбочкин, дочитав до конца. И
лицо и голос у него, когда дочитал, снова стали не мужские, мальчишеские.
- Ну что ж, все так все, - сказал Ильин, вставая.
Все поднялись вслед за ним. Встала и Таня.
- А вы здесь оставайтесь. Комбат вам свою койку уступил. - Ильин
показал на завешенный угол. - Чистым уже застелили ее для вас, пока
мылись. Будете спать как в раю.
- Вы со мной прямо как няньки!
- Вот именно, - сказал Ильин. - И чтобы у четырех нянек дите без глазу
- не допустим.
- А как же... - Таня обратилась не к Синцову, а к Завалишину, потому
что в эту секунду ей так было проще.
- А мы с Иваном Петровичем на этом диване валетом ляжем. Не помешаем
вам?
- Нет, конечно.
- Мы так и думали, - сказал Завалишин. - Иван Петрович, я сейчас к
Чугунову на часок схожу, но ты не пользуйся моим отсутствием, чересчур не
раскидывайся, а то приду, двигать тебя будет тяжело.
- А я, скорей всего, еще не лягу, - сказал Синцов.
И это были первые слова, которые он произнес за все время после слов "я
ее очень люблю", словно не хотел после них говорить никаких других.
Таня простилась с уходящими и подумала, что Синцов тоже сейчас выйдет
вместе с ними. Но он остался и сел на прежнее место. А когда она тоже села
напротив него, улыбнулся и сказал:
- Вот так и бросила нас с тобой война друг к другу.
- Ничего не бросила. Я сама пришла.
- Да, конечно. А все-таки бросила. Могли и не встретиться. Ни там, в
госпитале, ни потом, у меня.
- Могли и сегодня не встретиться.
- Нет, сегодня уже не могли. Я все эти дни думал, как с тобой
встретиться. Только не имел возможности.
Он протянул руки, взял ее руки в свои и долго молчал.
- О чем ты сейчас думаешь? О Маше, да? - бесстрашно спросила она.
Потому что все равно, раньше или позже, должна была спросить его об этом.
- Да, - сказал он. - Но я рад, что ты здесь. Я ничего лучшего не мог бы
сейчас представить себе в своей жизни.
И это было правдой, хотя он не мог сказать ей всего, что подумал, как
почти всегда не могут сказать этого до конца люди, когда думают о таких
вещах. Он подумал о Маше и о том, что ему почему-то не стыдно сейчас перед
ней. Не стыдно того, что он держит в своих руках руки этой другой женщины,
и того, что с нетерпением думает об этой женщине, и думает не только
сейчас, когда она сама пришла к нему, а думал и раньше, еще пять дней
назад. "Она там умерла, а я тут... - попробовал он упрекнуть себя. - А что
я тут?.. Ну, что я тут? Да, я свободен. Глупое слово, но это действительно
так. И никому не нужно, чтобы я не был свободен, никому от этого не
легче".
- Скажи, Таня, когда мы несли тебя с Золотаревым, кто из нас мог
подумать?
Она ответила не сразу.
- Не знаю. Сейчас мне кажется, что я уже тогда немножко думала о тебе,
помнишь, когда этот лесник спросил про меня: "Жена, что ли?" Но это,
наверно, неправда, ничего я тогда не думала.
- Павлу показалось, что он понравился тебе там, в Москве.
- Это правда, - сказала Таня. - Я даже потом о нем всю дорогу думала,
когда ехала к маме. А сейчас просто не представляю себе этого совершенно.
- И ты всегда вот так будешь говорить всю правду, даже когда тебя не
спрашивают?
- Тебе - да.
Таня тихонько потянула свои руки, встала, обошла стол, и он услышал,
как она там, за его спиной, отодвинула и снова задвинула висевшую на
кольцах плащ-палатку.
Он не повернулся.
- Он придет? - спросила она о Завалишине.
- Нет, - сказал Синцов.
Он сидел и ждал. Она подошла к нему сзади и молча обняла его за шею. И
он, прежде чем в первый раз в жизни поцеловать ее, сначала поцеловал
коснувшийся его губ обшлаг старенькой бумажной гимнастерки, чуть-чуть
пахнувший карболкой.
- Я не думала, что ты можешь быть таким грубым, - сказала Таня, смягчая
свои слова тихим прикосновением пальцев к его глазам.
Они лежали рядом на узкой складной немецкой койке, за пятнистой
немецкой плащ-палаткой.
Он молчал, ему было стыдно. Потом он сказал:
- Я больше никогда не буду с тобой таким.
- А если целый год не увидимся?
- Тогда не знаю. Ты правильно поняла - наверно, поэтому. И еще потому,
что вымотался за эти дни и вдруг испугался, что уже ничего не могу. Стыдно
об этом говорить...
- Ничего не стыдно. И вообще ничего ни перед кем не стыдно, - сказала
она.
- А ты давно одна? - спросил он.
- Полгода. Я потом тебе расскажу.
- Как хочешь.
- Могу и сейчас.
- Как хочешь, - повторил он.
- Нет, сейчас не хочу. Но, может быть, тебе это важно знать сейчас?
- Мне это не важно. И никогда не будет важно. Запомни это раз и
навсегда.
Она улыбнулась в темноту этому сердитому "раз и навсегда".
- Говорим, как будто мы с тобой муж и жена.
- А как же иначе, - сказал он.
- Да, может быть, и так, - сказала она. - Если только тебе будет хорошо
со мной.
- Мне хорошо с тобой.
- А ты сам еще не знаешь этого, и я тоже не знаю.
Она подумала, что если им и потом будет так же плохо друг с другом, как
в эти первые минуты, то она не будет его женой, потому что это
бессмысленно. Но она не могла поверить, что им и потом будет плохо, потому
что чувствовала к нему такую нежность, которую, наверно, нельзя
чувствовать отдельно, без того, чтобы людям не стало хорошо друг с другом.
Ей хотелось скорей испытать еще раз, как им будет друг с другом. Неужели
правда им опять будет плохо? Но она помнила, как он сказал о себе, что
вымотался, и, неподвижно лежа рядом с ним, вдруг спросила:
- У тебя есть завернуть?
Он сначала не понял.
- Что?
- Закурить хочу.
- Есть папиросы.
- А махорки нет? Я больше привыкла к махорке.
- Есть и махорка.
Он достал махорку и оторвал уголок от газеты.
Она свернула самокрутку и, когда он щелкнул зажигалкой, увидела его
чуть удивленное лицо.
- Ты еще не привык ко мне. Думаешь, я баба? А я уже давно стала
солдатом. А потом уже все другое, - сказала она и подумала: "Боже мой, как
все-таки все это трудно! И как я хочу, чтобы поскорей кончилась война! И
какое это счастье, что тихо, и завтра, наверное, уже не будет боя, и никто
из нас не будет воевать, пока нас не перебросят на другой фронт, может
бы
...Поділитися у соцмережах
