Жанр: Электронное издание
livdead
...пришлось
переживать то, от чего уже отвык. Сперва затыкать дыру в тридцать
километров, а потом отходить с боями, задерживая немцев на не
оборудованных для обороны рубежах. И все это сразу, с колес, едва успев
выгрузить армию из эшелонов в мартовскую распутицу, в снег и воду...
Обстановка была незапланированная, не хватало то одного, то другого,
тылы выгрузились с опозданием и сразу стали отходить, не успев
развернуться.
Не справившегося с критическим положением командующего фронтом
заменили, назначили нового. На фронт приехал представитель Ставки; после
сталинградского разгрома немцы в марте под Харьковом показали, на что они
еще способны. И надо было хоть умереть, но остановить их. Пока
останавливали, представитель Ставки трижды был у тебя. В последний раз
разговор с ним обернулся так, что подумал: снимет с армии. И хотя делал
все, что мог и умел, но, если б сняли, жаловаться было бы не на что,
потому что отступал, не мог выполнить приказа - остановить немцев.
Пришлось выслушать в последний раз и такое, что лучше бы не слышать: что и
армия твоя не сталинградская, и сам ты не командующий, а... Смолчал.
Потому что нечего было ответить.
А потом все-таки зацепился в одном месте, во втором, в третьем... Опять
не удержался, опять отошел еще на несколько километров и снова зацепился
одной дивизией, потом другой... Зацепился и выстоял. Остановил немцев в
такой обстановке, в которой, наверно, в сорок втором не остановил бы.
Остановил потому, что все-таки после Сталинграда и ты и твои люди были уже
не те, что до него.
А после новой переброски началось третье лето войны - долгая,
томительная пауза на Курской дуге. Такая томительная, что казалось, нервы
не выдержат.
Нет худа без добра. То, что немцы там, под Харьковом, снова напомнили,
на что они способны, заставляло готовиться к будущему со старанием, даже
выходившим за пределы приказов. Что немцы летом ударят всей своей силой,
какую только соберут, чувствовали все - сверху донизу. Такой глубокой
обороны еще никогда не строили. Учили войска, не зная отдыха, как будто
каждый день учения решал вопрос о жизни и смерти. Да так оно, по сути, и
было.
Еще до начала немецкого наступления придали армии два полка самоходок,
бригаду "катюш" и девять полков артиллерии. Приходилось учиться уже не
тому, как латать дыры - это превзошел раньше, - а тому, как управлять всей
этой музыкой.
Конечная проверка всегда одна - бой. И, несмотря на всю подготовку, на
уверенность, что устоим, за первые три дня под немецкими ударами все же
отступили - где на три, где на пять, а где и на восемь километров. И
только ночью на четвертые сутки смогли наконец донести, что немцы перед
фронтом армии остановлены повсюду.
На пятый день бои возобновились с прежним ожесточением. Стороннему
глазу могло показаться, что происходит все то же самое. Но это было не
так. Немцы продолжали действовать по приказу, уже начиная сознавать его
невыполнимость.
А утром шестого дня Серпилин почувствовал, что теперь никакая сила не
сдвинет его армию с места.
Он ждал и хотел, чтобы немцы снова пошли на него и истратили себя до
конца в бесплодных атаках.
И когда минул тот утренний час, когда немцы обычно начинали, а они не
начали, и прошел еще час, и еще, а они все не начинали, он испытал не
облегчение, как это бывало раньше, в другие времена, а досаду, которая, в
сущности, была чувством превосходства над врагом.
А потом перешли в наступление мы. И севернее - под Орлом, и на юге -
под Белгородом, и там, где стояла в обороне армия Серпилина. На том
направлении, где она шла, не было больших городов из тех, что на памяти у
каждого, и она всего три раза попала в приказы Верховного
Главнокомандующего за взятие населенных пунктов, о которых, наверное, те,
кто слушал радио, только из этих приказов и узнали.
Зато вместо больших городов на долю армии выпало особенно много
переправ через малые и средние реки, через торфяные болота и заболоченные
поймы. Почти всегда, когда наступают на широком фронте, какая-нибудь армия
прет через такую вот глухомань, то отставая, то обгоняя своих более
удачливых соседей и обеспечивая им своими действиями лавры в приказах.
На войне складывается по-всякому. И надо иметь достаточно характера,
чтобы сознавать необходимость того не всем заметного труда, который
вынесла на своих плечах твоя армия, и не кипеть против соседей. А если
шире своих разграничительных линий видеть не способен, если к тому, что
там справа и слева у соседей, равнодушен - хоть трава не расти! - значит,
ты еще не командарм, а куркуль с высшим военным образованием. Конечно,
иной раз хочется в общем хоре такое соло рвануть, чтобы все услышали! Но
сольного пения на войне сейчас мало и дирижеры строгие. И это хорошо. Это
значит, что она вошла в свои рамки.
Человеку, далекому от войны, наверное, показалось бы диким само
понятие: вошла или не вошла война в свои рамки. Как будто у войны могут
быть какие-то рамки. Но Серпилин думал именно так.
Мысли о предстоящем летнем наступлении заставили его вспомнить про
врачебную комиссию, назначенную через десять дней. Он вспомнил и потрогал
ключицу: "Врачи говорят, что срослась хорошо, лучше не бывает. И правда,
почти не болит. Но рука все еще как чужая".
Он встал с койки и сделал несколько осторожных движений двумя руками,
те самые, которые делал на лечебной гимнастике. Потом несколько раз сжал и
разжал левый кулак. Рука все-таки немела, и в пальцах покалывало.
А вообще он чувствовал себя намного лучше, чем когда его привезли сюда.
И головные боли прошли, и уже не просыпался, как в первое время, по пять
раз за ночь от слишком похожих на жизнь утомительных снов.
На фронте думал, как говорится, о душе, а про тело думать было некогда.
Оно ездило на "виллисах", ходило по окопам, сидело над картами, говорило
по телефону, два раза в сутки наспех ело, максимум возможного спало
мертвым сном ночью и еще час или два дремало на ходу, качаясь взад и
вперед на "виллисе". Исполняло все, что от него требовалось, не напоминая
о себе. Но зато здесь, в Архангельском, врачи сразу чего только не
наговорили. Еще недавно, до аварии, считал, что кругом здоров, а по их
словам оказалось, кругом болен. Спорить не стал, выполнял все, что
приказывали: уколы - уколы, ванны - ванны, гимнастика, электролечение -
все, что требовалось. Раз кругом больной, лечите на полную баранку!
Относясь к лечению как к службе, он легче переносил разлуку с армией.
Даже некоторые свидания, для которых надо было ездить в Москву, отменил,
чтоб не мешали лечению. С самого начала сделал только одно исключение для
жены сына, по выходным вместе с внучкой приезжавшей к нему в Архангельское
после "мертвого часа".
Он посмотрел на часы и вышел из комнаты в парк. Адъютант задерживался
на пятнадцать минут.
"Что у них там случилось? Может, внучка заболела?" - подумал он и почти
сразу же увидел своего адъютанта Евстигнеева, шедшего по аллее к корпусу.
Видимо о чем-то задумавшись, Евстигнеев увидел Серпилина неожиданно для
себя, и, когда увидел, на лице его был испуг.
- Что у них там случилось? - спросил Серпилин.
- Анна Петровна не приедет... - На лице адъютанта все еще оставалось
выражение испуга.
- Как так не приедет? Почему?
- Вот вам записка.
Адъютант подошел и протянул Серпилину зажатую в кулаке записку.
На половинке тетрадочного листа в клетку было написано:
"Здравствуйте, папа! Простите, что я не приехала. Я не могу к вам
приехать. Стыдно глядеть в глаза. Анатолий вам все объяснит. Аня".
- Объясняй, коли тебе поручено. - Серпилин медленно поднял глаза от
записки на продолжавшего стоять перед ним адъютанта.
Адъютант стоял и молчал. На его круглом, добром юношеском лице были
написаны мучение и страх перед тем, что ему предстояло сказать.
- Ну чего молчишь? - нетерпеливо повысил голос Серпилин, всегда, всю
жизнь спешивший поскорей узнать плохое, раз уж его все равно предстояло
узнать. - Какая там у них беда?
И услышал в ответ совершенно неожиданное и от несоответствия с тем, о
чем думал, показавшееся нелепым:
- Мы сошлись с Анной Петровной. Я ее уговаривал, но она сказала, что
теперь не смеет вас видеть.
- Что ты ее уговаривал? - все тем же резким тоном, с какого начал,
спросил Серпилин и, уже спросив, понял, что Евстигнеев уговаривал ее ехать
объясняться вместе, а она не захотела, отправила одного.
Адъютант продолжал стоять руки по швам; разговаривать с ним об этом
дальше вот так, в положении "смирно", было неудобно.
- Пойдем на скамейку сядем, - сказал Серпилин. И когда сели на
скамейку, добавил: - Фуражку сыми.
Адъютант снял фуражку, вытащил платок и вытер вспотевший под фуражкой
лоб.
- Теперь объясняй. Раз тебе ведено. Что значит сошлись, когда сошлись?
"Что значит сошлись", - был, конечно, глупый вопрос. Что это еще может
значить? Сошлись - стало быть, сошлись. А если хотел этим спросить,
насколько все это серьезно, тоже зря. И так видно по лицу адъютанта.
- Вчера сошлись, - послушно ответил тот, вздохнул и снова надолго
замолчал.
- Что ты вообще молчаливый, знаю, - сказал Серпилин. - Но все же
придется объяснить, как-никак не ожидал от тебя такого доклада. Войди в
мое положение.
Серпилин усмехнулся от сознания глупости своего положения, но адъютанту
эта усмешка показалась признаком гнева, и он растерялся еще больше.
Что объяснять? Как они оба изо всех сил держались все эти две недели
после того, как пошли вместе в кино и поздно вечером, возвращаясь вдвоем и
прощаясь у ее двери, оба почувствовали, что это все равно будет?
Объяснять, что он не виноват, потому что она вчера сама, первая, обняла
его за шею и замерла и заплакала от своего бессилия что-нибудь изменить, а
потом опять сама, первая стала целовать его? Объяснять, что он не виноват,
если он все равно виноват, потому что допустил до этого, а допустил
потому, что сам хотел этого? И он после долгого молчания сказал только
одно то, что чувствовал в эту минуту:
- Виноват, - и привычно добавил: - товарищ командующий.
- Какой я тебе теперь командующий, - сказал Серпилин, - раз ты ко мне в
родственники записался? - Сказал так, потому что, зная жену сына, ничего
другого не подумал.
"Полюбила мальчишку. Если б не полюбила - так просто не стала б с ним -
удержалась бы".
- Мы распишемся, - поспешно сказал адъютант. - Я сегодня хотел, но она
не согласилась.
- Почему не согласилась? Что ей, мое разрешение на это требуется?
Серпилин встал, и адъютант вскочил вслед за ним, испугавшись, что это
конец разговора. Как ни боялся он этого разговора, когда ехал сюда, но то,
что весь разговор на этом и кончится, испугало еще больше.
- Сиди, - сказал Серпилин и, толкнув его на скамейку занывшей в
предплечье рукой, стал ходить взад и вперед.
Серпилин ходил мимо скамейки, а адъютант водил за ним направо и налево
глазами и вспоминал лицо Ани в это утро после того, как она торопливо
заставила его встать и одеться ни свет ни заря, еще задолго до того, как
проснулась девочка. Вспомнил ее слова о том, что она теперь несчастная, и
ее глаза, говорившие, что, несмотря на эти слова, она все равно
счастливая. Вспоминал, как она сунула ему в руки эту записку и вытолкала
за дверь. И он опоздал к Серпилину потому, что, уже давно приехав сюда,
все ходил по парку и не решался явиться с такой запиской. Опоздал впервые
за время своей службы.
А Серпилин шагал взад и вперед и думал не про него, а про жену сына.
"Значит, не смеет приехать! Прислала вместо себя этого..." - он искоса
глянул на адъютанта. То, что она так сделала, было не похоже на нее.
Объяснение одно: наверно, написала, как чувствовала - не смеет явиться ему
на глаза, не может себя заставить.
"Ну, а как же дальше-то? Так и будем, что ли, с ней через этого
объясняться?" - подумал он без всякой злобы на "этого", просто как о
нелепости, без которой следовало бы обойтись.
В сущности, он видел жену сына всего пять раз в жизни: два раза в один
и тот же день, в феврале прошлого года, когда ждал у себя на квартире
вызова к Сталину и когда потом вернулся от него, и три раза теперь, в
Архангельском, когда она приезжала к нему с внучкой. Между тем и другим
были только ее письма на фронт.
Вышло так, что она даже никогда не звала его по имени и отчеству -
Федор Федорович. Тогда, в первый день их знакомства, говорила ему "вы",
"сядьте", "покушайте", "прилягте", "отдохните". А потом в первом же письме
на фронт написала: "Здравствуйте, папа". Наверное, в таких понятиях была
воспитана. Считала, что как же иначе, раз он отец ее покойного мужа.
Письма от нее были частые, но короткие - тетрадочная страничка и внизу
строчка печатными буквами за внучку, от ее имени.
Так, неизвестные ему раньше, до гибели сына, эта женщина и ребенок
постепенно нашли свое место в его занятой делами войны жизни. Он отвечал
через два письма на третье - чаще не выходило, переводил деньги по
аттестату и посылал посылки - последний раз осенью, с этим самым
адъютантом, ездившим по другим делам в Москву.
Тогда-то они и познакомились. Адъютант, вернувшись, описывал ему свое
посещение, жену сына называл Анна Петровна и рассказывал, как она поила
его чаем. Нет, тогда у них ничего не было. Он бы заметил: у адъютанта
всегда все наружу. Честный, как некоторые выражаются, даже до глупости. За
это, за возможность доверять ему без колебаний, прежде всего и ценил его.
Серпилин подумал о предстоящей утрате, может быть, и не такой
чувствительной для человека менее одинокого, чем он. А что утрата будет,
закрывать глаза не приходилось. Ей стыдно перед ним. И будет стыдно при ее
характере. Не приехала сегодня, стыдясь того, что его сын убит всего год
назад, а она уже с другим. Стыдится, что писала ему на фронт
"здравствуйте, папа", стыдится, что сошлась с другим, получая деньги по
аттестату от него, от отца убитого мужа. И будет теперь отказываться от
этих денег, уже, наверное, думала об этом.
Конечно, он сделает так, чтобы она и приехала и поговорила с ним, чтобы
все это не выходило так по-дурацки. Но утрата все равно будет, ее не
миновать.
И не просто утрата, а двойная утрата, потому что Евстигнеев, который,
конечно, распишется с ней, теперь окажется тоже вроде родственника. А
родственников в адъютантах не держат. Придется от него отказаться, хотя
отказаться трудно: привык к его молчаливому присутствию, уже второй год на
войне, день за днем рядом.
"И чего она в нем нашла?.. Очень просто, чего нашла: молодой и сильный.
И ласковый, наверно, как телок. Чего же его не любить? И не таких любят.
Хуже, что ли, сына? - с обычным своим стремлением к справедливости подумал
Серпилин. - А баба второй год без мужика. Почему второй? - поправил он
себя, вспомнив, что сын до своей гибели больше года не видел жены. - Не
второй, а третий. Удивляться приходится, что так долго одна прожила".
Серпилин посмотрел на адъютанта, все продолжавшего водить за ним
глазами, пока он ходил, и сказал:
- Голову отвертишь. Подвинься!
Закинув руки за спинку скамейки, он еще раз искоса взглянул на
адъютанта. Тот сидел теперь, уставившись на кончик сапога. Пока стоял во
весь рост, казался мужчиной. А вот так, сидя без фуражки, выглядел
мальчиком - насупился и губы оттопырил, как маленький.
- Давай подробно выкладывай.
Адъютант еще больше оттопырил вздрогнувшие губы и хотя и тихо, но
твердо сказал:
- Подробно - не буду, товарищ командующий.
Вообразил, что у него спрашивают подробности, как все это у них вышло.
- Как так "не буду"? Все же вдову за себя берешь, да с четырехлетним
ребенком, да старше себя на шесть лет. На все ли готов, обо всем ли
подумал? Про это спрашиваю!
- Ничего я не знаю и даже не думаю, - с каким-то счастливым отчаянием
громким шепотом сказал адъютант. - Она еще сама не сказала мне, как будет.
Как скажет, так и будет.
- "Скажет, скажет", - проворчал Серпилин. - Что ж теперь, выходит,
женщина за тебя еще и решать сама должна?
Он хотел добавить еще что-то в этом же духе, но вдруг пришедшая в
голову мысль остановила его.
- Что, она у тебя первая в жизни, что ли?
- Первая, - тихо сказал адъютант и, подняв на Серпилина глаза,
посмотрел ему прямо в лицо так пристально, словно от будущих слов
Серпилина и даже от выражения его лица в эту минуту зависит, будет ли и
дальше так же, как до этого, любить и уважать его этот вымахавший в сажень
мальчик с офицерскими погонами на плечах.
"Она-то, конечно, не забыла и что старше тебя на шесть лет, и что в
приданое за ней возьмешь чужого ребенка, сто раз все вспомнила, - чувствуя
на себе этот взгляд, подумал Серпилин. - И все же как ни страшно, а
решилась. Значит, поверила и в твою любовь и в свою силу".
И еще об одном подумал - о войне, о том, что вдовая женщина с ребенком
бросается очертя голову на шею тому, кто через неделю будет вновь на
фронте, вдали от нее.
А адъютант, глядя на спокойное, печальное лицо Серпилина, с
возобновившимся чувством вины перед ним подумал, что лицо командующего
стало таким потому, что он, верно, вспомнил о своем убитом сыне.
- Я маме сегодня написал, - сказал адъютант, продолжая глядеть в лицо
Серпилина.
"Ну вот, стало быть, теперь еще и мама, - с тем же печальным выражением
лица кивнув головой, подумал Серпилин. - Сидит за тридевять земель и ждет
каждый день треугольничка, что жив и здоров, и боится каждый день
извещения, что "пал смертью храбрых", а теперь сразу из одного
треугольничка узнает про себя, что и свекровь и бабушка. Но о самой
существенной для нее перемене она из этого письма все-таки не узнает. А
самая существенная для матери перемена, которая к тому времени, как она
получит письмо, скорей всего уже произойдет, будет не та, что сын женится
на вдовой женщине с ребенком, а та, что он перестанет из-за этого быть
адъютантом у командующего армией и начнет снова служить в строю, ближе к
фронту, а значит, и к смерти. И ничего тут не поделаешь, потому что
держать его дальше в адъютантах нельзя, а пристраиваться в тыловые
канцелярии он сам не захочет".
- Вот что, Анатолий. - Серпилин непривычно для себя назвал адъютанта по
имени, бессознательно стремясь смягчить этим то, что предстояло сказать. -
Если нуждаешься в моем благословении, считай, что получил. Как вам обоим
лучше, так пусть и будет. Но хочу внести ясность. Когда вернемся на фронт,
подумай о новом месте. Ленин еще в двадцатом году нам посоветовал, чтобы
родственники в одном учреждении не служили. - Он улыбнулся, еще и этой
улыбкой смягчая бесповоротность сказанного.
- Я понимаю. Я ей сегодня утром уже сказал, - ответил адъютант, и по
лицу его было видно, что но врет, действительно сказал ей, но видно было и
другое, как поразила его быстрота, с которой принял это решение Серпилин.
- В какую она завтра смену? - спросил Серпилин о жене сына.
- Во вторую.
- Скажи, пусть завтра днем до работы ко мне приедет. - Он остановился,
вспоминая, какие и когда у него завтра процедуры. - Дай ей "виллис", пусть
к тринадцати часам приедет. Одна. - И, увидев на лице адъютанта тревогу,
добавил: - Не бойся, не обижу ее. Ты в моих глазах не хуже никого другого,
а может, и лучше. - Сказал, подумав не только о нем и о ней, но и о своем
покойном сыне. - Поезжай.
Адъютант вскочил и надел фуражку.
- А как ей, дочку с собой к вам брать?
Наверно, решил, что ей будет легче приехать сюда с ребенком.
- Сказано: одной. - Серпилину хотелось увидеть внучку, но при
завтрашнем разговоре, а может, и слезах девочка ни к чему, это не для нее.
Адъютант откозырял и пошел по дорожке.
- Евстигнеев! - окликнул его Серпилин.
- Слушаю вас, товарищ командующий!
- Как там с вызовом?
- Обещали завтра оформить.
- Если завтра оформят, послезавтра готовься ехать.
- Ясно. Разрешите идти?
- Иди.
Адъютант снова повернулся и пошел. А Серпилин стоял и долго, до
поворота, глядел вслед. И выражение лица у него было такое растерянное,
что адъютант, наверное, удивился бы, увидев это выражение на лице
человека, который только что, казалось, так легко и быстро, в два счета
решил его судьбу.
Растерянность Серпилина относилась к самому себе. Сказав адъютанту, что
тот, на его взгляд, не хуже всякого другого, а может, и лучше, он выдал
этим меру своей привязанности к нему.
В адъютанты попадают по-разному. Иногда благодаря чьим-то
домогательствам. А иногда неизвестно почему. Раньше Евстигнеев был
адъютантом у Батюка. Отправив своего Барабанова "расти" на командира
полка, Батюк тогда же взял из офицерского резерва этого Евстигнеева. И
как-то за ужином, одобрительно отозвавшись о нем, что отлично водит
машину, подменяет водителя, сказал про него, что это сын одного его
покойного однокашника, с которым вместе кормили вшей еще в германскую
войну, потому и взял в адъютанты, когда подвернулся.
Это было все, что знал Серпилин о Евстигнееве к тому времени, когда тот
стал его собственным адъютантом.
Когда Серпилина вдруг вызвали в Москву, он отпустил своего прежнего
адъютанта, чтоб зря не болтался, попросил, чтоб куда-нибудь пристроили. А
вернувшись из Москвы с назначением и уже не застав Батюка, с удивлением
увидел представившегося ему Евстигнеева. То ли Батюк не взял его с собой,
то ли Евстигнеев сам захотел остаться в армии, Серпилин не стал спрашивать
почему. Подойдет - останется, не подойдет - подберут другого.
По его поведению в первые дни увидел: не старается, чтоб оставил его
при себе. И это было первое, что тогда понравилось ему в Евстигнееве. Был
молчалив, исполнителен, грамотен, хорошо ориентировался по карте и на
местности, ни разу не застрял и не заблудился, когда посылал его с
приказаниями, всегда находил тех, к кому послан, что на войне
свидетельство не только хорошей ориентировки, но и храбрости. Чаще всего
не находят не потому, что не нашли, а потому, что не рискнули добраться.
Этот всегда находил.
А через полтора месяца, под Харьковом, показал, что способен и на
большое.
День был тяжелый с утра до вечера. Началось с того, что утром, поехав в
одну из своих отходивших дивизий, наскочили на чьи-то, неизвестно чьи
даже, перепутавшиеся и отступавшие чужие тылы. Свои или чужие, а пришлось
задержаться для наведения порядка: в армии чужого нет!
Пока доехали до своей дивизии, попали под первую бомбежку, потом, когда
добрались из этой дивизии в другую, - под вторую. А когда к концу дня
возвращались с передовой на свой командный пункт, заехали под обстрел
тяжелых немецких орудий, лупивших по перекрестку дорог. Водителя ранило в
спину осколком. И "виллис" перевернулся бы, если бы не Евстигнеев,
успевший сзади перехватить баранку и вывернуть машину. Переждав налет в
залитом грязью кювете, мокрые, грязные по уши, снова влезли в машину.
Водителя положили сзади, а за руль сел Евстигнеев.
Казалось, уже все позади, как вдруг из низких облаков, прямо над
дорогой, вынырнули два "мессершмитта" и с визгом прошли над машиной.
Евстигнеев, затормозив, всем телом навалился на Серпилина, подмяв его под
себя и чуть не вывалив из "виллиса". Серпилин даже не сразу понял, что
адъютант хотел закрыть его собой. Понял только потом, когда все кончилось,
"мессершмиттов" как не бывало, ушли снова в облака, смотровое стекло в
трещинах, а пуля у Евстигнеева в предплечье, в мякоти. Это уже потом
выяснилось, а сперва он ничего не сказал, вел машину еще три километра до
командного пункта. Спас или не спас, когда кинулся и прижал тебя к
сиденью, трудно сказать: пуля - дура. Может быть, спас этим как раз самого
себя. Но хотел спасти тебя, о себе не думал.
Когда Евстигнеева отправили на неделю после этого в госпиталь,
Серпилин, подписывая на него наградной лист, взял посмотреть его личное
дело.
Отец - комполка, убит в 1929 году на КВЖД. Мать - машинистка.
Единственный сын, пошел на фронт добровольцем восемнадцати лет в июле
сорок первого. Медаль "За отвагу", сержант, ранение, госпиталь. Ускоренный
выпуск пехотного училища, окончил с отличием, получил лейтенанта и снова
на фронт.
Биография недлинная, но вызывала уважение.
В адъютанты к Батюку навряд ли все-таки с неба свалился. Мелькнула
мысль: может быть, мать по знакомству написала, попросила за сына?
Когда адъютант вернулся из госпиталя, Серпилин от себя сказал ему
"спасибо" и посмеялся, что от его ручищ неделю ходил с синяками. А от лица
службы привинтил на грудь "Звезду".
С тех пор продолжали служить вместе, должно быть любя друг друга каждый
по-своему. И служили бы и дальше, если б не сегодняшние новости.
"Да, тяжело его отрывать от себя. Ни разу не подвел, не вышел из веры,
ни разу никому не снагличал, пользуясь своим положением адъютанта, - тоже
много значит! Пожалуй, сможет пойти помощником начальника штаба полка по
разведке: достаточно смелый для этого. Небось уже подъезжает сейчас туда,
к своей. Особенно если сам за рулем. Спешит обсудить с пей. А нам тоже
надо идти ужинать, есть свой творог с простоквашей. Каждому свое..."
Серпилин вздохнул: жизнь против его воли сама отшвыривала от него
людей, то одного, то другого. Не вернуться ли в к
...Поділитися у соцмережах
