Жанр: Электронное издание
livdead
...зал Ильин.
- Волокуши не потребуются. Мы с Иваном Авдеичем сами дойдем.
- Я тебе Рыбочкина пришлю.
- Не надо Рыбочкина, - сказал Синцов. - Мы дойдем.
Ильин посмотрел на него и вдруг строго, уже как прямой начальник,
обратился к Авдеичу:
- Доставьте капитана не до медсанбата, а до госпиталя. Вернетесь и
доложите мне, чтоб мы все точно знали и посетить могли. Понятно?
- Понятно, товарищ лейтенант. Чего ж тут непонятного?
Ильин еще раз посмотрел на лежавшего у стены Левашова и свирепо хлопнул
руками по полам полушубка:
- Шестистволка, так ее растак!.. Такого человека убили!
- Ругаться поздно, - сказал Синцов. - Лучше напиши с Завалишиным
реляцию, что до последней минуты жизни был с нами. Может, хоть посмертно
чего дадут.
- Напишем. А проку что? На могилу орден вешать?
- Все же. Ради близких, - сказал Синцов и, вспомнив, добавил: - Хотя он
мне говорил, что у него никого нет.
- Сейчас доложим и в полк и в дивизию, - сказал Ильин. - Скоро все сюда
набегут. О себе теперь беспокойся.
- Ладно, командуй, мы пошли. - Синцов на прощание обнял Ильина здоровой
рукой. Потом, сделав шагов десять, оглянулся.
Ильин, все еще стоявший над Левашовым, поднял голову и крикнул:
- Завтра навестим, жди!
Так Синцов во второй раз сдал батальон Ильину. На этот раз навсегда.
По дороге в санвзвод Авдеич утешал - что почти вся кисть осталась,
только пальцев нет, да и то у большого вроде нижняя фаланга целая.
Синцов молчал - говорить не было ни сил, ни желания. Только когда
подошли к подвалу, где сегодня ночевали, приказал Авдеичу зайти забрать
вещевой мешок. Авдеич ушел, а Синцов остался на воздухе, боялся спускаться
вниз: еще заденешь там в темноте обо что-нибудь рукой.
Стоял и ждал. А небо было чистое, как и в начале боя. Была тишина, и
светило солнце, а он отвоевался. Неужели отвоевался? Видимо, так.
Отвоевался, когда, по сути, все уже решилось...
Авдеич вылез из подвала с вещевым мешком, и они пошли дальше.
Уже почти дойдя до санвзвода, встретили Пикина.
Рядом с Пикиным шагал полковой комиссар в белом полушубке, который увез
тогда из батальона флаг. Шагал резво, даже забегая вперед длинноногого
Пикина, - наверно, спешил увидеть капитулировавших немцев. Теперь всем
интересно, теперь кто и ни разу не был, на бывший передний край полезет!
Не дойдя трех шагов до Пикина, Синцов приложил руку к ушанке. Пикин
тоже откозырял и остановился.
- Что с вами, комбат? Какое ранение?
- Пальцы оторвало.
Пикин поморщился, даже крякнул от досады.
- А мы с полковым комиссаром как раз к вам в батальон идем. Донесли,
что вы много офицеров в плен взяли. А что вас ранило, еще не донесли.
Перед другими полками вообще без выстрела руки подняли, как только
артподготовка кончилась.
Синцов пожал плечами.
"Кто его знает, почему там подняли, а не у нас. И почему не донесли -
неизвестно. О хорошем вообще быстрей доносят, чем о плохом... О Левашове,
значит, тоже еще не донесли..."
- Кому батальон сдали?
- Ильину.
- Какие потери в батальоне?
- Насколько знаю, кроме меня, раненых нет.
Обязан был сказать про Левашова, но не сказал: не захотел говорить при
этом толстомордом в белом полушубке, которого так, от всей души ненавидел
Левашов. Через пять минут сами все узнают.
- Да, - сказал Пикин, - не повезло, в последние минуты. Сочувствую. -
Он протянул на прощание руку. - Доложу командиру дивизии, что видел вас.
Навестим. Постарайтесь, чтоб медики не увезли за пределы армии.
- Постараюсь. - Синцов так и не понял, серьезно или в утешение сказал
это Пикин, потому что раз оторваны пальцы - значит, вчистую, и какая
теперь разница, увезут тебя медики за пределы армии или не увезут.
Рука болела так, словно в нее беспрерывно, один за другим, заколачивали
гвозди. Он из последних сил прибавил шагу.
В медсанбате перед чисткой раны дали полтораста граммов водки, и когда
Синцов сел после этого в кабину санитарного автобуса, везшего в госпиталь
немногочисленных сегодняшних раненых, то, чуть-чуть отойдя от боли, почти
сразу уснул.
А проснулся оттого, что автобус не двигался. Машина стояла, и было в
этом что-то тревожное, заставившее проснуться. Машина стояла, но что-то
шуршало и двигалось, что-то происходило совсем рядом, за ее бортом.
Синцов открыл глаза, посмотрел через закрытое стекло кабины и увидел
колонну немцев, идущих в строю по четыре мимо машины, обгоняя ее и шурша
плечами по кузову.
Неизвестно, почему стояла машина. Водителя не было. Наверно, пробка:
впереди видны другие машины. А немцы идут и идут по обочине впритирку к
борту.
Синцов через стекло видел их - их плечи, их лица, их шапки, их шинели с
поднятыми воротниками, их головы, обвязанные платками и тряпками поверх
пилоток, их исхудалые небритые щеки и иногда их глаза, смотревшие в его
сторону, внутрь кабины.
Шли пленные, безоружные немцы. Много, очень много немцев. Всего
несколько часов, как наступила тишина, а их уже построили в колонны и
гнали в тыл. И они шли, спотыкаясь и падая. Синцов видел, как кто-то упал,
его приподняли под мышки и повели. Потом наступил перерыв, показалось, что
все немцы прошли. Но это только показалось: через несколько минут о борт
уже терлась плечами новая колонна. Во главе ее шло несколько офицеров,
тоже изможденные, небритые, худые, в пилотках и меховых шапках с
опущенными ушами. А за ними опять солдаты, солдаты...
В машину поспешно влез водитель, захлопнул дверцу и нажал на стартер.
Теперь уже не немцы шли мимо машины, машина мимо них - долго, километр или
полтора, и Синцов все смотрел на них, не в силах оторваться: неужели мы их
столько взяли?
Когда наконец обогнали голову колонны и выехали на чистое место,
водитель сказал:
- Отвоевались, товарищ капитан.
Синцов повернулся, подумав, что водитель имеет в виду его, но по
выражению лица солдата понял, что тот говорит не о нем, а о немцах, мимо
которых только что проехали.
- Да, отвоевались, - сказал Синцов вслух о немцах и подумал о себе: "А
я?" Да, и ты тоже отвоевался. И все это уже в прошлом: и назначение в
батальон, и вопрос Пикина "как, справитесь?", и твой ответ "справлюсь", и
первое знакомство со всеми, вместе с кем пришлось воевать, и хмурый
Туманян, и уже неживой теперь Левашов, и Рыбочкин с его стихами, и
"декабрист" Завалишин, и Ильин, принявший вместо тебя батальон. Все
позади: и первый бой, и последний, и все, что было между ними. А впереди
только госпиталь под номером сто пятьдесят три.
Номер этот записан и дан Ивану Авдеичу, которого, несмотря на его
возражения, не взял с собой дальше медсанбата, обнял, расцеловал и не
взял. И Иван Авдеич теперь тоже там, позади, наверно, топает обратно в
батальон, а может, уже и дошел. Вещевой мешок со всем твоим имуществом и с
несколькими без твоего ведома запасенными банками консервов удобно
пристроен в кабине, у тебя в ногах - последнее, что Авдеич успел и смог
для тебя сделать.
Хотя нет, неправда! Еще одно может сделать и сделает. Когда прощались,
попросил его, чтобы, если в батальоне снова появится военврач Овсянникова,
рассказал ей о ранении в точности, не прибавляя и не убавляя, и дал номер
госпиталя. На секунду подумал: хорошо, если бы она была рядом там, когда
ранили. И сразу же отмахнулся от этой мысли: не дай бог!
Сейчас, когда обогнали колонну немцев, он, перестав на них смотреть,
опять почувствовал в руке незатихающую боль. Вынул из ватных брюк часы и,
как во сне, услышал Танин голос под утро: "Мне пора".
Неужели все это было той, прошлой ночью, с которой не минуло еще и
полутора суток? И она была у него, и брала, и поворачивала его руку, и
смотрела на эти черные со светящимися стрелками часы, которые ему вдруг
захотелось сейчас подарить ей на память, чтобы носила. Только когда он ее
увидит, вот в чем вопрос. И вообще, как все будет теперь у них? Он не
подумал сейчас о себе, как о человеке, потерявшем руку и поэтому обязанном
заново взглянуть на свои отношения с женщиной. Наверно, было что-то такое
в Тане, что не позволило ему подумать об этом. Он просто подумал, что
теперь у них все окончательно запуталось: что с ним будет и куда он
попадет после того, как вылечится? Что будет для него возможно и что
невозможно, где будет он и где окажется она?
Его снова охватила ярость: за пять минут до тишины! Из всего батальона
одного тебя! Да, выбыл из строя. Как-никак шестое ранение, пора и честь
знать. Война угощает, не скупится.
Попытался думать об этом спокойно, хладнокровно, не теряя здравого
смысла, но из этого ничего не выходило. Что-то мешало представить и себя
без войны, и войну без себя, и никакой здравый смысл тут не помогал.
Он отчетливо вспомнил то место, где для него все кончилось, - покрытую
черным льдом площадь, изогнутый вопросительным знаком рельс слева, остов
трамвая справа и бетонную стенку впереди.
Интересно, где похоронят Левашова? Когда-то Левашов клялся, что
добьется и похоронит Героя Советского Союза комбата Поливанова в
Сталинграде, на площади Павших борцов. А где теперь похоронят его самого?
Конечно, такому человеку, как он, постараются отдать должное. Похоронят с
салютом, с представителями от всех батальонов, и временный памятник
сделают сегодня же или завтра. Может, там же, у этой стенки, будет
заводской сквер или еще что-нибудь? А может, вообще ничего не будет на
этом месте - ни скверов, ни заводов? Сровняют после войны с землей все
развалины и начнут строить новое на новом месте!
Утром сказал Левашову: "Без вас не успеешь соскучиться!" - и не выходит
из головы, что зря сказал, накаркал. Наверно, всю жизнь будешь об этом
вспоминать. А жизнь у тебя, если уволят вчистую, теперь долгая.
А с этим полковым комиссаром, который бежал там, в Крыму, так и не
довел до конца Левашов, унес в могилу. А тот живет и здравствует, и никто
уже теперь не докажет, какая он сволочь!
- Ничего нельзя откладывать в жизни, а тем более на войне. Ничего!
Сказал громко, вслух - водитель даже повернул голову. Сказал так,
словно у него еще была возможность спорить с Левашовым.
Левашов говорил, что у него никого нет. А раз никого нет, то кто же
будет помнить о нем? Ну, я буду помнить. Да, я буду помнить, сколько буду
жить. А Ильин не будет помнить? Будет. И Рыбочкин будет помнить, и
Туманян, с которым они ругались, тоже будет помнить. И Феоктистов будет
помнить. Хотя он говорил, что у него никого нет, все равно его будет
помнить гораздо больше людей, чем некоторых из тех, у кого остаются на
свете и жена, и дети, и разная другая близкая и далекая родня...
- Опять нагнали, ты смотри! - удивился водитель.
И действительно, они нагнали еще одну длинную колонну пленных. Она шла
медленно, сползая с дороги вправо, проваливаясь в снегу; немцы падали,
поднимались, цеплялись друг за друга, снова падали. И в том, как они шли и
падали, и как поднимались, и как уже не смотрели в сторону, на теснившие
их с дороги машины, чувствовалось отчаяние и перешедшая все границы
усталость.
"Да, вот они, те самые немцы", - подумал Синцов. Несмотря на жалкий вид
каждого из них по отдельности, зрелище еще одной бесконечной немецкой
колонны снова вызвало в нем глухое чувство торжества, пробившееся сквозь
боль и подавленность от непоправимости своего ранения.
Пробка, в которой задержалась санитарная машина, возникла по вине
Серпилина. Возвращаясь из заводского района Сталинграда в штаб армии почти
в то же время и той же дорогой и обогнав длинную колонну пленных, он
остановил свой "виллис" в голове и задержал двигавшиеся сзади грузовики.
Проверив у лейтенанта, начальника конвоя, какое им дано направление, он
снова сел в машину и приказал адъютанту взять на заметку: надо
позаботиться о маяках на дорогах, чтобы колонны пленных не вышли к ночи
прямо в расположение разных тыловых частей и не получилось стрельбы и
других кровавых недоразумений.
То, что пленных, не теряя времени, поспешно вытаскивали из развалин
Сталинграда, было, конечно, верно, но с тем, куда и какие колонны вывести
к ночи, и где они будут ночевать, и где их кормить сегодня и завтра утром,
пока творилась неразбериха.
За всю войну еще никогда не брали такого количества пленных. И вообще
до самого конца, пожалуй, не представляли себе истинных масштабов
собственной победы над немцами. "А может, и сейчас не представляем", -
подумал Серпилин, глядя на еще одну, уже шестую по счету, колонну пленных,
которую догнал его "виллис".
Сегодня с утра он был не в штабе, как обычно, а вместе с Батюком и
Захаровым на вынесенном вперед временном командном пункте. Командирская
жилка, как ни приглушай ее в себе на штабной работе, все же дала себя
знать: последний бой, сердце не камень - хотелось быть поближе к нему!
Захаров уехал с командного пункта на передовую сразу, едва рассвело.
Батюк дотерпел до первого телефонного звонка: "Сдаются!" - и тоже уехал
вперед, а Серпилин остался один за всех. Но когда вскоре раздался звонок
комдива 83-й полковника Кортунова, что на его участке командир немецкого
корпуса согласен капитулировать только генералу, пришлось выехать и
Серпилину. Он приказал сообщить о возникшей ситуации Батюку и Захарову
туда, где они находились, и через полчаса уже пробирался на своем
"виллисе" через бывшую нашу передовую и бывший немецкий передний край.
Пренебрегая опасностью, потому что все равно уже никто на свете не
знал, где в этой многослойной каше лежат наши и немецкие мины, кто, когда
и куда их насовал, он благополучно доехал на машине до развалин громадного
заводского цеха, в подвале которого сидел штаб немецкого корпуса.
Обстановку Серпилин застал довольно своеобразную. Разоруженных немецких
солдат во главе с командирами батальонов и рот уже выводили с заводской
территории. Около цеха на дымном снегу топтались несколько десятков тоже
обезоруженных немецких офицеров - штаб корпуса. Но командир корпуса и еще
два генерала с адъютантами и охраной по-прежнему сидели в подвале.
- Мы их там, конечно, блокировали, товарищ генерал, - сказал
встретивший Серпилина командир дивизии полковник Кортунов, немолодой,
небритый, усталый и очень злой на немцев, не желавших ему сдаваться. - Я
бы вообще с ними долго не разговаривал, я бы их... - Он остановился, не в
состоянии высказать всего, что чувствовал. Но это было и так понятно
Серпилину. Ни полковника Кортунова, ни его людей не остановила бы
фанаберия немецкого командира корпуса, который одному сдаваться желал, а
другому не желал. Рванули бы пяток гранат и оставили бы от него и всех,
кто с ним, одно воспоминание. Но на этот счет заранее был приказ, и
настолько жесткий, что полковник Кортунов не решился переступить его,
несмотря на обиду.
Он мог, конечно, призвать на выручку командира соседней дивизии, тот -
генерал и охотно бы явился, но это было сверх сил полковника Кортунова, он
предпочел позвонить не соседу, а наверх: все же не так обидно.
- Где они у вас? - спросил Серпилин.
- В самом низу. В начале войны здесь каски делали. Под подвалом, еще
ниже, тир бетонный, где их испытывали, они в этом тире сидят. Зайдете к
ним?
- А чего я туда пойду, - сказал Серпилин. - Переводчик у вас есть?
- Есть.
- Спуститесь и заявите через переводчика, что начальник штаба армии
прибыл принять их капитуляцию. Пусть выходят на свежий воздух.
Пока Кортунов с переводчиком лазили вниз выполнять его приказание, он
стоял около "виллиса" и искоса наблюдал за немецкими офицерами. Те, что
шли в колоннах, судя до их истощенному и грязному виду, тянули в окружении
одну лямку с солдатами, а эти стоявшие в две шеренги штабные все же больше
сохраняли выправку и одеты были почище, да и лица издали казались посытей,
чем у тех, строевых.
Командир немецкого корпуса вышел в сопровождении еще двух генералов и
нескольких офицеров, а вслед за ними из подвала стали толпой вылезать
обезоруженные солдаты, до последней минуты охранявшие штаб.
Командир корпуса был невысокий, кривоногий генерал-лейтенант, одетый по
всей форме - в шинель, сапоги и высокую генеральскую фуражку. Лицо у него
было нездоровое, белое, видимо, от долгого сидения в подземельях,
горбоносое и неожиданно по-татарски скуластое. Если б не форма, Серпилин
никогда бы не принял его за немца.
Два других генерала были в бекешах с меховыми воротниками и ушанках.
Командир корпуса был чисто выбрит и стоял на морозе с закинутой головой и
голой шеей, а эти оба топтались за его спиной небритые и понурые - или
мерзли, или боялись, а может, и то и другое.
Серпилин, сообщив через переводчика свое звание и должность, выслушал
фамилии, звания и должности всех трех генералов. Немец сказал, что он
готов ответить на вопросы господина генерала, если они у него есть.
Серпилин сказал, что вопросов у него нет и что командир корпуса и два
других генерала будут сейчас же на машине отправлены в штаб армии в
сопровождении полковника. Он показал на приехавшего сюда вслед за ним
начальника контрразведки армии Никитина.
- А вторую машину придется у вас одолжить, - повернулся Серпилин к
командиру дивизии.
- Слушаюсь. - В подчеркнутой готовности Кортунова был оттенок иронии
над самим собой: я их взял, ты тут появился, чтобы они перед тобой
капитулировали, а теперь я же должен отдавать свою машину, чтобы везти их,
куда тебе надо. Что ж, слушаюсь, наше дело солдатское.
- А мои офицеры не поедут вместе со мной? - спросил немец.
- Нет, их повезут отдельно, - сказал Серпилин.
- Если так, прошу разрешить перед отъездом проститься с офицерами
штаба. - Немец сдвинул каблуки и приложил руку к фуражке, подчеркивая
важность и официальность своей просьбы.
Переводчик перевел и вопросительно посмотрел на Серпилина. И стоявший
рядом с переводчиком Никитин тоже насторожился - Серпилин заметил это, но
все равно не переменил сразу пришедшего в голову решения. Если бы
продолжались бои, - подумал, как поступить с такой просьбой, а теперь,
когда все кончено, пусть прощается!
- Переведите, что разрешаю.
Немец снова вскинул руку к козырьку фуражки, повернулся и пошел к
стоявшим поодаль офицерам. Два других генерала не двинулись с места.
Немецкие офицеры, топтавшиеся все это время на снегу в положении
"вольно", подравнялись и стали по стойке "смирно".
- Господа офицеры, - срывающимся голосом сказал немец. - Вы мужественно
перенесли сталинградский ад, вы мужественно перенесли русскую зиму. Я
надеюсь, что вы так же мужественно перенесете русский плен. Прощайте! - Он
выкинул руку с фашистским приветствием, повернулся и пошел обратно к
"эмке". У нее уже были распахнуты обе дверцы, и рядом ждал Никитин.
Немец шел размеренным шагом, а в глазах у него стояли слезы. Да, его
поведение и его речь могли вызвать к нему чувство уважения, а слезы в
такую минуту не говорили о слабости, скорей напротив - о силе. Но хотя все
это промелькнуло в голове Серпилина, главное, о чем он подумал, глядя на
немца, было и не то и не другое, а третье. Он подумал, что война с ними
будет еще долгой, и, может быть, очень долгой. Сейчас, после победы, не
хочется так думать, но поддаваться этой слабости нельзя.
Никитин с тремя генералами уехал на двух "эмках", своей и Кортунова, а
Серпилин приказал комдиву, чтобы тот выделил четыре грузовика и отправил
на них офицеров штаба корпуса тоже в штаб армии.
- Чего, полковник, нос повесили? Недовольны, что немец отказался вам
капитулировать? Подумаешь какое дело! Все равно его со всем его войском вы
и ваша дивизия в плен взяли, а не я и не кто-нибудь другой. А немецкие
генералы нам требуются живые, а не мертвые, приходится соблюдать этикет.
- Все ясно, товарищ генерал, - сказал Кортунов. - Откровенно говоря,
перед своими людьми стыдно было: мы его в плен взяли, а он мне, их
командиру дивизии, капитулировать отказывается.
- Нашли чего стыдиться, - сказал Серпилин. - Пусть немец стыдится, что
он генерал-лейтенант и командир корпуса, а вы, полковник, его в плен взяли
вместе со всем его штабом, в котором одних полковников штук десять.
Сколько пленных за сегодня взяли?
- Пока, по грубому подсчету, больше четырех тысяч.
- А сколько в дивизии людей на сегодня?
- Меньше двух...
- Ну вот, на каждого солдата уже по два пленных приходится, а вы еще
чего-то стыдитесь.
- Это все понятно, товарищ генерал. Победа есть победа, конечно! -
сказал Кортунов.
Но по его обиженному лицу чувствовалось, что ему продолжает портить
настроение то, что немецкий генерал все-таки отказался капитулировать
лично ему, полковнику Кортунову, которому уже дважды замотали давно
выслуженное генеральское звание, и теперь вот что из этого вышло!
Серпилин прочел в его глазах этот молчаливый укор, но ничего не ответил
и, пожав ему руку, поехал обратно на командный пункт армии.
Уже по дороге Серпилин с усмешкой вспомнил, как после прощания немца со
своими офицерами, после той выдержки, которая, хочешь не хочешь, вызывала
к нему уважение, он, уже готовясь сесть в машину, повернулся и с еще не
высохшими от слез глазами спросил:
- Я надеюсь, господин генерал, что, согласно условиям капитуляции, все
наше личное имущество...
Серпилин жестом остановил его и, не дав на этот раз потрудиться
переводчику, показав на Никитина, ответил по-немецки:
- С заботами о вашем личном имуществе обратитесь к полковнику.
Не отказал себе в удовольствии сказать так и, не добавив ни слова,
повернулся и ушел, хотя потом, после их отъезда, на всякий случай, все же
посоветовал Кортунову установить особый надзор за генеральскими
чемоданами.
- Аккуратный, стребует с вас все, что положено по условиям капитуляции.
Обеспечьте, чтобы славяне чего-нибудь, не дай бог, не замахорили!
В штабе армии было не до того, чтобы праздновать победу. Конечно,
каждый все равно жил сегодня с праздником в душе, но дел было невпроворот!
Батюк, вернувшийся в штаб раньше Серпилина, первым делом позвонил и
потребовал, чтобы к вечерней сводке были по всем дивизиям даны полные
сведения о количестве взятых пленных и трофеев и чтобы ни в коем случае не
упустили точных границ территории, занятой в итоге боев частями их армии.
Батюк хотел показать товар лицом, ничего своего не отдать соседям, а если
какой-нибудь захваченный танк или зенитка стоят на разграничительной
линии, - пусть сосед как хочет, а у нас чтобы фигурировали. Потом хоть
локти кусай, больше сводки не будет - последняя!
Все это требовало работы до самой ночи в поте лица.
Батюк звонил еще несколько раз; сначала приказал, чтобы Серпилин, не
откладывая, заполнил наградные листы на офицеров штаба армии. "А то будешь
после Лазаря петь". Потом позвонил, чтоб выяснить недоразумение: по
сведениям из дивизий выходило, что армия взяла сегодня пять генералов, а
фронт заявлял, что к ним доставили четырех, одного потеряли. Серпилин, к
счастью, был уже в курсе дела и успокоил Батюка, объяснил: донесения
правдивые, армия взяла в плен все же пять генералов, этот пятый, спорный,
на самом деле бесспорный; Гитлер присвоил ему генеральское звание по радио
всего три дня назад и он ходил еще в полковничьей форме, о чем и сообщил,
когда сдался в плен.
- У вас все, товарищ командующий?
- Все, - сказал Батюк. - Хотя нет, не все. Когда вечернюю сводку
подпишем, поужинаем. Все-таки люди мы или не люди?
Но до двадцати трех, до сводки, было еще далеко, и за это время были
еще звонки Батюка, и звонки из дивизии, и, наконец, уже поздно вечером -
вызов к Захарову для обсуждения с ним и заместителем командующего по тылу
целого короба вопросов, связанных с дальнейшим снабжением и обеспечением
армии.
Прообсуждали долго. Чего только не возникает в момент, когда целой
армии надо переходить с одних рельсов на другие! Одно дело - бои, когда
жил изо дня в день надеждой: вот-вот кончится, а другое дело - тишина, к
которой люди пришли на пределе и хотят согреться, помыться, поспать в
человеческих условиях. Чего стоит вымыть всех как следует,
переобмундировать, сколько солдатского белья надо перестирать, сколько
валенок подшить, сапог залатать! А дезинфекция помещений, где были немцы?
С тифом не шутят, а у них вшивость. Достаточно мимо колонны пленных
проехать, чтобы увидеть, как чухаются... И трупы придется убирать, для
начала хотя бы с проезжих мест, не говоря уже о штабелях, которые всюду, в
каждом подвале. Никому неохота этим заниматься, а придется.
Даже эгоистично помечтали о том, чтобы их армию поскорей вывели из
Сталинграда. Как ни трудно на любом новом месте, а все же меньше хлопот,
чем здесь, в развалинах. Конечно, кого-то и здесь оставят, они и будут
главные мученики: и расчистка, и разминирование, и уборка трупов. Хорошо
бы не нас! Наконец договорились по всем вопросам, и зам командующего
поехал к себе во второй эшелон. Серпилин тоже собирался уйти подкрутить
своих, чтобы дали сводку пораньше, - хотел оставить себе запас времени -
посидеть над сводкой самому. Но Захаров задержал его.
- Пятнадцать минут имеешь?
Как ответить? Хотел бы иметь не пятнадцать минут, а и час, и два, хотел
бы откинуться на стуле, потянуться, вынуть папиросу, постучать о коробку и
не спеша закурить. Но все это еще невозможно. А пятнадцать минут, конечно,
есть. Задания даны, и машина запущена.
- Как, Федор Фе
...Поділитися у соцмережах
