Жанр: Электронное издание
Kyusak02
... всей роте, но и во всем
батальоне.
"Новый год принес нам удачу", - подумала Джэн.
Все у них складывалось великолепно. Как только она узнала о том, что в
Спрингвейле есть для нее место и что вдобавок она поедет туда не одна, а с
Бартом, чувство безнадежности, тяжким камнем лежавшее у нее на душе еще с той
поры, когда она приняла снотворное, рассеялось.
И в это утро при расставании она снова сказала сестре Даггин:
- Не беспокойтесь обо мне, сестра, больше я такой глупости не сделаю. Я знаю,
что должна поправиться.
Да, она должна поправиться. Счастье улыбнулось ей. Все говорило об этом.
Это доброе предзнаменование - то, что она едет в Спрингвейл. Линда выздоровела в
Спрингвейле. И то, что Чилла изыскал такой дешевый и удобный способ доставить ее
на вокзал, - тоже хорошее предзнаменование.
Барт протянул к ней руки.
- Поехали, миссис Темплтон.
- Но я могу дойти. Я всю неделю тренировалась.
- Нет, нет! Всю силу, что есть в этих ножках, ты продемонстрируешь в
Спрингвейле. Тебе придется войти туда самой, так сказал доктор, а до этого
времени не трать ни капли энергии, она тебе там понадобится.
Джэн обхватила его за шею руками, и он поднял ее.
- О, да ты целую тонну весишь!
Она спрятала лицо у него на груди.
- Даже две!
Душу им обожгло воспоминание о той ночи в лачуге, когда он вот так же внес ее на
руках с веранды.
"Я и не представлял себе, что она так исхудала", - подумал Барт, когда они
уселись на широком переднем сиденье военного фургона.
А у Джэн, когда она сидела здесь между двумя мужчинами, на короткий миг
появилась иллюзия освобождения. Но с приездом на Центральный вокзал эта иллюзия
сразу же рассеялась. Барт на руках вынес ее из машины на платформу. Она спрятала
лицо у него на плече и вся съежилась от стыда. Ей казалось, что все
оборачиваются и смотрят на нее. Она умоляла его спустить ее на землю. Он нехотя
согласился, и последние несколько метров до вагона, специально предназначенного
для больных, направляющихся в Спрингвейл, она прошла сама.
В вагоне она с облегчением опустилась на сиденье, и колени у нее дрожали после
этого короткого пути. Двое мужчин, уже сидевшие в вагоне, понимающе улыбнулись
ей. Барт пошел за ней следом, но проводник остановил его, заявив:
- Вам здесь нельзя ехать, для этого нужен специальный билет.
- Здесь моя жена, и я тоже здесь поеду. И плевать мне на билет, - отрезал Барт.
- Ну и ну! - Проводник изумленно покачал головой. - Да меня туда и за тысячу
фунтов не затащишь.
Барт закрыл дверь и с отвращением осмотрел купе. Купе было старое, запущенное, в
спертом воздухе носился запах дезинфекции.
- Правда, замечательно, что мы едем в такой чудесный день, - весело произнесла
Джэн, хоть на душе у нее было далеко не весело. - У меня такое чувство, будто мы
едем отдыхать.
"Если я сумею мириться со всем этим и не жаловаться, - подумала она, - то скорее
пойду на поправку".
Поезд тащился по тесным, перенаселенным пригородам Сиднея, но Джэн волновал даже
этот пробегающий мимо пейзаж. А вскоре перед ней развернулась плоская равнина,
потрескавшаяся под знойными лучами летнего солнца. По-летнему бледное небо на
горизонте подпирала желтовато-коричневая кромка холмов, зелень была запыленная и
поникшая; но Джэн все казалось прекрасным. Она судорожно сжимала кулаки, глядя
по сторонам. Безграничный простор неба, дуновение ветра на ее щеках, солнечные
блики на сверкающих железных крышах домов, ясная прозрачность дня - все казалось
ей хорошим предзнаменованием.
И она рисовала себе самые радужные картины будущего. Выздоровела же Линда,
почему бы и ей не выздороветь?
Наконец они вышли на платформу и около получаса прождали у станции, пока придет
машина, чтобы отвезти их в санаторий. Они укрылись от солнца в тени джакаранды,
и цикады мерно жужжали над ними в ее ветвях.
Джэн смотрела, как пятнистая тень листвы медленно двигалась по земле. "Если она
дойдет до моей ноги раньше, чем появится машина, я поправлюсь скоро", - загадала
она. Тень упала на кончик ее туфли раньше, чем крытый брезентом санаторский
грузовик вкатил на станционный двор.
Она крепилась всю дорогу, без жалоб перенося тряску на неровном шоссе.
"Если нам встретится четное число машин, то я поправлюсь до рождества", -
загадала она про себя, глядя на пыльную ленту дороги, пролегавшей среди
выжженных солнцем лугов. Им встретились четыре машины. Сердце ее ликовало. Все
предзнаменования были добрыми. Она улыбнулась Барту. Он обнял ее за плечи, и
даже вид запущенных, грязных зданий Спрингвейла, открывшийся им в низине среди
холмов, не смог отравить радости этих сладких минут.
Часть четвертая
Глава 39
Они смотрели на скопище полуразрушенных зданий, которые и назывались
Спрингвейлом. Еще на заре колонизации и потом вплоть до первой мировой войны
здесь размещалось скотоводческое хозяйство, потом военные власти заняли его под
казармы; когда же война закончилась, здесь был размещен туберкулезный санаторий
- "на время", как было сказано вначале, но это "время" тянулось уже тридцать
лет. В старом каменном доме, отведенном прежде под жилье, теперь разместился
административный корпус, а в облупившихся, крытых железом лачугах ютились
больные.
Вдыхая чистый воздух, Джэн чувствовала, как легкие ее очищаются от скопившейся в
них за эти месяцы городской грязи. Если б только она могла лежать на свежем
воздухе, она бы скорее поправилась.
Джэн смотрела вдаль на округлую чашу низких холмов, в которых глубокие красные
овраги, разъеденные дождями и ветрами, зияли, словно открытые раны, и
чувствовала, как душа ее растворяется в этих просторах.
Она так долго была заперта в четырех тесных стенах, что теперь каждая былинка,
все растения казались ей красивыми: и запущенный садик, и просторы выжженных
солнцем лугов вдали, и запыленная листва камфорных лавров, и поникшие перцовые
деревья.
Джэн с ликующей улыбкой взглянула на Барта и пошла вслед за неряшливой старухой,
которая повела их в палату. Барт обнял Джэн за талию, и ей показалось, что часть
его силы передалась ее нывшим от боли ногам. Но даже при его поддержке
расстояние до палаты показалось ей бесконечным. Маленькая, словно карлик,
старушка, шлепавшая впереди в тапках со стоптанными задниками, указала им
грязным пальцем в сторону дальней лачуги у конца дороги и что-то прошамкала,
подбадривая Джэн.
Спускаясь по пыльной дорожке, Джэн сжимала губы. Она устала от путешествия, от
непривычного напряжения, но все это было частью того испытания, которое ей нужно
выдержать, чтобы поправиться. Если она вынесет без жалоб и это непереносимое
напряжение, она обязательно поправится.
У двустворчатой двери палаты № 3 они остановились. Сестра, сидевшая за столом у
входа в палату, улыбнулась им.
- Ах, так это вы, миссис Темплтон! Заходите, заходите! Я сестра Конрик. Сейчас
мы вас устроим.
Джэн медленно прошла вслед за ней по длинному проходу между двумя рядами коек.
Щеки ее пылали. Она чувствовала, что взгляды больных прикованы к ней, что все
они оценивающе разглядывают ее. Ноги у нее подгибались, словно шланг от
пылесоса, и она нетвердо ставила их, выворачивая носками наружу; ей казалось,
что колени у нее могут в любую минуту подогнуться, и, когда ей приходилось
отрывать ступни от пола, они казались ей невероятно тяжелыми.
Ей казалось, что вся палата видит, как плохо она ходит. Но она шла, и это было
сейчас очень важно.
"Надо войти туда, даже если вы свалитесь после этого", - сказал доктор, и она
продолжала идти, хотя ей казалось, что не будет конца этому длинному натертому
проходу между койками, тянувшемуся, наверно, на целые мили.
Сестра остановилась.
- Немного устали, правда?
Сильная рука обхватила ее вокруг талии.
- Пойдем, малышка, осталось всего с полмили.
Джэн доковыляла таким образом до кровати в дальнем углу палаты.
- Ну вот здесь. Теперь садись и отдохни немножко, а потом сможешь лечь.
Это была крупная женщина, сильная и ловкая, с мускулистыми руками и приятным
скуластым лицом. Джэн благодарно опустилась на стул. Она дрожала, руки и ноги у
нее будто налились свинцом.
- Сейчас все будет в порядке, - проговорила она, с трудом переводя дух, - я
просто...
- Знаю, - сестра потрепала ее по плечу. - А вот ваша соседка - миссис Лэмберт.
Миссис Лэмберт подняла на них синие, будто нарисованные на фарфоре глаза, нервно
улыбнулась и снова отвела взгляд, пробормотав:
- Рада познакомиться.
Сестра окинула взглядом палату и крикнула:
- Девочки! Это миссис Темплтон, я хочу, чтоб вы за ней присматривали, пока она
не освоится. Может, чашечку чая кто-нибудь приготовит?
Женщина, лежавшая напротив Джэн, кивнула.
- Будьте так добры, милочка, приготовьте для нашей новенькой.
Женщина снова хмуро кивнула. Ее дряблые щеки свисали над ярко-красной пижамной
курткой, седые пряди спадали ей на лицо. Над ее постелью висела большая табличка
с надписью "Молчание".
- Ну, а теперь, если ноги у вас отошли немного, давайте захватим вашу ночную
рубашку, халат и отправимся в ванную. Вы и полотенце тоже с собой захватили?
Умница! Переоденетесь и - в постельку, а тем временем миссис Майерс приготовит
вам чашечку чаю. Она у нас по этой части лучший специалист во всей палате.
При этих словах тусклые карие глаза миссис Майерс просияли. Она с собачьей
преданностью взглянула вслед сестре и стала натягивать халат.
Возвращаясь из ванной в палату, Джэн испытала то же чувство, что и вначале,
когда она шла между рядами коек, - такое чувство, будто она голая. Никто не
смотрел на нее открыто, но она знала, что все они следят за ней из-под
полуопущенных ресниц, как бы мысленно оценивая ее. Когда ты вот так прикован к
постели, появление новичка в палате настоящее событие, нарушающее монотонное
однообразие жизни.
Джэн юркнула в постель и со вздохом облегчения натянула на себя простыню, будто
отгораживаясь от других.
Миссис Лэмберт снова улыбнулась ей своей нервной улыбкой и вернулась к чтению. С
чашкой дымящегося чая к ней медленно подошла миссис Майерс. Чашка была
толстостенная, а на блюдечке лежало два печенья.
- Большое вам спасибо! Вы так добры ко мне! - проговорила Джэн.
Что-то сверкнуло в темных глазах миссис Майерс, и опущенные уголки ее рта
дрогнули. Она ничего не ответила Джэн. Повернувшись, она тяжело заковыляла к
своей постели, легла и стала пить чай, шумно втягивая в себя горячую влагу и
причмокивая.
Джэн тоже пила маленькими глоточками обжигающий нёбо чай и грызла печенье,
внимательно разглядывая противоположную стену. В просветах между койками на
противоположной стене были окна, но они были так высоко, что в них ничего нельзя
было разглядеть: видна была лишь узкая полоска неба между оконной рамой и
покатой крышей веранды, примыкавшей к бараку снаружи. Но и эта полоска
доставляла Джэн радость, она говорила о том, что тесные стены, в которые
заключила ее болезнь, наконец, раздвинулись, и если это была еще и тюрьма, то,
во всяком случае, тюрьма более просторная.
Подошел вечер, и горизонтальный луч солнца, проникнув через окно позади ее
койки, упал на противоположную стену. Она радостно смотрела на золотистый
зайчик, в котором плясала пятнистая тень ветки. Она уже забыла, как дрожат ветки
на ветру, как дрожат и плещутся маленькие островки света - само солнце в
миниатюре, солнце, которого ей отсюда не было видно.
Барт пришел после ужина, и на лице у него была его прежняя улыбка: тревоги и
волнения, угнетавшие его по возвращении домой там, в городской квартире, здесь
больше не тяготили его. Он рассказал, что уже беседовал с секретарем и
договорился начать работу со следующего понедельника и что сегодня вечером он
отправляется на поезде обратно в Сидней и будет жить у Чиллы до воскресенья.
- У тебя не будет времени навестить Дорин до возвращения?
- Найду время. Она ведь будет рада узнать, как у тебя дела. Что привезти из
города?
- Только себя самого.
Барт сжал ее руку, и на сердце у него стало легко от того, что к ним вернулась
надежда и что снова установились их прежние отношения.
Зазвонил колокольчик: час приема посетителей кончился.
- Ну, мне надо идти! Два дня пройдут, и я снова буду здесь. Тогда мы сможем
видеться ежедневно. Тебе еще опротиветь успеют мои посещения.
- Ну этого-то я не боюсь!
- Надеюсь, тебе здесь будет неплохо.
- Я знаю, что так и будет. И я здесь обязательно поправлюсь.
- Вот теперь я узнаю свою жену.
Он склонился к ней, и поцелуй скрепил их возрождающуюся надежду.
Дневная сестра укладывала больных спать, бодро напутствуя каждого на прощание:
"Приятного сна!"
"Приятного сна!" Эти слова казались насмешкой Джэн, лежавшей без сна в полутьме
палаты, где единственная тусклая лампочка мерцала над дальней койкой у входа. В
палате, где днем казалось так тихо, теперь, как под гулкими сводами погреба,
разносились кашель и хриплое дыхание больных. Джэн отвернулась к стене, чтобы не
видеть света, но она не могла отгородиться от тяжелого дыхания миссис Майерс, то
и дело ерзавшей на подложенных под спину подушках, от беспрестанного кашля,
доносившегося из дальнего конца палаты.
Джэн слушала, как позвякивают стаканы и больные наливают себе воду, как
беспокойно мечутся люди, которые так долго пробыли в постели, что ночь стала для
них лишь томительным продолжением дня.
С дальней койки у входа, освещенной тусклой лампочкой, доносились тихие
монотонные стоны, прерываемые лишь ужасными приступами кашля. Джэн видела, как
там, словно хватаясь за воздух, поднимается женская рука, когда больной не
хватает воздуха. Джэн слышала, как булькает у нее в горле во время приступов
кашля, который, кажется, никогда уже не прекратится и который вдруг
прекращается, когда больше нет воздуха в легких. Потом снова раздаются тихие
стоны, и больная мечется, беспрестанно поворачивая голову из стороны в сторону.
- Почему к ней никто не подойдет? - прошептала Джэн, вдруг охрипнув от страха.
Миссис Лэмберт глубоко вздохнула.
- Во всем здании только одна ночная няня и один санитар, а нас двести пятьдесят
человек и за всеми надо присмотреть. Так что, как видите...
- Но все-таки кто-нибудь должен к ней подойти! Она, видно, в ужасном состоянии.
Джэн услышала, как всхлипнула миссис Лэмберт.
- В ужасном. Говорят, она сегодня ночью умрет.
Джэн в ужасе попыталась сесть на койке.
- Сегодня!
Ей никогда не приходилось видеть умирающих. Даже когда умерла та девушка в
крайней комнате в Пайн Ридже, она не сразу узнала об этом.
Но здесь - в тусклом желтоватом свете лампочки, освещавшей обтянутое кожей худое
лицо и вздрагивающее в конвульсиях тело задыхавшейся женщины, - здесь перед Джэн
предстала сама смерть.
Она прислушивалась к беспрестанным приступам удушья, к бульканью в горле, к
раздирающему грудную клетку кашлю, после которого больная лежала без движения,
обессиленная. И не выдержав всего этого, Джэн почти крикнула миссис Лэмберт:
- Но ведь они заберут ее, правда же, они не заставят нас лежать вот так и
слушать это, правда ведь?
- Не нужно нервничать, - донесся до нее торопливый шепот миссис Лэмберт. - В
первую неделю, что я здесь провела, умерло трое. Я тогда думала, с ума сойду. Я
никогда не видела раньше, как умирают, и теперь никогда не забуду этого. Вот
почему я с вами сегодня разговаривать не могла. От страха. Тут такое поверье,
что больные всегда по трое умирают. А последняя так тихо умерла, никто и не знал
об этом. Вот почему для вас место освободилось.
- Здесь? Здесь, на этой койке? - прошептала Джэн с ужасом.
- Да нет! Когда хуже становится, то вас в тот конец палаты переводят - ближе к
двери, чтобы сестре не так далеко было до вас добираться.
- Но теперь-то уж, конечно, сестра...
- А что еще сестра может поделать? Она ей укол сделала прежде, чем сдать смену,
а ночная сестра придет к полуночи и сделает ей снова укол. Говорят, что больше
ничего и нельзя поделать.
- К полуночи!
А сейчас только девять. Джэн сжала руки. Агония умирающей привела в нервное
возбуждение всю палату. Стены гулким эхом отзывались на ее всхлипывающее
дыхание, прерывистые стоны и ужасный, нескончаемый, мучительный кашель. Больные
беспокойно ерзали на койках.
К двенадцати часам пришла ночная сестра и сделала умирающей укол. Несколько
минут она постояла у ее постели. Потом снова ушла.
- Но ведь могла бы она побыть здесь хоть еще немного!
- У нее слишком много дел. - Миссис Лэмберт села, откинув простыню. - На той
половине умирает мужчина, и она небось мечется между ними двумя.
Джэн видела, как застыло на постели в неловкой позе худенькое тело соседки, как
судорожно сжимаются и разжимаются ее руки.
- Я этого не вынесу, - шептала она, - я этого не вынесу. Мне так страшно!
Джэн почувствовала, что на нее тоже, как морские волны, накатывают приступы
страха. Обе они сидели, не двигаясь, на постели, пока не забрезжил первый серый
рассветный луч и на том конце палаты не затихло в неподвижности тело.
Первый день работы у Барта прошел, как в тумане. Он ничего подобного не
испытывал за всю свою жизнь, да и представить себе не мог. За всю жизнь он лишь
несколько недель провел в госпитале после кампании в Кокоде - у него тогда было
несерьезное, но болезненное ранение. Правда, были еще Пайн Ридж и Локлин, куда
он приходил как посетитель, но к тому времени, как он приходил, самая неприятная
часть больничных процедур бывала закончена, и он видел больных уже
подготовленными к приходу посетителей. Даже недели, проведенные вдвоем с Джэн в
городской квартирке, как оказалось, слабо подготовили его к работе в
Спрингвейле. Самую неприятную работу там выполняла сестра Даггин, и большую
часть дня его не бывало дома.
К тому же в Сиднее его поддерживало еще какое-то состояние искусственного
возбуждения. Он не мог не знать, что все считают его в некотором роде героем.
Может, он сам не стал бы так заноситься, но он все время чувствовал, как
согревают и подбадривают его и уважение Дорин, и высказывания доктора, и похвалы
сестры Даггин, и изумленное восхищение Чиллы. И прежде всего Джэн. Все, что он
делал, он делал для Джэн. С ним были ее любовь и ее благодарность. Здесь же была
только работа - работа, не скрашенная присутствием Джэн.
Обстановка больницы и ее атмосфера угнетали его - неопрятные, обшарпанные
строения, переполненные палаты, измученный работой персонал.
Палата № 21, в которую он был назначен, была по виду такая же, как и все другие
палаты, - длинный узкий барак с широкой верандой, крытый железом и обшитый
досками. Когда-то здесь были военные казармы; приспосабливая их под больничные
корпуса, к ним пристроили веранды и в каждом корпусе отгородили конец палаты:
туда клали тяжелобольного, когда становилось ясно, что он уже умирает.
Барт был отдан на попечение Уэстону, одному из санитаров. Это был невысокий
серьезный человечек, энтузиаст своего дела, проработавший санитаром уже семь
лет. В отличие от остальных санитаров, которые согласились на эту работу
временно, только потому, что ничего другого не подвернулось, он специально
готовился к экзаменам на эту должность.
Как долго Барт собирается здесь пробыть?
Барт ответил, что он будет здесь столько, сколько здесь будет Джэн. Врачи
говорят, что это "примерно на год". Он проторчит здесь год, а когда Джэн
поправится, они оба уедут куда-нибудь подальше, чтобы никогда больше не слышать
этого слова - "туберкулез" и не видеть его жертв.
Уэстон, знакомивший в это время Барта с его обязанностями, ничего не ответил на
его горячую тираду. Он только пожал плечами и тут же выбежал из комнаты, услышав
звонок, вызывавший его в палату.
Барт просматривал список своих обязанностей, и при этом его на мгновение
охватило непреодолимое желание бежать прочь отсюда. "Не по мне все это дело -
все эти утки, писсуары. Не могу я этим заниматься. С самого начала было
сумасшествием согласиться на это. Нет, лучше удрать, пока не поздно, и подыскать
работу где-нибудь поблизости. Джэн поймет меня. Джэн поймет, что я должен
сохранить все силы для нее, чтобы приходить и сидеть у ее постели после работы".
Ну что же, скажите на милость, они оба выиграют, если он останется здесь и будет
с утра до вечера выполнять отвратительную черную работу, ухаживая за людьми,
которые ничего для него не значат? Он подошел к двери и вдохнул сухой прозрачный
воздух долины. Он взглянул на потрескавшуюся асфальтовую дорожку, убегавшую за
соседние бараки. Вон они стоят здесь, приземистые и неприглядные, и каждый,
повернувшись фасадом к дороге, обнажает свою убогую непривлекательность. Многие
палаты вообще стоят закрытыми из-за нехватки персонала. Это зрелище его
отрезвило. В Пайн Ридже по крайней мере можно было забыть, что там царит болезнь
и даже смерть, потому что взгляд там невольно обращался к прекрасному ландшафту
долины и неба. Но для того, чтоб лечиться в Пайн Ридже, нужны деньги, а когда
денег больше нет, вас выбрасывают на улицу. Сюда же невозможно попасть, потому
что многие палаты закрыты из-за недостатка средств. В каждой из пяти лачуг,
которые еще работают, размещены по тридцать человек, и вот они лежат здесь
месяцами и, может, годами, как лежит сейчас Джэн, лежат, глядя друг на друга
через узкий проход в палате. Они не видят даже выжженных рыжих лугов, уходящих к
острым зазубринам холмов на горизонте. Они видят только друг друга да еще низкие
покатые крыши веранд, примыкающих к домам снаружи.
"Если я уеду, - сказал он себе, - Джэн поймет, что я не смог вынести этого. А
если я не могу вынести этого, то почему же должна она?"
Он повернулся и снова вошел в комнату. Вбежал Уэстон.
- Мориарти с восемнадцатой койки нужна утка. Возьми ее в стерилизаторе и пойдем
со мной - я покажу тебе, как это делается. Он очень слаб. Его нужно поднимать
очень осторожно, а то у него кожа на спине полопается и тогда уж не заживет.
Барт вытянул утку из стерилизатора и отправился вслед за Уэстоном выполнять свое
первое задание.
Уже к середине первого дня работы Барт едва волочил ноги от усталости.
В палате было тридцать больных: двадцать внутри и десять снаружи - на веранде.
Вначале он видел одни только лица: лица болезненно желтые, лица грубые, лица
сияющие, розовые, молодые и старые - самые разные лица, и люди здесь тоже были
самые разные, начиная с семидесятидевятилетнего дедушки до двенадцатилетнего
горбатого мальчугана - правда, двенадцатилетний Билли Мейн уже так давно лежал в
санатории что тоже скорее напоминал сморщенного старичка, чем ребенка. Сейчас он
сидел на постели, уставившись на Барта, пижама его была расстегнута, и голова
под тяжестью горба склонялась на худую костлявую грудь. Билли провел восемь лет
в мужской палате в Спрингвейле, и мир обыкновенного детства, наверно, показался
бы ему совершенно чуждым и непонятным. Сейчас он махал тоненькой, как прутик,
ручкой и, подражая взрослым больным, матерился, требуя у Барта утку.
Потом Барта вызвали раздавать ужин под придирчивым надзором сестры Суэйн. Была
только половина третьего, но в санатории приходилось начинать ужин очень рано,
иначе из-за недостатка обслуживающего персонала они бы не управились с ужином до
ночи. Барт удивлялся, что больные вообще хоть что-то едят в эту послеполуденную
январскую жару. Барт подал старику, известному здесь под именем Папаши, тарелку,
на которой для быстроты были положены вместе и салат, и мясо, и хлеб, и масло.
Папаша пытался усесться прямо, пока Барт подкладывал ему под спину подушки, и
при этом стонал.
- Чертов ревматизм просто покою мне не дает, - пожаловался он и взял тарелку
скрюченной, узловатой рукой.
- Фу! - Он ткнул в холодный кусок сосиски искривленным, распухшим в суставах
пальцем, - такие грузчику жрать впору. - И он пристально посмотрел на Барта. - Я
слышал, у тебя хозяюшка в третьей палате.
- Верно. - Барт только подивился, как быстро распространяются здесь слухи.
- Ну, так вот, если хочешь, чтоб она поправилась, то ты ей лучше пожевать чтонибудь
купи, когда пойдешь в город, потому что после вот этого она до самого
завтрака ничего больше не получит, кроме стакана молока, это уж точно.
- Хорошо, Папаша, так и сделаю.
Старик пожевал кусок хлеба беззубыми деснами.
- И ты не беспокойся. Тридцать лет назад доктора говорили, что мне жить остается
шесть месяцев, а я уж трех докторов пережил.
И он беззвучно засмеялся, не скрывая, что гордится этой своей живучестью.
- Я и еще двух схороню, будь уверен, - добавил он, когда Барт принес чай его
соседу.
До сих пор болезнь существовала для Барта лишь как мир женщины, с ее вечными
заботами о своей внешности, с ее стремлением сохранить привлекательность в любых
условиях. Здесь же все было по-другому. Здесь тоже был мир, где царила болезнь,
но все же это был мужской мир - более жестокий, резкий и грубый. Мужчины,
лежавшие здесь, тоже были больными, но все же это были мужчины. И они сохраняли
свой соленый хлесткий юмор.
Палата № 21 была палата нелегкая. У нескольких больных туберкулезный процесс
зашел уже далеко, и за ними требовался особый уход, а сестра, дежурившая здесь,
старалась почти всю работу переложить на санитаров. Она была низенькая, пухлая,
лицо у нее все время было какое-то обеспокоенное, а характер несдержанный.
- У нее язык, ну, просто крапива, - пооткровенничал с Бартом Гарри Пэкстон, один
из больных, лежавших на веранде.
- Только что вот язык, а так сестра она совсем паршивая, - добавил его сосед. -
Поговаривают, она раньше за слонами ухаживала в зоопарке.
Пэкстон сочувственно подмигнул Барту.
- Да, друг, ты у нее попрыгаешь.
- Ух! Она такая тварь ленивая! Никогда лишний раз задницу не поднимет. Помирать
будешь, а она только завопит, чтоб санитар пришел. Да вот, слышишь!
В окно донесся голос сестры Суэйн:
- Куда он запропастился, этот новый санитар, что у него, ноги отнялись, что ли?
Барт вышел из палаты.
В тот вечер Барт чувствовал себя таким усталым, что не мог ни переодеться, ни
навестить Джэн. Он с изумлением смотрел на Уэстона, который, казалось, нисколько
не устал и еще уселся за стол заниматься - так
...Закладка в соц.сетях
