Жанр: Электронное издание
livdead
...й день то учения и тренировки, то сборы
командного и политического состава, то поверки. Считается затишьем, а на
деле ни сна, ни отдыха.
"Скучать" - это слова! Это проще всего. А суть дела - чтобы и без
Серпилина все шло своим чередом.
"Бойко молодой, еще год назад - полковник, а тут - един в двух лицах;
на плечах и то, что сам раньше тянул, и то, что - Серпилин. Разрывается,
но делает, и даже нельзя сказать про него, что разрывается. Весь в поту, а
мыла не видно", - с уважением вспомнил о Бойко Захаров, не любивший людей,
которые везут свой воз кряхтя, всем напоказ.
"Зачем он меня вызвал?" - думал Захаров о Львове.
В прошлый раз вот так же глядя на ночь вызвал и приказал сделать в
армейской газете полосу об опыте снайперского движения и целый час
объяснял, как именно надо составить эту полосу. Объяснял со знанием дела,
но непонятно: почему ночью? И почему вызвал тебя?
При всей важности такой полосы в газете все же не члену Военного совета
ее верстать, а тому, кому положено, - редактору. За все сразу хвататься -
можно и главного не успеть!
Правда, есть и другая постановка вопроса; как же так? Я, член Военного
совета фронта, во все вхожу, все успеваю, а у тебя, у члена Военного
совета армии, времени на это нет?
Казалось бы, что возразишь? Но возразить можно. Все, что я упустил или
не успел, - это тебе сверху видно, или считается, что видно, и если тебе
там, наверху, ударило в голову встрять самому в какую-нибудь мелочь, то я,
конечно, должен от этого в восторг прийти! Это ясно! А вот не упустил ли
ты сам там, наверху, за всеми этими мелочами чего-нибудь поважней - об
этом мне спрашивать не положено. Хотя вполне возможно, что так оно и есть.
И спи ты хоть по два часа в сутки, всего на свете все равно сам не
переделаешь. А раз так - значит, все же надо делить: одно делаешь сам, а
другое - другие. Если они, конечно, на своих местах сидят. А сделать так,
чтобы они на своих местах сидели, - это и есть самое главное, без чего, в
какие бы мелочи ни влезал, далеко не уедешь.
"Интересно, зачем все же вызвал? - еще раз подумал Захаров. - Может,
после того как знакомился с армией, надумал кого-нибудь, кто понравился, к
себе в Политуправление фронта забрать?.. Хорошо бы Бастрюкова от меня
забрал. Кажется, понравился ему, два часа ночью на беседе у него сидел. И
вышел такой довольный, словно яичко снес. Отдам - не охну..."
Он даже рассмеялся от мысли, какой подарок, сам того не подозревая,
сделал бы ему Львов, забрав наконец от него Бастрюкова.
- Что, товарищ генерал? - спросил водитель.
- Анекдот вспомнил. Как фрицы начальника военторга в плен взяли.
Командующему доложили и спрашивают: "Прикажете отбить?" А командующий
говорит: "Не надо, мы с ним уже два года мучаемся, пускай теперь они
помучаются..." Подумал про одного работничка. И вспомнил. Не слыхал?
- Слыхал. Вы один раз рассказывали.
- А чего ж ты по второму разу смеешься? Значит, память у меня уже не
та, не смеяться, а плакать в пору...
Приехали в штаб фронта и остановились у избы, которую занимал Львов,
без опоздания, ровно в час ночи.
Захаров скинул шинель и бросил ее на сиденье "виллиса".
- Будешь спать - накройся.
Он потер левой рукой правую, озябшую, пока всю дорогу на ветру держался
за переднюю стойку "виллиса", предъявил документы автоматчику, поднялся на
крыльцо и открыл дверь.
За столом, привалясь к стене, подложив под толстую щеку толстую руку,
спал толстый полковник, уже давно состоявший при Львове одновременно и
адъютантом и офицером для поручений и, как хвост, ездивший за ним с фронта
на фронт.
"И как он только сохраняется такой рыхлый при таком беспокойном
начальстве? Другой бы на его месте давно последний вес потерял", - подумал
Захаров о спящем полковнике и озорно гаркнул так, что тот подпрыгнул на
стуле:
- Явился по приказанию генерал-лейтенанта! Прошу доложить...
Подпрыгнув на стуле и проснувшись, полковник неохотно встал и, моргая,
сказал недовольным голосом, что товарищ Львов еще не вернулся от
командующего. Сказал, называя своего начальника не по званию и не по
должности, как принято в армии, а именно "товарищ Львов", по привычке
вкладывая в эти слова свой особый смысл: то, что его начальник был сейчас
генерал-лейтенантом, имело меньшее значение, чем то, что он был и
оставался "товарищем Львовым".
Полковник постоял несколько секунд за столом напротив Захарова и
наконец, словно делая ему одолжение, кивнул на дверь:
- Пройдите, подождите там.
Захаров прошел в соседнюю комнату, оставив дверь открытой. Его
заставило сделать это какое-то едва уловимое колебание в тоне полковника.
Он оглядел комнату. В прошлый раз Львов принимал его не здесь, а в
соседней деревне, в Политуправлении фронта: там, где вдруг вспомнил про
эту полосу в газете, туда и вызвал.
Комната была довольно большая, с бревенчатыми, чистыми, может быть,
даже специально вымытыми, стенами. На стенах ничего не висело: ни старого,
оставшегося от хозяев, ни нового.
Один угол комнаты был завешен от пола до потолка сшитыми в два ряда
плащ-палатками, а на всем остальном пространстве стояли только стол со
стулом, несгораемый ящик и еще четыре стула напротив стола, по другой
стене. Больше ничего.
На столе лежали: большой чистый блокнот, толстый карандаш - с одного
конца синий, с другого - красный - и очечник. Ни бумаг, ни карт - ничего.
Правда, стол был канцелярский, с ящиками, и, наверное, и бумаги и карты
- все, без чего не обойтись, лежало там и в несгораемом ящике. Но сейчас,
когда в комнате не было хозяина, ничего этого на виду тоже не было.
Захаров прошелся по комнате, сел и вдруг почувствовал себя не членом
Военного совета армии, а сидевшим на стуле у стены посетителем.
Стул был жесткий, желтый, крашеный, канцелярский. Такой же, как четыре
других стула - еще три у стены и один там, с той стороны, за столом. И
стол был такой же точно - желтый, крашеный.
Захаров подумал, что, наверно, все это возилось с собой - с фронта на
фронт. О Львове было известно, что он до сих пор подолгу нигде не
задерживался.
И эту занавеску на кольцах, сшитую из шести плащ-палаток, скорей всего
тоже возили с собой. Что там - за ней? Наверное, всего-навсего складная
койка да один чемодан.
Почему-то при мысли о Львове казалось, что он может возить за собой
этот канцелярский стол и стулья, но что у него больше одного чемодана, в
голову не приходило. Да и этот свой чемодан и койку он отгородил
занавеской от чужих взглядов, чтобы, не дай бог, не подумали, что и он,
как все люди, и спит на койке и чистое белье в чемодане держит.
Комната была такая, что даже не требовалось надписи: сделал свое дело -
уходи. И так не засидишься!
Сидя на стуле у стены и почему-то даже не закинув по привычке ногу на
ногу, Захаров думал о Львове и о том не до конца еще понятном ему самому
впечатлении, которое производил на него этот человек.
Слышал о нем больше чем достаточно и даже один раз был у него
пятнадцать минут по вызову на Дальнем Востоке. Но та встреча не в счет,
другие обстоятельства. По сути, знакомство состоялось здесь, на фронте, и
больше всего за те три дня, что Львов недавно пробыл у них в армии.
Разное было за эти три дня: и понятное и малопонятное. Были вызовы и
разговоры по ночам, когда только что заснувшие и не ожидавшие вызова люди
хлопали, не выспавшись, глазами и чувствовали себя виноватыми перед лицом
бессонного начальства. Хотя, наверное, если взять на круг, они не меньше
его трудились и не больше его спали.
Один Бастрюков, как видно загодя разузнав привычки Львова и
благополучно выспавшись днем - он это умел, - глядя на ночь был как
огурчик.
Конечно, строго говоря, на войне ночи нет. Должен быть как штык - в
любое время суток. Если действительно необходимо. Но Львов, как показалось
Захарову, любил держать людей в напряжении - надо или не надо. Как будто
им этого и так не хватает на войне!
На передовой Львов много лазил по переднему краю, и это в разных
случаях вызывало в Захарове разные чувства. В одном полку Львов не только
по всему переднему краю прошел, но и в ячейки боевого охранения залез, в
переднюю яму к переднему солдату. И оказалось потом - не просто так, а
имел сигнал, что по двое суток горячей пищи туда не доставляют, люди сидят
даже без сухого пайка. И полез сам и докопался, и в одной роте оказалось -
верно, так и было. И пришлось старшину роты под трибунал. И замполиту
полка влетело, и замполиту дивизии, и самому Захарову пришлось краснеть...
Но в других местах Львов лазил по переднему краю непонятно зачем. Лазил
так, словно хотел выбрать участок для прорыва, оценить передний край
противника. А на самом деле и не выбирал, и не оценивал, и не задавал
вопросов, которые бы имели к этому отношение. Просто лазил, таская за
собой без необходимости целую свиту: от замполита корпуса до замполита
полка, заставляя их белеть от страха не столько за свою, сколько за его
жизнь. Лазил, словно хотел уязвить их, что они без него там не бывали, а
вот он приехал - и им пришлось! А они и без него там бывали, когда
требовалось.
Говорил там, в окопах, со многими, иногда подолгу, особенно когда
немцы, заметив шевеление, открывали огонь; как бы испытывал этим
окружающих. Узнал, что у солдат махорка крошится по карманам: не в чем
держать, - и приказал тыловикам немедленно пошить кисе-" ты. А в то же
время ни одного теплого человеческого слова так никому и не сказал, не
запомнилось.
Были и обижавшие людей мелочи. Что ночевал все три ночи у них там, в
армии, и одну из этих ночей на передовой, - хорошо. А вот что с собой,
оказывается, возил закатанный в валик тюфячок, тощенький, как подстилка, и
этот тюфячок, и свои простыни, и одеяло приказывал класть поверх
постеленного, это уже ни к чему. Вшей, что ли, боялся или думал, что ему в
армии чистого белья не найдут и не постелят... И водки ни разу ни с кем ни
глотка не выпил, как бы отодвигая людей от себя. И главное, этот его
Шлеев, полковник, за ним не только термос, но и отдельный стакан возил, и
в пергамент завернутые какие-то диетические котлетки, и что-то там еще,
тоже свое, отдельное. А при всем этом был способен днем, на брюхе, в грязь
доползти до боевого охранения...
Захаров, посмотрев на часы - он ждал уже тридцать минут, - еще раз
оглядел комнату Львова, которая, казалось, говорила о своем хозяине, что
ничего, кроме порученного ему дела, в его жизни не было и не будет, и
вдруг вспомнил рассказ своего однокашника по Толмачевке, начальника
Политуправления фронта Гаврилина, о жене Львова: жена его, уже немолодая,
даже пожилая женщина, оказывается, работала начальником аптеки в одном из
фронтовых госпиталей и за это время несколько раз приезжала к мужу. От
этого госпиталя до штаба фронта километров сорок, и Гаврилин узнал
стороной, что жена Львова в первый раз приехала и уехала на перекладных,
на попутных машинах. Он при случае спросил Львова: как же так вышло? Если
у него машина была занята, нашли бы другую! А Львов ответил: "Я для нее
особых условий создавать не буду. Пусть добирается, как все другие люди".
"Выход из положения, конечно, нашли, - посмеиваясь, сказал Гаврилин. -
Пришлось мне после этого разговора - сердце не камень! - в другие разы
посылать за ней свою машину". А Захаров, услышав это, подумал тогда и
снова подумал сейчас, что в такой сверхщепетильности Львова есть что-то
показное, обдуманное, дающее ему возможность с высоты своей
принципиальности беспощадно обрушиваться на других людей за всякую
мелочь...
- Здравствуйте, товарищ Захаров, - сказал за спиной Захарова голос
Львова.
Львов вошел, закрыл за собой дверь и, наскоро подав руку поднявшемуся
со стула Захарову, прошел за стол и сел.
- Берите стул. Поговорим.
Захаров взял стул и сел к столу, напротив Львова.
- Вспомнил сегодня, что мы встречались с вами в Хабаровске, - сказал
Львов.
"Три дня был у нас в армии и не вспомнил, а сейчас вдруг вспомнил, -
подумал Захаров. - Не иначе как моим личным делом интересовался".
И он покосился на несгораемый ящик в углу, как будто его личное дело
должно было лежать именно там, в этом ящике.
- Был у вас в Хабаровске по вашему вызову в мае тысяча девятьсот
тридцать восьмого года, - сказал Захаров. - Вы многих из нас тогда
вызывали. Думал - забыли.
- Нет, не забыл. Вопрос о вашей судьбе стоял тогда достаточно остро.
Захаров ничего не ответил.
"К чему и для чего такое начало разговора? - подумал он. - Напомнить,
что давно знакомы, можно бы и по" другому. Или хочет подчеркнуть, что от
него тогда зависела моя судьба? Вроде бы как по молчаливому согласию
стараемся пореже вспоминать то, что болит. А он, видишь ли, вспомнил. У
него, видно, не болит".
- Чаю хотите? - спросил Львов.
- Спасибо, с дороги неплохо бы.
- Шлеев! - своим высоким, резким голосом громко через дверь крикнул
Львов.
И сейчас же в открывшейся двери появился его толстый полковник, с
невыспавшимся белым лицом.
- Нужно чаю, - сказал Львов.
Полковник исчез, закрыв за собой дверь.
Львов придвинул к себе блокнот и, взяв со стола карандаш, поставил в
блокноте синюю цифру "один" и за ней скобку, но больше ничего не написал.
Лицо у него было худое, треугольное: узкий подбородок и широкий лоб, а
над ним густая шапка черных, жестких, курчавых волос.
Сейчас, когда он сидел, глядя на блокнот, опустив тяжелые веки, и по
этим векам и по морщинам у глаз было видно, что он человек немолодой и
усталый.
"На двенадцать лет старше меня, но я давно седой, а он все еще черный.
- Захаров поглядел на аккуратно, наверное, только сегодня подстриженные
парикмахером виски Львова, в которых едва заметно пробивалась седина. - Ну
так что же будет во-первых?"
Львов поднял глаза от блокнота и посмотрел на Захарова, словно сам еще
не решил, что же будет во-первых и что во-вторых.
Теперь, когда он поднял глаза, он опять казался моложе своих пятидесяти
восьми. Глаза его смотрели не прямо в глаза Захарову, а чуть повыше, в
лоб. Как будто ему были интересны не настроение сидевшего перед ним
человека, не выражение его лица и глаз, а те мысли, которые спрятаны там,
за лбом, и которые надо знать.
- Черненко, - сказал Львов своим отрывистым голосом. Ничего не добавив,
опустил глаза на блокнот, написал сипим карандашом вслед за цифрой "один"
и скобкой "Черненко" и лишь после этого, подняв глаза, спросил: - Какого
вы о нем мнения?
Бригадный комиссар, а теперь полковник, Черненко был на глазах у
Захарова уже два года подряд, со дня своего прибытия в армию. В сорок
втором, во время отступления, заменил убитого начальника политотдела, на
второй день сам был ранен навылет в шею, но остался в строю и потом еще
два раза за эти два года опять оставался в строю, получив еще два, правда,
уже более легких ранения.
Захаров знал Черненко как облупленного, со всеми его достоинствами и
недостатками, с храбростью, грубостью, горячностью, с его ненавистью к
писанине, с его способностью самыми простыми словами поднять людей на
подвиг и с его неспособностью планомерно внедрять в их сознание
какую-нибудь мудреную директиву. Черненко был неутомим в боях, ленив в дни
затишья и имел привычку спасаться от начальства на передовой.
Захаров считал, что Черненко - золотой человек с крупными недостатками.
Такого человека легко отстранить, но трудно заменить.
Будь перед Захаровым не Львов, а кто-то другой, способный понять, как
это может сочетаться в человеке - что он и такой золотой и такой трудный,
Захаров, на свой характер, выложил бы все, что думал о Черненко. Но Львов,
по мнению Захарова, понять этого не мог, и поэтому Захаров насторожился и
сухо ответил, что Черненко занимаемой должности соответствует.
- Вполне ли? - спросил Львов.
И стал перечислять прегрешения Черненко: не обращает внимания на то,
как ведется в их армии газета, не понимает ее значения; слишком многое
переваливает на плечи заместителя, даже последнее совещание
политработников по приказу 512 проводил не сам: поручил заму, а сам в это
время болтался где-то в тылах армии. С политдонесениями поступает как бог
на душу положит - то подмахивает не читая, то вымарывает из них
отрицательные факты, которые, по его мнению, малосущественны, а на самом
деле показательны.
Слушая все это, Захаров подумал, что тогда, ночью, просидев два часа у
Львова, Бастрюков времени не терял: не только перечислил ему грехи своего
начальника, но и успел познакомить его со своими простынями - с
черновиками политдонесений, которые потом сокращал Черненко.
- Насчет недочетов в работе - правильно, товарищ генерал-лейтенант, -
сказал Захаров, хорошо знавший, что Львов любит, когда его называют не
генерал-лейтенантом, а "товарищем Львовым", но не желавший доставлять ему
этого удовольствия. - А насчет болтания по тылам - не точно: не болтался
по тылам, а с ведома Военного совета присутствовал на учениях, когда мы
людей в тылу танками обкатывали. И сам с ними в окопах сидел, показывал,
что не так это страшно... Остаюсь при своем мнении. О недостатках в его
работе буду иметь с ним беседу, а в целом считаю - должности
соответствует.
- Оставаться при своем мнении - это хорошо, - сказал Львов. - Людей,
быстро меняющих свои мнения, не уважаю. Но мнение должно основываться не
на упрямстве, а на фактах. А из приведенных фактов вы пока оспорили только
один.
- Есть и другие факты, товарищ генерал-лейтенант. Три ордена Красного
Знамени, три ранения, не выходя из строя. Если до сих пор не Герой
Советского Союза - только потому, что политработникам не густо дают, сами
знаете. А то был бы! Армия представляла. В боевой обстановке всегда в
частях, на самых опасных участках. Факты говорят за него.
Сказал все это, считая, что Львову, который ценит личную храбрость и не
терпит трусов, будет трудно возразить. Но Львов возразил:
- Бывает и так, товарищ Захаров, что, казалось бы, все факты за
человека, а должности он все же не соответствует. И те же самые факты
будут иметь другую цену, если переместить его на другую должность. Вот и
подумайте: может, правильней переместить Черненко на должность замполита
корпуса? Будет и поближе к передовой и подальше от той сферы деятельности,
с которой в полном объеме не справляется. А на его место другого выдвинем.
Или мы вам дадим, или у вас поищем - найдем.
Насчет "дадим" - это так, слова. А насчет "у вас поищем - найдем" -
было понятно и где поищем, и кого найдем. Поищем и найдем Бастрюкова.
Конечно, если Черненко переместить на замполита корпуса, он от этого не
заплачет. И хорошо воевать будет и в душе ничего не затаит. Но вот
Бастрюкова взамен него на политотдел - на это рука не подымается!
"Чего-чего, а этого не будет! - решил Захаров. - Костьми лягу, а не
дам! Ишь ты, успел, наскрипел!" - вспомнил он ровный, скрипучий голос
Бастрюкова и сказал вслух:
- Товарищ генерал-лейтенант, заместителей командиров корпусов у нас
два, и оба на своем месте. И начальник политотдела армии, как я считаю, на
своем месте. Перемещать не вижу оснований.
Говоря это, хорошо понимал, что обостряет отношения, понимал, что, если
бы Львов мог сейчас сместить начальника политотдела армии, не спрашивая
твоего мнения, если бы у Черненко были не просто недостатки, а какой-то
такой факт обнаружился, после которого можно - раз! - и за жабры, тогда и
разговор был бы другой. Но пока этого нет! Если бы ты был согласен, можно
и сместить. А раз ты, член Военного совета армии, не только не согласен,
а, наоборот, возражаешь, наверху могут не понять и не поддержать Львова. А
должность у Львова не прежняя, не та, что когда-то была, и он вынужден с
этим считаться!
"А хотя кто его знает, может, и напролом пойдет!" - подумал Захаров,
глядя в глаза Львову, по-прежнему смотревшему поверх его глаз, в лоб.
- Хорошо, пока отложим, - сказал Львов ровным голосом, таким, словно не
придавал всему этому разговору особого значения. - Хотя думаю, что вы
потом раскаетесь.
И, повысив голос, снова через дверь крикнул:
- Шлеев!
В дверях появился полковник.
- Как чай?
- Готов. - Шлеев, не закрывая двери, снова исчез.
Было слышно, как в той комнате наливают чай, и Захаров ждал, что сейчас
с этим чаем войдет ординарец, но вошел опять-таки Шлеев, неся на блюдечках
два стакана.
Вошел, поставил на стол и вышел, закрыв за собой дверь.
"Лицо-то у него отечное, - наверное, такой рыхлый оттого, что сердце
больное. А спать не дают!" - с внезапным сочувствием подумал о нем
Захаров.
- Пейте, - Львов взял с блюдца ложечку, стал размешивать в стакане
сахар.
И Захаров так и не понял, почему надо было второй раз кричать "Шлеев!"
после того, как уже было сказано, чтоб принесли чай.
Может быть, тут заведен такой порядок, чтоб без вызова никому не
появляться, даже с чаем?
Шел уже третий час ночи.
"Раз пьем чай, значит, еще что-то услышим", - подумал Захаров.
Львов хотя и мелкими глотками, но очень быстро выпил свой чай, вынул из
кармана бриджей белый носовой платок, так тщательно вытер им губы, как
будто не чай пил, а ел кашу, и сказал в упор, без предисловий:
- Ваша армия почти месяц без командарма. Я сегодня звонил в Москву и
справлялся. Не берут на себя дать точный ответ, через сколько дней он
прибудет обратно к месту службы. Зависит от медицинских показаний. Это
создает нетерпимое положение. Начальник штаба армии в период предстоящей
операции, не имея достаточного командного опыта, на должность командарма
выдвинут быть не может. События надвигаются, а командарм неизвестно когда
вернется. Но если и успеет вернуться, - все так же жестко продолжал Львов,
- здоровье его еще до войны подорвано, и в начале войны перенес тяжелое
ранение, а теперь, после аварии, имел сотрясение мозга... Если и будет
возвращен в строй врачами, еще вопрос, сможет ли такой болезненный человек
командовать армией в полную силу. Возникает вопрос: не лучше ли
использовать его на другой работе?
Сказав все это, Львов замолчал. Так, словно сам уже все решил и
спрашивать не у кого и не о чем.
Однако после паузы все же спросил:
- Согласны с этим?
- Не согласен, товарищ генерал-лейтенант, - не потратив ни секунды на
размышления, отрубил Захаров.
- Почему не согласны и с чем именно? - быстро спросил Львов.
- Не согласен, что болезненный, - сказал Захаров и, посмотрев на
Львова, подумал: при всем выпавшем на долю Серпилина, он, к счастью,
оставался еще таким крепким мужиком, что, понадобись, сгреб бы такого, как
ты, в охапку. И ты пикнуть бы не успел!
Но своей шальной мысли, разумеется, вслух не высказал, а добавил, что
неоднократно сам был свидетелем, как молодые высовывали языки от
усталости, а командарм продолжал работать, как машина, и ничего ему не
делалось.
- Теперь врачи, очевидно, другого мнения, чем вы, - сухо сказал Львов,
- раз до сих пор не могут сообщить, когда вернут его в строй. А тем
временем положение в армии создается все более нетерпимое.
- Не знаю, почему вы пришли к такому выводу, товарищ генерал-лейтенант.
Как член Военного совета армии, докладываю вам, что генерал Бойко с
исполнением обязанностей командарма за этот период справлялся нормально. А
что касается меня, то хотя имел упущения, но что в армии создалось
нетерпимое положение, не слышал до сих пор ни от вас, ни от кого другого.
- Не "создалось", а "создается", - сказал Львов. - И речь не о ваших
упущениях; они есть, и их надо исправить. Но не переводите разговор на
себя. Речь идет о затянувшемся отсутствии командарма. Это сейчас главное.
- Этот вопрос не мне решать, товарищ генерал-лейтенант. Но мнение свое,
если потребуется, везде, где потребуется, изложу, - сказал Захаров, давая
понять, что права свои помнит и, будучи не согласен со Львовым, все, что
сможет сделать поперек, сделает. Другой вопрос, чем кончится, но сделать -
сделает.
Сказал твердо, но с тревогой подумал при этом, что уж больно уверенно
держится Львов. Характер характером, но кроме характера для такой
уверенности должны быть еще и основания! Может, уже говорил с командующим
фронтом и склонил его? Только что от него вернулся...
А с другой стороны, почему все-таки вышел с этим вопросом на меня?
Значит, все же нуждается в моем содействии? Чтобы камень с горы покатить,
иногда лишь толчка не хватает. Толкнешь... и пошел!
Он покосился на лежавший перед Львовым блокнот и увидел, что там уже
была проставлена синим карандашом цифра "2" и за ней скобка и слово
"командующий" - без фамилии, с вопросительным знаком.
Львов потянулся рукой к стоявшему на краю стола телефону так, словно
хотел позвонить кому-то, кто сразу все решит и сделает дальнейший разговор
бессмысленным. Но не дотянулся, передумал и, взяв стакан, допил глоток
остывшего чая.
"Сейчас отпустит, - подумал Захаров. - О чем еще говорить?"
Но Львов не отпустил его.
- Как член Военного совета армии, изложите мне свое собственное мнение
о командующем, - сказал Львов спокойно, нажав, однако, голосом на слово
"собственное" так, словно заранее не обещал принимать его во внимание.
Захаров начал с того, что Серпилин командовал в их армии дивизией, а
потом стал начальником штаба. Не забыл упомянуть, что выдви
...Поділитися у соцмережах
