Жанр: Электронное издание
livdead
...обы людей не терять? Я сегодня лично семь немцев
допросил - у них последний рацион пищи кончился. Я всегда все приказы
выполнял, товарищ генерал, а сейчас прошу разъяснений. Почему людей
сберечь не хотим? После тех боев, через которые прошли, каждый бывалый
солдат на вес золота. Какое бы пополнение ни дали, а костяк - они! Как же
такими людьми бросаться? Я лично считаю, товарищ генерал, что принятое
решение нецелесообразно.
Впервые на памяти Кузьмича Цветков подверг сомнению приказ. А
"нецелесообразно" сказал - как выстрелил! В этом и была для него суть
вопроса. Пока считал целесообразным, готов был хоть две собственных жизни
за один день отдать, а раз считал, что нецелесообразно, не хотел отдавать
ничьей жизни - ни своей, ни чужой.
- У тебя все? - спросил Кузьмич, дослушав до конца Цветкова.
- Все.
- Разъяснений дать не могу. Могу повторить приказ. Повторить?
- Приказ мне известен.
- А известен - так исполняй его, - сказал Кузьмич и ушел от Цветкова.
Сначала хотел добавить: действуй по приказу, но при этом старайся
сберечь людей. Но что значило сказать так? Напоминать Цветкову, чтобы
берег людей, лишнее. Значит, дать ему понять в другом смысле: что я с
тобой в душе согласен и поэтому особо не старайся, не жми. Но что значит -
не старайся, не жми? Пусть другие стараются, жмут? Нет, согласен или не
согласен с тем или другим приказом, а жить на крови соседа Кузьмич не
привык. Безвыходность этой мысли и сейчас, когда он сидел у Синцова, не
давала ему покоя.
- Пора поспешать, вы у меня не одни. - Он допил стакан крепчайшего чая
и, преодолев заминку, вызванную боязнью ступить на больную ногу, поднялся.
- Завтра в эту же пору приду - лично от вас доклад принять, что задачу
выполнили.
- Доложим, товарищ генерал! Раз и дальше воевать, надо и дальше первыми
быть, - самолюбиво сказал Ильин.
- Это верно, - сказал Кузьмич, не столько отвечая Ильину, сколько
собственным мыслям. - Раз есть приказ, то кому-то надоть первым его
исполнить. У соседей тоже люди и тоже помирать не хочут. Так или нет,
Синцов?
- Так, товарищ генерал.
- А так, то иди и дальше первым.
"Ну что ж, пойдем и дальше первыми", - подумал Синцов, проводив
Кузьмина до машины и вернувшись к себе. Слова командира дивизии настроили
его на какой-то радостный, рискованный, обычно не свойственный ему лад.
Показалось, что и завтра все непременно удастся, как удавалось все
последние дни, и больших потерь, как все эти дни, тоже не будет. И, вполне
возможно, завтра в это время все уже будет кончено. Одни сутки
всего-навсего.
"Да, вчера и сегодня все заранее отпраздновал сполна, - подумал он,
мысленно включая в это и Таню. - А теперь надо добить то, что не добил".
Подумал об этом так, словно задолжал кому-то.
День шел своим чередом. Немцы стреляли даже активней, чем вчера.
Нервничали и поддерживали в себе дух этой стрельбой. Так и у нас бывало в
другие времена.
После обеда Синцов ходил в две роты. Не было ни особых событий, ни
потерь. Люди, как можно было понять из разговоров, испытывали примерно то
же, что он сам: с разной мерой нетерпения и страха за свою жизнь ждали
завтрашнего дня, хотели, чтобы все скорей кончилось, и готовы были ради
этого воевать.
Чугунов, хотя и понимал не хуже других все оттенки в приказах и знал,
что до завтрашнего дня с него ничего не потребуют, все равно действовал с
утра по букве приказа и немножко продвинулся, не потеряв ни одного
человека.
Когда Синцов к вечеру вернулся из рот, оказалось, что Туманян все же
забрал их вчерашнее генеральское помещение, а их вытеснил в другой,
маленький подвал в развалинах того же здания. Впрочем, теперь все это уже
не имело значения.
У входа в развалины двое разведчиков топором и саперной лопаткой
распарывали полутораметровую "сигару", одну из тех, что немцы каждую ночь
сбрасывали своим на парашютах. За последние дни в расположение батальона
упало уже несколько таких "сигар". Тело их было из прессованного картона,
а наконечник мягкий, алюминиевый, амортизирующий при ударе о землю. Зато
картон был такой крепкий, что, вскрывая "сигару", его рубили топором.
Содержимое каждой такой "сигары" было стандартным: большая часть - на
выброс: снаряды для немецких малокалиберных орудий, мины, патроны. Но было
и кое-что полезное: галеты, колбаса, шоколад, пищевые концентраты.
Днем самолетов не было, и "сигары" не падали. Значит, Ильин зажал
"сигару" еще вчера и сегодня дал разведчикам, чтоб вытряхнули из нее себе
дополнительный паек по случаю награждения.
- Ногу не отрубите напоследок, - сказал Синцов разведчику, который,
прижав "сигару" валенком, наотмашь рубил топором картон.
- Нет расчету, товарищ капитан, - улыбнулся разведчик. - Мне мои
подставки еще до старой границы идти сгодятся...
"Да, старая граница..." Синцов вспомнил Гродно. Почти не верилось, что
среди всего того ада, который он сам пережил в сорок первом, старуха с
годовалой девочкой, бежавшие из горящего Гродно, могли уцелеть на дорогах
войны.
Но сегодня ночью Таня спрашивала его про дочь и старалась уверить, что
девочка жива, что это вполне возможно. Старуху вместе с ней могли укрыть,
поселить где-нибудь в деревне. Уверяла, ссылаясь на примеры из своей
партизанской жизни.
Да, вдруг после войны где-то там, около Гродно, у каких-то неизвестных
ему людей найдется девочка, его дочь. Непривычно странно было думать об
этом.
"Если будет жива, и мы будем живы, и все будет хорошо - будем после
войны все вместе..." - подумал он о дочери, о себе и о женщине, которая
ушла от него сегодня утром. Наверное, и она думала о том же самом - что
его дочь может стать ее дочерью, когда ночью так горячо уверяла его, что
девочка жива.
В новом подвале, где теперь разместились, после того как прежний забрал
Туманян, генеральских удобств не было. Но хозяйственный Ильин уже
позаботился: у стены поверх набросанной на пол соломы лежал знакомый
брезент, содранный еще на второй день наступления с немецкой машины.
На знакомом брезенте, знакомо зажав во сне руками уши, так, словно
просил не шуметь, спал в полушубке и валенках Завалишин.
- Старший политрук сказал, чтобы разбудили, если надо, - тихо сказал из
угла подвала телефонист.
- А давно спит? - спросил Синцов.
- Минут пятнадцать.
- Я тоже немного подремлю, - сказал Синцов. - Если что, сразу будите...
И лег рядом с Завалишиным на спину, как всегда, закинув за голову руки.
У каждого своя привычка спать. Рыбочкин даже карикатуру нарисовал, всех на
одном листе, как кто спит, - и себя в том числе.
"Хорошо бы так все и осталось", - подумал Синцов, в данном случае имея
в виду их четверых - Завалишина, Ильина, Рыбочкина и себя, подумал не
только о бое, который будет завтра, но вообще о дальнейшем. Чтобы никого
не убило и не ранило, но и никуда не брали и не перемещали, чтобы все
осталось так, как свыклись.
Он закрыл глаза, и едва закрыл, как услышал тяжелый близкий грохот,
глухо смягченный стенами подвала, - значит, все же наши перед темнотой
наносят по немцам еще один бомбовый удар. Один уже был с утра. Потом два
раза, по часу, била тяжелая артиллерия с левого берега, а теперь снова
бомбим - стремимся сделать все, чтобы завтра понести наименьшие потери.
С этим заснул, а проснулся оттого, что над ним стоял откуда-то
взявшийся Левашов. Бросил взгляд налево от себя - Завалишина уже не было -
и сел на брезенте, намереваясь подняться.
- Лежи, - сказал Левашов. - Я свои дела с Завалишиным обговорил. Зашел
к тебе чисто по-товарищески, соскучился.
- Тогда садись. - Синцов спросонок пробовал сообразить, сколько же он
проспал.
- Не только сяду, а и прилягу. Нездоровится.
Еще когда Левашов был на ногах, Синцов при слабом свете горевшей в углу
у телефона "катюши" заметил в нем что-то необычное, а теперь, когда
Левашов лег рядом, увидел, что гимнастерка у него на две пуговицы
расстегнута, а шея до подбородка замотана бинтами с высовывающейся ватой.
- Чиряк, что ли?
- Ангина душит с утра, - сказал Левашов тихим, хриплым голосом. -
Попросил Феоктистова компресс из водки сделать, а он намотал, постарался
сверх меры.
- Зачем же компресс, раз на ногах? Хуже простынешь. Просто потеплее
повязался бы, безо всякого компресса.
- Больно ты много знаешь, - сказал Левашов все тем же хриплым,
незнакомым полушепотом. - А хотя, впрочем... - Он чему-то усмехнулся про
себя и вдруг спросил: - Как теперь думаешь дальше со своей докторшей?
Синцов посмотрел на него с неудовольствием:
- Вроде бы не делился с тобой этим...
- Ты не делился, а я в курсе.
- От кого?
- От Завалишина.
- Не ожидал от него.
- А он не виноват. Так вышло. Она, когда к вам вчера шла, меня
встретила, я же ей и Феоктистова дал в провожатые. Не говорила тебе?
- Нет.
- Значит, не считала существенным, - сказал Левашов. - А я, зная, что к
вам пошла, спросил Завалишина. А он в таких делах - Иисус Христос... Сам
знаешь.
- Мог бы меня спросить, - все еще недовольно сказал Синцов.
- Ты спал, а мне интересно было, - улыбнулся Левашов. - А теперь, раз
проснулся, спрашиваю: что дальше?
- Дальше? - переспросил Синцов. - Дальше, когда еще раз встречусь,
спрошу, пойдет ли замуж.
- От предложения замуж бабы нынче редко отказываются. А дальше,
практически?
- А как практически, еще не решался думать. Судя по ней, будет
добиваться к нам, в санроту полка или в медсанбат дивизии.
- А не рано ли судишь по ней? После одной ночи?
- А я не одну ночь с ней провел; я с ней до этого много провел и дней и
ночей... Только не в этом смысле.
- Ну что ж, - сказал Левашов, - если так, то вполне возможная вещь, что
и выйдет. Если завтра бои закончим, сразу начнется усушка, утруска,
переброска туда-сюда... Одни вверх, другие вниз. На одного врача в дивизии
всегда вакансия откроется. Это не вопрос. Вопрос в том, чтоб ошибки не
вышло, чтобы вдруг потом не оказалось, что стерва...
- Это исключено, - сказал Синцов.
- Я тоже так, когда перед войной женился, думал: исключено, - сказал
Левашов. - А потом выяснилось: как раз не исключено. А я оказался дурак
безглазый, а еще политработник, людей воспитывал... Да, усушка, утруска, -
повторил он. - Возможно, и я в эту усушку-утруску попаду и из полка
выскочу, когда новое звание присвоят.
- Если так - жаль!
- Отчасти и самому будет жаль, - сказал Левашов, - а отчасти нет.
Говорил вчера с командиром дивизии, что хочу на строевую. Дал мне понять,
что если при переаттестации майора дадут, то на заместителя командира
полка по строевой не возражает, к Колокольникову.
- А если сразу полк дадут? - спросил Синцов, вспомнив о своем разговоре
с ним и с Гурским в первую ночь наступления.
- Навряд ли. Я уже рукой махнул на то, чтобы вверх лезть, лишь бы вниз
не посыпаться. Вроде все ничего, а нет-нет да что-нибудь ляпну. А у
политработника каждое лыко в строку. От строевика услышат - мимо ушей, а
раз ты политработник, тебя за шкирку... А у меня строевая жилка в душе -
чувствую ее с самого начала войны. Откровенно говоря, покомандовать полком
охота! Вера в себя есть, что пойду на строевую и проявлю свой талант.
Глядишь, еще и дивизией покомандую... Бывает же так: судьба у человека
одна, а призвание другое!
Левашов помолчал и вдруг спросил:
- О Зырянове какого мнения?
- Высокого. Почему спрашиваешь?
- Рекомендацию ему вчера написал, заново в партию вступает. У тебя не
просил?
- А я ж еще кандидат. Сам только в октябре заново вступил.
- Верно. Забыл. Ну ладно, лежи еще, коли хочешь, а я встаю.
- И я встаю, дел еще много. - Синцов сел. - Федор Васильевич...
- Ну?
- Помнишь тот наш разговор?
- Что за разговор?
- А про этого твоего крымского друга...
- Почему вспомнил? Снова появился на горизонте товарищ Бастрюков?
- Не появлялся, - сказал Синцов, - но из головы не выходит. Неужели так
и не сообщишь, что он за птица?
- Видимо, пока нет.
- Пока чего?
- Пока характер свой не переменю.
- Неправильно это!
- А я вообще мужик неправильный. - Левашов хрипло рассмеялся и
схватился рукой за горло. - Болит, холера...
Провожая Левашова, Синцов вышел из подвала. И когда проводил, простоял
несколько минут, не заходя обратно. Небо было на редкость чистое, со
звездами.
"Неужели завтра будет солнечная погода?" - подумал он с удивлением,
так, словно, пока идут бои, этой солнечной погоды не может и не должно
быть.
39
Мы молчали, а немцы всю ночь до утра то здесь, то там стреляли как
припадочные, - наверно, нервы кончались, а предчувствие конца росло. И это
радовало, позволяло думать, что сегодня бой действительно будет последний
и недолгий.
Уже когда началась наша артподготовка, в батальон пришел Левашов.
Пришел, взял за плечо наблюдавшего за разрывами Синцова и хрипло сказал
прямо в ухо:
- Сегодня я с вами.
Шея у него была, как и вчера, замотана, а глаза веселые, лихорадочные:
чувствовалось, что у него жар.
- Без вас не успеешь соскучиться, товарищ батальонный комиссар, -
сказал Синцов в паузе между разрывами. Он был рад, что в этом последнем
бою, как и в первом, Левашов опять у него в батальоне.
- Еще успеешь, соскучишься, - улыбнулся Левашов, видимо намекая на то,
о чем говорил вчера: что скоро уйдет из полка на строевую.
Артподготовка подходила к концу. Сегодня работала главным образом
артиллерия средних калибров, на прямую наводку: ее подтащили за ночь
везде, где только можно, впритык. Того глухого, глубокого содрогания
земли, которое вызывают близкие удары больших калибров, не было, но кругом
все гремело и стукало, а одна батарея лепила по немцам совсем рядом,
казалось, у тебя над ухом кто-то все время с треском грызет огромные
орехи.
Звуки боя бывают разными: иногда они тяготят, тоскливо капают, как вода
в пустое ведро, иногда оглушают несоразмерностью своих масштабов с тем
крошечным тихим кусочком железа, который достаточен для смерти человека.
Сейчас, во время этой последней артподготовки, в звуках боя было что-то
ледяное и звонкое, может быть, оттого, что стоял мороз и с белого
морозного неба светило солнце.
Развалины дома, где ночевали прошлую ночь и где за ночь до этого взяли
в плен генерала, были всего в двухстах метрах за спиной, а здесь, впереди,
где в ожидании будущего броска находились теперь Синцов с Ильиным,
Рыбочкиным и связистами, был самый что ни на есть передний край. Он шел на
этом участке по развалинам трех крайних домов отбитого у немцев заводского
поселка. Впереди лежало метров восемьдесят открытого места, а за ним
тянулась избитая снарядами невысокая, метра в два, бетонная стенка,
огораживавшая заводскую территорию. Артиллерия продолжала гвоздить по ней
и сейчас.
Вчера до вечера немцы пряталась там, прямо за стенкой, били оттуда из
пулеметов и автоматов.
Возможно, теперь они уже отошли вглубь, к цехам, но это станет ясно
лишь через несколько минут, когда роты сделают первый бросок. Все этого
ждут. Ждет Чугунов, сидящий тут же, рядом, слева. Он только что
высовывался, отдавал какое-то приказание, и Синцов видел его. Ждет вторая
рота, залегшая в других развалинах, правее. Ждут пулеметчики, которые
будут прикрывать огнем бросок рот. Они еще вчера днем засекали все точки,
откуда немцы вели огонь, а ночью дополнительно наблюдали по вспышкам.
Второй роте бежать до стенки совсем близко, а здесь, у Чугунова,
расстояние побольше. Место открытое, снега почти нет, поверх мостовой
намерз черный от разрывов лед. В нескольких местах воронки и разбросанный
взрывами булыжник. Прямо изо льда торчит кривой, как вопросительный знак,
рельс. И лежит на боку остов сгоревшего трамвайного вагона. Вот и все. Да
еще в поле зрения густо лежат немецкие трупы, десятка три. Наверное, еще
давно когда-то накрыло здесь залпом "катюш".
Когда роты сделают первый бросок, он, Синцов, со штабом батальона не
пойдет с ними сразу, а останется здесь, с прикрывающими атаку
пулеметчиками. Если бросок будет удачным, то и он сразу же вслед за
ротами, взяв с собою связистов, перескочит туда, под прикрытие стенки. А
если выйдет заминка, тогда - смотря по обстановке. Артиллеристы помогут,
еще раз обработают участок прямой наводкой, и снова попробуем. Может, еще
и самому придется подняться и вести. Всяко бывает. Хотя сегодня не верится
в такую неудачу, кажется, что все получится сразу, с первых минут, даже
есть надежда, что, как только оборвется артподготовка, прежде чем бросимся
вперед, из-за стенки появится белый флаг, как это, говорят, было два дня
назад в центре Сталинграда.
Но своей надеждой делиться пока не с кем, и готовить себя и людей надо
не к этому, а к бою.
Когда над ухом один за другим треснули два последних ореха и наступила
мгновенная пауза, и в ней свисток, еще свисток, и крики, и люди слева и
справа кинулись через открытое пространство к стенке, оттуда не раздалось
ни одного выстрела. Люди бежали через открытое место, а немцы не стреляли.
Потом вдруг в поле зрения Синцова кто-то упал. "Значит, все же стреляют",
- подумал он, но тут же понял, что солдат просто поскользнулся. И еще один
поскользнулся, упал, вскочил и побежал вперед.
Белых флагов не было, но немцы не стреляли. Через три или четыре минуты
все, кому было положено сделать это в первый бросок, были у стенки;
некоторые залегли за ней, а другие через проломы и дыры уже пробирались на
ту сторону. И, не дожидаясь команды, уже снялись с позиций и стали
перебегать вперед пулеметчики, когда там, за стенкой, наконец началась
стрельба.
Слева, вдали послышались одиночные разрывы "ванюш". "Все-таки до
последнего доберегли мины к "ванюшам", - подумал Синцов и повернулся к
связисту:
- Тяни, пошли!
Вылезая из развалин на открытое место, успел заметить, что Ильин и
Рыбочкин шагах в пятнадцати левей тоже вылезли и пошли. На ходу обернулся
посмотреть, где Левашов. Левашов задержался: отстегивал ремешок у кобуры.
Отстегнул и сунул голый наган за борт полушубка.
За стенкой продолжали стрелять.
Поглядев налево, Синцов увидел, как пулеметчики, добежав до стенки с
"максимом", протащили его на ту сторону через пролом. Судя по тому, что
уже многие наши зашли за стенку, понял, что, наверно, там есть какое-то
укрытие, - может быть, прежние немецкие окопы. Подумал об этом, потом,
поглядев направо, на скелет трамвая, увидел на площадке медную ручку.
Подумал, что вагоновожатый, когда уходит с трамвая, каждый раз снимает эту
ручку, а тут она вон сколько месяцев так и не снятая. Подумал, что до
стенки осталось меньше трети расстояния. И больше ни о чем подумать уже не
успел. По левой руке ударило с такой силой, что, потеряв равновесие,
поскользнулся и упал на правый бок, а когда, опершись об лед автоматом,
поднялся и поглядел на левую руку, то не узнал ее. Был рукав полушубка, а
ниже ни пальцев, ни рваного белого шрама между большим и указательным,
ничего, кроме острых осколков кости, торчащих из залитой кровью
обрубленной кисти.
Не выпуская из правой руки автомат, а левую отведя в сторону, словно
боялся задеть ею за себя, побежал вперед, к стенке, и остановился, только
когда добежал. Остановился, увидел рядом рвавшего зубами индивидуальный
пакет Авдеича и сказал зло, со слезами в голосе:
- Добили, гады, руку!
Прислонившись спиной к стенке и почувствовав, как Авдеич взял выше
локтя его раненую руку, закусил губу и отвернулся. Знал, какая сейчас
будет боль, но еще надеялся, что не закричит от нее. Отвернувшись, про
себя отметил, что там, за стенкой, продолжают стрелять, и, глядя на
оставшееся сзади открытое пространство, увидел, что там никто не лежит.
Значит, кроме него, никого не задело. А через секунду, сначала не поняв,
что же это такое, увидел огромного левашовского ординарца Феоктистова,
который шел прямо к нему, неся на руках Левашова. Что Феоктистов нес
Левашова, ошибиться было нельзя: на том, кого он нес, был желтый
левашовский полушубок и черные левашовские валенки. А шапки не было,
голова моталась без шапки.
Синцов стоял, прислонясь к стенке, смотрел, как Феоктистов все ближе и
ближе подносит к нему Левашова, и, чувствуя, как Авдеич делает с его рукой
такое, чего нет сил терпеть, мычал от боли сквозь закушенную губу. А
Феоктистов все еще нес к нему Левашова, и донес, и не положил, а посадил
на снег у стенки. Но Левашов не сидел, а сразу начал падать на бок, потому
что все горло у него было разорвано большим осколком. Из распоротых бинтов
и ваты выпирало розовое и серое, и весь полушубок спереди до самого подола
был в крови.
Но Феоктистов еще не понимал, что Левашов мертвый, потому что глядел не
на его шею, а на его лицо, лицо его было нетронутое, с открытыми глазами.
Не давая телу Левашова упасть, Феоктистов сел рядом на снег и, взявшись
руками за голову Левашова, стал смотреть веки, как смотрят врачи, когда
хотят убедиться, наступила ли смерть.
А Синцов продолжал стоять и смотреть на Левашова и Феоктистова,
понимая, что Левашов уже мертвый, потому что ничего другого не могло быть,
но все равно еще не допуская мысли, что это действительно случилось.
Стало так больно, что он понял: сейчас не сдержится и завоет как
собака. Не дав себе это сделать, отпустив нижнюю губу и заново закусив ее,
он зажмурил глаза, чувствуя, как из них льются слезы от боли. И когда
зажмурил, думая, почему Авдеич все еще что-то делает с его рукой, -
наверное, бинтует вторым индивидуальным пакетом, - вдруг услышал
наступившую тишину. Там, у него за спиной, за стенкой, больше не стреляли.
Нигде больше не стреляли. Когда Авдеич перевязывал тем, первым
индивидуальным пакетом, еще стреляли, а сейчас уже не стреляли. Ему еще
перевязывали руку, а он уже слышал тишину. Война в Сталинграде кончилась.
Он без руки, а Левашова убили.
Он еще стоял, зажмурив глаза, когда Авдеич перестал трогать его руку и
почему-то взял его за голову. И, уже открывая глаза, понял, что это Авдеич
перекинул ему лямку для руки.
Когда открыл глаза, увидел прямо перед глазами свою руку, укороченную,
замотанную, как лошадиное копыто, даже не похожую на руку.
Почувствовал слабость и, сказав "дай-ка сяду", сел на снег рядом с
Левашовым, которого продолжал поддерживать за плечи Феоктистов.
- Да он же мертвый, не видишь, что ли? - сказал Авдеич.
Феоктистов посмотрел на него, словно не понимая, что ему говорят, и
попросил:
- Ты подержи его, а я за шапкой схожу.
С такой верой сказал "подержи его", что Авдеич не возразил и, сев у
стенки, стал поддерживать голову Левашова. А Феоктистов, не оглядываясь,
пошел назад, к трамвайному остову, возле которого валялась на льду шапка
Левашова.
- Сонную артерию перебило. А он шапку ищет, - сказал Авдеич.
Через три или четыре минуты прибежал Ильин. Ему сказали, что убили
замполита полка и ранили комбата, и он, узнав это, вернулся оттуда, из-за
стенки, бросив все. А как это произошло, в горячке не заметил, потому что
бежал тогда вкось, в другом направлении, и сразу, как добежал, заскочил за
стенку вместе с Рыбочкиным.
Он объяснял все это сейчас, словно был виноват в том, что не сразу
заметил. Объяснял Синцову, а глядел на Левашова, - не мог оторваться.
Феоктистов принес шапку, но уже но придерживал Левашова: все понял. Они
с Авдеичем положили мертвого на снег у стенки. На голове у него была
теперь шапка, а из-за отворота полушубка торчала ручка нагана. Левашова
нет, а наган так и не вывалился.
- Вот добили руку, - сказал Синцов Ильину то же самое, что уже сказал
Авдеичу.
Было обидно, что добили ту самую руку, из-за которой столько переживал,
спорил, чтобы остаться в строю, которая так долго давала себя звать, пока
заживала.
- Товарищ капитан, часы возьмите, - сказал Авдеич.
Синцов сначала не понял, потом посмотрел на протянутую руку, в которой
лежали его часы с черным циферблатом и светящимися стрелками, и понял, что
Авдеич, когда перевязывал его, не забыл, снял часы. Но понял не только
это, а и то, что, протягивая ему сейчас, безотлагательно, эти часы,
Авдеич, может и сам не желая, напоминал ему, что он, Синцов, прощается с
батальоном. А батальон с ним. Он уйдет от них в госпиталь, и эти часы
будут нужны ему там, где он будет уже один.
- Ходят? - спросил Синцов.
- Ходят.
Взяв часы, он отогнул полу полушубка, сунул их в карман штанов и,
находясь во власти мысли, которая теперь уже не могла его покинуть, сказал
Ильину:
- Будем считать, что сдал тебе батальон.
- Ясно, - сказал Ильин.
- Как там?
- Сдаются. Выползают с простынями, с полотенцами. Колоннами уже начали
выходить. Я Рыбочкина там, впереди, оставил. И Завалишин там: с немцами
говорить пошел.
- И ты иди, - сказал Синцов. - Получше обыскивайте их, чтобы оружия не
оставалось.
- Много их. Всех не обыщешь.
Синцов поднялся и, чувствуя, что силы еще не потерял и ходить может,
дошел вместе с Ильиным вдоль стенки до первого пролома. Действительно,
вдали, у развалин ближайшего цеха, виднелась целая колонна немцев с
большим белым полотнищем впереди, а вторая колонна, пересекая двор,
вытягивалась из другого цеха.
- Смотри, сколько их! - удивился он. - Ну, иди. Дел у вас будет сверх
головы. А я в медсанбат.
- Санвзвод с волокушами по приказу должен быть прямо за нами, в
трехстах шагах, - ска
...Поділитися у соцмережах
