Жанр: Электронное издание
livdead
...ачивать, - сказал Зырянов. - Как гвоздь при мне сидел, даже
реляцию на него "За отвагу" написал.
- С этим - нет, а с кем-нибудь другим достукаешься.
- Ну и достукаюсь. Я уже раз навсегда решился: или жить, или не жить.
Они стояли посреди подвала, и Зырянов заметил, что Синцов внимательно
оглядывает помещение.
- У тебя хуже, что ли? Завидуешь?
- Мой КП здесь две недели находился.
- Когда?
- В октябре.
- Серьезно здесь? - Зырянову все еще не верилось. - Тогда давай за
возвращение на старые места! - кивнул он на лежавшую на столе фляжку.
- Наверное, уж выпил и до меня? - сказал Синцов.
- Немного выпил с уполномоченным за то, что он человек, как и все.
Жалел, что уходит. В самом деле, еще пришлют вместо него какого-нибудь
стервеца, у них этого товара хватает.
- Раз ты уже выпил, а мне еще предстоит, не будем.
- Ну, не будем, - легко согласился Зырянов. - Я сегодня сам лишнего
боюсь. Перенервничал за день. Все-таки еще сильно они воюют... Ладно
стенки обглядывать. Сядь.
- Все же хорошо, когда в четырех стенах, - присаживаясь, сказал Синцов.
- Это верно. А помнишь, как на третью ночь наступления в Вишневой балке
ночевали? - напомнил Зырянов. - Балка Вишневая, а снегу по горло. Я в ту
ночь чуть себе все на свете не отморозил. Снегом оттирал, - нет, думаю,
врешь, еще пригодится! Я же молодой, мне сорока нет.
- Разве? - удивился Синцов. Ему казалось, что Зырянову больше сорока.
- Тридцать восьмой идет. Я ж на гражданскую тринадцати лет сбежал. Был
у Котовского в бригаде юным разведчиком. Фильм "Красные дьяволята" видел?
Это про меня. - Зырянов рассмеялся. - В самом деле про меня. Тоже с
махновцами воевал. Лазутчиком к ним ходил. Словом, близко к истине.
Синцов встал, еще раз медленным взглядом обвел подвал и сказал, что
пойдет, пора.
- Пришлют за тобой, коли нужен, - сказал Зырянов.
- Так ведь это как, - сказал Синцов, - когда теребят, думаешь: будь они
неладны, без меня, что ли, не могут обойтись! А когда час - не нужен, два
- не нужен, начинаешь думать: как так не нужен!
- Ты в Шестьдесят второй армии в какой был дивизии? - спросил Зырянов.
И когда Синцов назвал дивизию, воскликнул:
- Эх, мать честная! Ко мне час назад инструктор из их политотдела
забегал, грелся, старший политрук.
- Какой из себя?
- Такой Афоня конопатый, носик пуговкой, из наших, из русаков.
- Булкин?
- Может, Булкин, а может, Пышкин, - сказал Зырянов, - фамилии не
запомнил. Послали проследить, чтоб отставших из их дивизии не было.
- Да-а! - с досадой протянул Синцов и вздохнул: застань он здесь этого
Булкина, обо всех бы узнал - и кто жив, и кто не жив. - Не верится даже
своим глазам! Из этих же подземелий нас выдавили, и сюда же мы обратно
пришли. Стою здесь, в подвале, и кажется, во сне его вижу. Кем мы были и
кем стали? И как все это день за днем переворачивалось-переворачивалось и
наконец перевернулось!
- Ничего, - усмехнулся Зырянов. - Ты Иван, и я Иван, мы с тобой русские
ваньки-встаньки: сколько нас ни валяй, а лежать не будем. Фрицам теперь к
своему положению тяжелей привыкать. Сколько пленных за последние дни ни
брал, каждый второй - психованный. Не замечал?
- Замечал другое: сдаются еще мало.
- И это придет, - сказал Зырянов. - В армии, как в человеке, главная
жила есть; пока не лопнула - стоит как живой, а лопнула - все!
Уже почти дойдя до своего командного пункта, Синцов столкнулся с шедшим
навстречу Иваном Авдеичем.
- Ильин послал?
- Он не посылал, но вы же при мне Рыбочкину приказали, как Ильин
вернется, за вами идти, - сказал Иван Авдеич.
- Ну, правильно. А Завалишин где?
- Тоже вернулся. Что ему сделается!
Входя в подвал, Синцов ожидал увидеть сразу всех троих - Ильина,
Завалишина и Рыбочкина. Но Ильина почему-то не было. Завалишин спал, а
Рыбочкин ходил один из угла в угол и что-то бормотал про себя, поддавая
жару кулаком, - ходил, не присаживаясь, и читал стихи, чтоб не заснуть.
- Что читаешь?
- Да так, ничего.
- Свои, что ли, сочинил?
- Нет, не свои, - сказал Рыбочкин, хотя по лицу было видно, что свои.
- А где Ильин?
- Ушел, - сказал Рыбочкин, - пришел и ушел, хочет своими глазами
поглядеть, где командные пункты рот.
"Ну, конечно, своими - моими ему мало", - с досадой подумал Синцов.
Видя, как сбивается с ног Ильин, он иногда по-товарищески старался
облегчить ему жизнь - что-то снять с него и взять на себя, но из этого
ничего не выходило. Не вышло и сегодня. Напрасный труд. Комбат обошел
командные пункты рот, а за ним следом поперся и начальник штаба.
- А Завалишин сразу спать лег, - сказал Рыбочкин. - И вы тоже ложитесь.
- А ты?
- А я вас за всех поздравляю, из всех первым!
"Значит, Иван Авдеич всем уже доложил, - подумал Синцов. - Впрочем, так
и следовало ожидать".
- Спасибо, - сказал он. - Ну, я, положим, лягу. А лейтенант Рыбочкин
когда спать будет? После войны?
- Я лягу, когда Ильин вернется. Когда за ваше звание пить - вам решать.
А закуска у меня есть - бычки в томате, банка.
- Раз закуска есть, момент выберем. - Синцов поискал глазами, куда бы
лечь, и приткнулся на топчане, рядом с прижавшимся к стене Завалишиным.
"Когда спать ложился, нарочно так лег, чтобы еще кто-нибудь
притулился", - подумал Синцов о Завалишине, и это было последнее, что
успел подумать.
Он проснулся, не соображая, сколько проспал, - мало или много, - от
женского голоса. Хотя спросонок, как из тумана, слышал два голоса -
женский и мужской, но от завалишинского бы не проснулся, проснулся от
женского. Голос был знакомый.
- Мне только двух человек нужно, и только до утра, а если наши раньше
придут, то еще на меньше. Я очень вас прошу...
Синцов, еще не открывая глаз, оперся на кого-то рукой и сел. На месте
Завалишина, вытянувшись, словно по команде "смирно", во весь свой
маленький росточек, спал Ильин. Он даже и не шелохнулся оттого, что на
него оперлись. Окончательно открыв глаза, Синцов увидел худую спину
стоявшего посреди подвала Завалишина и перед ним Таню Овсянникову, в
полушубке, ушанке и с автоматом на шее. Она стояла перед Завалишиным прямо
как какой-нибудь автоматчик, которого снимает фотограф, правую руку
положила на ложе, а левую на ствол.
- Охрану я дам и сам туда схожу, - сказал Завалишин. - А вам ночью у
немцев делать нечего. Пришли к нам в батальон - и хорошо сделали.
- Нет, я так не могу, - возразила Таня.
Они оба еще не заметили, что Синцов проснулся.
Он подтянул расстегнутый пояс с наганом и встал, чувствуя, как его
пошатывает спросонок.
- Здравствуйте, доктор. Что-то мы с вами каждую ночь стали встречаться!
- Здравствуйте, - неуверенно сказала Таня, судя по голосу, не сразу
узнав его. А узнав, так радостно, по-щенячьи ойкнула: - Ой, как мне
повезло! - что Синцов улыбнулся.
- Повезло или не повезло, сейчас разберемся. А для начала садитесь. И
замполита моего под автоматом не держите. Он все равно ни черта, ни бога
не боится, только вид такой обманчивый - мало боевой.
- Хорошо, сяду, - сказала Таня. - Но я очень тороплюсь.
Она сняла через голову автомат, уронив при этом шапку. Синцов потянулся
поднять, но Завалишин сделал это быстрей его.
- Спасибо. - Таня, не надевая шапки, положила ее на стол.
- Откуда вы появились? - спросил Синцов и перебил сам себя: - Чаю
хотите?
- По правде - хочу, только если недолго, а то меня ждут.
- Я схожу. - Завалишин вышел.
- Кто вас и где ждет? - спросил Синцов. - И чего вы к нам пришли, со
сна не понял.
- Меня вечером к захваченному немецкому госпиталю временно
прикомандировали, до утра, - сказала Таня. - Мы туда продуктов дали и
немного перевязочного материала, и меня оставили, как владеющую немецким.
А утром, сказали, их отсюда вообще забирать будут. Но не знаю, как это
будет, по-моему... - Она пожала плечами и не докончила. - Меня оставили и
двух автоматчиков. Они не наши, их оставили от той дивизии, которая
госпиталь захватила. А она, оказывается, уже ушла, и какой-то их сержант
ночью пришел и сказал, чтоб и они снимались, а то отстанут. И они сказали,
что уйдут, раз вся часть в другое место ушла. А я их упросила немного
подождать, пока я схожу к кому-нибудь и возьму другую охрану.
- Как это "упросила"? Вы им приказать должны были. Вы же офицер, -
сказал Синцов, хотя понимал, что не так-то просто капитану медицинской
службы да вдобавок женщине что-нибудь приказать двум бывалым автоматчикам
из чужой части.
- А я им и приказала, - сказала Таня. - Сказала: если будете еще
скулить, лучше сразу уходите к черту, я одна с немцами останусь.
- Этого еще не хватало!
- А они мне говорят, - усмехнулась Таня: - "Мы вас так не оставим,
пойдемте с нами, товарищ военврач, никуда эти полумертвые фрицы теперь не
денутся. А если все же за них боитесь, давайте мы из них совсем мертвых
сделаем".
- Сволочь, кто так сказал...
- Это один сказал.
- Все равно сволочь.
- Они ждут меня там, - сказала Таня.
- А автомат у вас откуда, они дали?
- Нет, это мне Росляков дал.
- Кто такой Росляков?
- Наш начальник эвакоотделения. Я бы и одна там осталась, раненых не
побоялась. Но вдруг среди них здоровые прячутся и с оружием?
- Вполне возможная вещь, - согласился Синцов.
Таня посмотрела на его забинтованную руку и виновато сказала:
- Я вчера даже не спросила, что у вас с рукой.
- Было и прошло. Вчера утром последний раз перевязку сделали, - сказал
Синцов. - Не успели там моего второго разыскать, Пепеляева?
- Не успела. Но я вам все равно или сама, или через кого-нибудь узнаю.
Непременно!
- Но очень горячий, - входя с чайником, сказал Завалишин, - но все
же...
- А мне хоть какой-нибудь. У немцев не хотела... Вышла снег пососать,
да он такой дымный, что тошнит от него.
- Снег здесь кругом пороховой, травленый, - сказал Синцов. - Все равно
что морскую воду пить, еще хуже.
Завалишин налил Тане чаю, и она стала пить жадно, большими глотками.
- Очки тебе тут подобрали. Вроде сильные. Не пробовал? - спросил
Синцов.
- Сильные, да не в ту сторону, - рассмеялся Завалишин. - Я близорукий,
а они для дальнозорких.
Синцов взял со стола свою пустую флягу, налил в нее немного чаю,
сполоснул, выплеснул на пол и снова наполнил чаем, теперь доверху.
- Это мы вам с собой дадим. А может, немного водки хотите?
- Нет, не хочу. - Таня налила себе вторую кружку чаю.
- Плохо ухаживаешь, Завалишин, - сказал Синцов. - А это знаешь какая
моя старая знакомая? Теперь, можно сказать, самая старая знакомая на
свете, с начала войны... И сухарей возьмите с собой. - Он сгреб с тарелки
горсть сухарей.
- Зачем? Куда?
- Ну, куда, куда... - Он обошел стол и, став сзади нее, сам стал
напихивать сухари в карманы ее полушубка. Она сидела послушная, вдруг
притихшая. - А где этот госпиталь ваш?
- Недалеко, если прямо назад от вас - метров пятьсот.
- А где он, в подвале?
- Даже не подвал, какие-то галереи полукруглые, непонятно что.
- Склады пивзавода, - сказал Синцов. - Это я знаю где. Так чего ж вы
хотите? Двух автоматчиков до утра, на смену этим?
- Да, хотя бы двух.
- Ишь ты, "хотя бы" двух! Думаете, это так легко? Дадим, конечно. И
сами вместе с вами сходим посмотреть ваших фрицев. Но имейте в виду: с
утра люди мне самому понадобятся.
- А наши обещали еще ночью или санитаров, или бойцов из хозвзвода мне
прислать.
- Обещали, а не сделали! - сказал молчавший до этого Завалишин.
- Наверно, просто заблудились, ищут. Или что-нибудь случилось, -
сказала Таня, уже готовая вступиться за свою санчасть.
- Случилось, что совесть потеряли, - сказал Завалишин. - Женщину одну
на целый немецкий госпиталь бросили.
- При чем тут женщина? - сердито сказала Таня.
Синцов, не дослушав конца этого спора, вышел распорядиться насчет
автоматчиков. Про себя он уже решил, что кроме двух солдат до утра
отправит с Таней туда, в немецкий госпиталь, Ивана Авдеича. Старик
надежный, если действительно там, у немцев, кто-то зашебаршится, не
проморгает. Вспомнил, как тогда с Золотаревым оставили ее в сторожке у
хромого лесника на милость судьбы, ничем не в состоянии были защитить... А
сейчас можно защитить, есть такая возможность. Даже если и не окажется
действительной опасности, просто на всякий случай.
Двух солдат взял из охраны штаба, вместо них разбудил отдыхавших, а
Ивана Авдеича поднял легко, как всегда, - только тронул за плечо, и тот
уже вскочил.
- Изготовьтесь, Иван Авдеич, пойдете вместе со мной.
Когда, распорядившись, вернулся в подвал, увидел, что Таня сидит ждет в
шапке и с автоматом, а Завалишин затягивает ремень на полушубке, тоже
собирается идти.
- Люди готовы. - Синцов посмотрел на Завалишина. - А ты куда собрался?
- Пойду провожу, если не возражаешь.
- Возражаю, сам пойду. Я же тебе сказал - старая знакомая. И старый
долг за мной. Когда-то бросил ее в лесу одну...
- Зачем вы так говорите? - сказала Таня. - Старший политрук подумает,
что правда бросили!
- Конечно, бросил, а теперь не брошу. Отчасти шучу. А главное, рад, что
еще раз увидел вас и могу проводить, имею возможность поговорить с вами
хоть полчаса. Когда еще придется? Этого ни вы мне не скажете, ни я вам!
Так или не так, Завалишин?
Завалишин не ответил, просто снял шапку, положил на стол и расстегнул
полушубок. И уже потом, как о прошлом, сказал:
- Считал, что, зная язык, легче, чем ты, с немцами объяснюсь, если
понадобится.
- Понадобится - и я объяснюсь, - сказал Синцов. - Скоро два года только
и делаем, что с ними объясняемся! Пойдемте, товарищ капитан медицинской
службы. Я с сегодняшнего дня, между прочим, тоже капитан. Так что пойдем
сейчас с вами - два капитана... Была такая книга до войны. Читали?
- Я только этой зимой ее прочла, в Москве, когда в госпитале лежала.
- Понравилась?
- Очень. А вам?
- А я уже не помню. В госпитале долго лежали?
- Два месяца.
- Куда ранение?
- В живот.
Они уже вылезли из подвала и шли, петляя между развалинами. Сзади,
похрустывая снегом, шли Иван Авдеич и двое солдат.
- Так сложилось, что вчера про все говорили, только не про вас. Ранение
тяжелое было?
- Чуть не умерла, хорошо, что в ту же ночь на самолете перебросили и
кровь перелили.
- Как тот лесник хромой, где мы оставили вас?
- Живой был, когда меня вывозили. А дочку его помните, девочку, она вам
свой комсомольский билет показывала?
- Помню, а что? - спросил Синцов, предчувствуя недоброе.
- Немцы повесили. Она связной от нас ходила.
Синцов подумал о Маше, попробовал отбросить эту мысль и не смог. Когда
будут рассказывать про такое, наверное, сколько бы лет ни прошло, всегда
будет вспоминать про нее.
Он молчал, и Таня, поняв, отчего он молчит, тоже шла и молчала, пока он
не заговорил сам.
- Когда оставили вас там, несколько раз потом вспоминали с Золотаревым,
как вы просили наган у вас не забирать...
- Они тогда никого не тронули. Обыскали дом и дальше поехали. А если бы
наган нашли... Вы тогда правильно сделали, что меня не послушали.
- А этого уж я знать не мог, - сказал Синцов. - Это я только теперь
знаю, что правильно вас не послушал. А могло оказаться, что и неправильно.
Что это вас к немцам вдруг загнали?
- Просто под руку попалась. Разыскивали, кто из врачей по-немецки
объясняется, и я сдуру напросилась. Но это временно. Я завтра уже там не
буду. Пусть для этого кого-нибудь другого найдут, а не меня.
- Немецкому там, в тылу, научились?
- Я еще в школе хорошо училась. И в институте, кроме латыни, был
немецкий. И в тылу тоже, конечно. Я в городской больнице полгода
медсестрой работала. У нас там гебитскомиссар был немец. Да и не только
он... - Она замолчала, и Синцов почувствовал, что ей не хотелось говорить
обо всем этом.
А ему, наоборот, хотелось рассказать ей, как все было тогда дальше: и
как он шел с Золотаревым, и как его ранило, и про плен, и про бегство.
Может быть, даже про Люсина, да, и про Люсина. Хотелось рассказать обо
всем именно ей, потому что при ней все это началось. Наверное, поэтому.
- По-моему, подходим, - сказал он.
- Да, - сказала она, - только завернем сейчас за эти развалины.
Вход в подвал был закрыт двойным мерзлым брезентом. Внутри, за
брезентами, у самого выхода горела коптилка. Один из автоматчиков спал,
уронив голову на плечо. Другой сидел, положив автомат на колени дулом в
глубину подвала, мгновенно вскинул автомат на вошедших, но, увидев Таню,
Синцова и солдат, успокоенно улыбнулся:
- Все же не обманули нас, товарищ военврач, - и стал расталкивать
заснувшего товарища.
Синцов потянул ноздрями воздух. Из глубины, оттуда, где вдали светила
вторая коптилка, несло тяжелым больничным смрадом.
- Кто у них старший? - спросил Синцов у Тани.
- Главный врач, обер-арцт, я говорила с ним.
- Позовите, - сказал Синцов автоматчику, который только сейчас наконец
разбудил своего товарища.
- А которого, товарищ военврач, - спросил автоматчик у Тани, - который
все к вам подходил, бормотал?
- Да.
- Он и к нам подходил, чего-то бормотал, а чего - непонятно. Я от греха
показал, чтобы на три шага не приближался!
- А я просто крикну. - Таня крикнула по-немецки: - Герр обер-арцт,
коммен зи шнелль цу унс! [Господин главный врач, идите скорее к нам!]
И сразу шагах в тридцати отозвался голос:
- Гляйх, айн аугенблик! [Сейчас приду!]
- Шнеллер, герр обер-арцт... [Скорее, господин главный врач...]
- Товарищ капитан, - сказал автоматчик, - разрешите идти: до утра не
явимся - дезертирами посчитают.
- Я уже объяснила про вас товарищу капитану.
- Куда идти, знаете?
- Заходил сержант, объяснял. Не заблукаем, - весело сказал автоматчик и
повернулся к Тане: - Счастливо оставаться, товарищ военврач.
Второй ничего не сказал, хмуро поправил автомат и протер рукой
заспанные глаза.
- Разрешите идти, товарищ капитан?
- Сейчас пойдете, - сказал Синцов. - Кто из вас предлагал военврачу
весь госпиталь перебить? Вы? - обратился он к заспанному автоматчику.
- Так он в шутку, товарищ капитан, - сказал другой, веселый солдат,
который все время один только и разговаривал.
- Я его, а не вас спрашиваю. Вы?
- Я.
- Был у меня один солдат, - сказал Синцов. - Послал его пленных
сопровождать, а он поставил их в затылок друг другу - и в упор из винтовки
в спину заднего. Тоже, возможно, считал, что шутит: хотел узнать, сколько
людей одна пуля пробьет. Узнал, но до ночи не дожил. По суду... Понятно?
- Понятно. - Автоматчик продолжал враждебно, хмуро смотреть на Синцова.
- А хочешь больше фашистов убить - в снайперы иди. А не в конвоиры.
- Так они ж звери! - вдруг с истерической нотой в голосе, с всхлипом
выкрикнул автоматчик и дернулся всем телом, как припадочный.
- А ты человек?
- Я человек.
- Ну и будь человеком. Можете идти, - сказал Синцов. И когда они оба
вышли, сказал Тане про того, что дергался: - Почти с ручательством - из
бывших уголовников. Любят рубахи на себе драть до пупа и пленных стрелять.
Было у меня один раз пополнение из таких - десятка полтора. Часть -
ничего, а остальные - истерики, жестокая дрянь, вроде этого.
- Герр капитан, их бин обер-арцт [Господин капитан, я главный врач], -
на два шага не дойдя до Синцова, вытянулся перед ним худой, как щепка,
немец-врач.
- Можете ему перевести? - спросил Синцов Таню.
- Могу.
- Переведите. Я представляю командование дивизии, в распоряжении
которой вы находитесь.
Немец, когда Таня перевела, хотя уже и так стоял вытянувшись, вытянулся
еще напряженней.
- Задаю вам вопрос: нет ли у вас в госпитале здоровых офицеров и
солдат, которых вы прячете?
Он дождался, когда Таня перевела, понял, что немец хочет сразу
ответить, но остановил его.
- Второй вопрос: нет ли у вас в госпитале оружия?
И снова остановил немца.
- Если есть здоровые, пусть выйдут и сдадутся. Если есть оружие -
принесите. Если потом найдем сами - будете расстреляны. Все перевели? -
спросил Синцов у Тани, еще раз остановив немца рукой.
- Все.
- Теперь пусть отвечает.
- Никто из нас не имеет оружия, - сказал немец. - У нас нет здоровых. У
нас нет легкораненых. У нас только тяжелораненые и обмороженные.
Таня перевела то, что говорил немец, но, еще прежде чем она перевела,
Синцов почувствовал, что этот шатающийся от усталости и голода немецкий
врач говорит правду. И, несмотря на свое беззащитное положение, говорит
ее, сохраняя чувство собственного достоинства.
- Скажите ему, что мы завтра окажем им всю помощь, на какую способны.
- Я уже говорила ему это.
- Еще раз скажите.
И когда Таня перевела и немец сказал: "Данке шен" [спасибо], - Синцов
кивнул и сказал, что немец свободен и может идти к своим раненым.
Немец выслушал, повернулся через левое плечо и пошел в глубь
подземелья.
- Не знаю, как будет решать санчасть армии, - сказал Синцов, - а я
своему командиру дивизии теперь же, ночью, доложу. - Он с силой втянул в
ноздри тяжелый воздух. - Это подземелье кладбищем пахнет.
- Да, там страшно, я туда ходила, - сказала Таня.
Синцов посмотрел на нее, понимая, что как бы ни хотелось забрать ее
отсюда, думать об этом не приходится, и обратился к Ивану Авдеичу:
- Старший сержант, останетесь здесь с бойцами и с военврачом до восьми
утра. Если из санчасти явятся раньше, сменитесь раньше.
- Они гораздо раньше придут, не могут не прийти. Они же знают. - Таня
сказала это не столько Синцову, сколько трем солдатам, старому и двум
молодым, по лицам которых было слишком хорошо видно, какой не сахар для
них это дежурство.
- Думаю, еще увидимся. - Синцов пожал Тане руку и помимо воли вложил в
эти расхожие слова такую силу надежды, что она не могла не почувствовать
этого... Сказал, повернулся и, выйдя, услышал, как кто-то вышел за ним.
- Разрешите проводить? - обиженным голосом спросил в темноте Иван
Авдеич.
- Оставайтесь, сам дойду, - сказал Синцов и добавил то, что хотел
сказать еще раньше, но не считал возможным при других: - Не обижаетесь на
меня, что оставил вас тут с нею?
- Свои люди, сочтемся, товарищ капитан.
Входя к себе в подвал. Синцов услышал конец оборвавшегося при его
появлении разговора.
- Меня бы разбудил или сам сходил бы, - сердито сказал Ильин.
- А я и хотел, - тоже сердито сказал Завалишин, - но наш двужильный сам
попер.
"Наш двужильный" для Синцова не было новостью. Знал, что за глаза
называли так. Называли еще и верблюдом. Знал и не обижался. И сейчас,
войдя, даже не стал делать вид, что не слышал.
- Ладно тебе, Ильин, ругать Завалишина. Лучше распорядись насчет чарки.
Обмоем все же мое капитанство.
36
На Донском фронте уже пятые сутки происходило то, что потом немецкие
военные историки назвали "последним актом трагедии 6-й армии".
Артемьев участвовал в этом последнем акте в качестве заместителя
командира 111-й стрелковой дивизии. Дивизия вместе с другими нашими
частями добивала так называемую северную группу немцев, окруженную в
заводском районе Сталинграда. За спиной, южнее, слышалось все удалявшееся
громыханье боев в центральной части Сталинграда - там сопротивлялись
главные силы 6-й армии, но и здесь, в северной группе, судя по силе
отпора, у немцев еще оставались в строю десятки тысяч человек.
За эти пять суток Артемьев как нельзя лучше сработался с Кузьмичом.
Начало их отношений облегчила откровенность Кузьмича, в которой, казалось
бы, не было прямой необходимости: ну, пришел к тебе в дивизию заместитель
и пусть служит, как положено. Но, видимо, Кузьмич испытывал потребность в
такой откровенности.
- После конца боев в госпиталь лягу раны лечить. Не слыхал, не
говорили? - спросил он, посадив напротив себя Артемьева.
- Не слыхал.
- Выходит, правильные люди Пикин и Бережной: сказал, чужим не говорить
- и не сказали. А ты чужой был - глаз начальства! А теперь свой, теперь и
ты знать обязан. Что после госпиталя не располагаю вернуться на фронт -
ложь! Располагаю! Но на этой дивизии - крест, на ней меня ждать не будут,
не знают, на сколько уйду и какой потом буду. Так что об том, как со мной
сработаться, головы не ломай. С Пикиным ищи, как сработаться. После меня
он в комдивы выйдет, с ним тебе и служить. А мне, старику, раз пришел -
помоги. За этим тебя и дали. Со всей душой, как дело требует. А где без
души поступишь, там и дружба наша врозь. Собрались мы тут в дивизии с
Никиным старики, он еще дюжий, но и ему шестой десяток. А ты молодой. Это
хорошо. Я как привык? Я привык приказ отдать, а потом начштаба - на месте,
а я - к исполнителям, как приказ исполняют? Говорят, теперь по-другому
командовать думают. Но я пока этого еще мало вижу, только слышу про это.
Ты академик, тебе видней. А я считаю, что другого, лучшего пока не
придумано. А вывод какой? Вывод мой такой: где я при своем здоровье не
достану - там ты моя рука. Я передний край люблю своей рукой щупать, там
ли он есть, как мне в трубку доносят. Понял?
- Понял, - сказал Артемьев. - Надеюсь, упрекнуть меня в робости не дам
повода.
- Не так понял, - поморщился Кузьмич. - Не об робости речь. А об том,
чтоб где меня привыкли видеть, там и тебя видели. А особенно у
Колокольникова в полку. Был, говорят, хороший комполка, а мне достался как
пуля на излете. В донесениях путает и пьет по ночам. Без этого уже не
может с утра храбрым быть. Чего с человеком не бывает! Говорят, и железо
устает. Снимать сейчас жаль, а подменять собой - тебе придется. Такая уж
ваша судьба, заместительская. Полком к
...Поділитися у соцмережах
