Жанр: Электронное издание
Kyusak02
...- гласила табличка над его кроватью. От него остались
только кости, туго натянутая желтая кожа, блестящие глаза да еще хлесткая речь,
в которой иногда вдруг сверкали блестки былого юмора, который, очевидно, был его
неотъемлемой чертой до того, как туберкулез разъел его легкие.
- Ничего не выходит, Барт! - Голова его опустилась еще ниже. - Я только зря
время у тебя отнимаю. Наверно, просто немножко внимания захотелось после одной
из атомных атак сестрицы Суэйн. Да нет, только толку уже не будет. Забери-ка ты
эту штуку! Тебе бы пожарный шланг сюда приволочь вместо нее.
Барт одной рукой обхватил Дэнни за спину, другую продел ему под колени.
- Боюсь, тут придется лебедку завести, чтобы меня поднимать.
Барт окликнул ходячего больного.
- А ну-ка, Олфи, помоги.
Олфи ловко выхватил судно, а Барт приподнял и бережно опустил на резиновый
матрас огромное тело. Мгновение Дэнни оставался недвижимым, ловя воздух и дыша
так коротко и часто, что воздух едва попадал ему в легкие.
- Ну, ну, успокойся. А ну-ка, глотни кислородика.
Барт приложил Дэнни маску к лицу и держал ее, пока дыхание у него не стало
свободнее.
У Барта сдавило в горле при виде этого мужества и этой беспомощности - костлявой
руки Дэнни, хватающей воздух, его темных волос и пожелтевшей кожи.
- Да, уж хлопот со мною до черта! Ведь стреляют же лошадей, так почему ж такую
тушу, как я, жить оставляют? Чтоб вам тут всем хлопот добавить, что ли?
Его ясные глаза смотрели на Барта с болью и усмешкой.
- Ну, ну, давай! - Барт стал поправлять ему подушки. - Болтаешь только, все
хочешь меня, беднягу, разжалобить, а сам-то знаешь, что тебя уж скоро отсюда
выпишут.
Дэнни перевел дух, и его потрескавшиеся губы скривились в улыбке.
- Черта с два, Барт, боюсь, я здесь долгонько проваляюсь и вам всем еще от меня
достанется. Мы, Мориарти, народ живучий, нас не скоро уходишь!
Дыхание его стало спокойнее, и он указал Барту на газету, лежавшую нераскрытой
на тумбочке.
- Будь другом, отдай это Джимми Чэмберсу по дороге, ладно?
Джим Чэмберс был в палате единственным больным, возле койки которого не стояли
бутылочки и баночки с разными фруктовыми пюре, вареньем и прочими яствами. Он
никогда не покупал газету, не курил; как скряга, берег он каждый пенни и думал
только о том, чтобы поскорей выписаться и вернуться на работу. Однажды он уже
выписался из Спрингвейла, но снова был спешно водворен сюда с туберкулезным
менингитом, от которого его лечили уколами.
Джим с благодарностью принял газету и отложил блокнот, в котором он делал какието
вычисления.
- Вот подсчитывал, сколько там жена моя получает, - объяснил он. - Нет, Барт, не
может она прожить на это да еще троих ребятишек прокормить. Нужно мне
возвращаться на работу.
- Ты сперва сам поправься, Джимми, а потом уж о работе думать начнешь!
Глаза Чэмберса лихорадочно заблестели, когда он напал на страницу с объявлениями
о найме на работу.
- Нет, ей там одной не управиться, - бормотал он вслед Барту.
У выхода на веранду Барт столкнулся с доморощенным букмекером палаты, собиравшим
ставки и заключавшим пари к предстоящим скачкам. Официально игра здесь была
запрещена, но на деле к ней относились весьма снисходительно. И все же Олфи
предпочитал действовать, когда сестры Суйэн не было поблизости. Олфи знал здесь
все ходы-выходы. Он попал в Спрингвейл девяти лет, и единственное, чему он здесь
научился, так это любительскому букмекерству. Жизнь в раю представлялась Олфи в
виде нескончаемой вереницы субботних вечеров, когда радио, включенное в каждой
палате, трубит о результатах скачек и все головы склоняются над программой
скачек и составленным по форме перечнем ставок.
- Ну что, Барт, ставишь? - спросил Олфи.
- А как же!
- На собак или на лошадей?
- Две ставки по пять шиллингов на Огнедышащего.
Олфи даже застонал и сделал пометку в своей видавшей виды тетрадке.
- Елки, если он первым придет, вот я тогда в заваруху попаду.
И он двинулся дальше по палате, все еще качая головой и бормоча что-то себе под
нос.
На веранде было впритык поставлено тринадцать коек. Деревянный навес предохранял
больных только от неистовства дождя, сегодня же знойные порывы западного ветра
беспрепятственно проникали на веранду, принося с собой клубы пыли.
- Навоз, - пожаловался Барту Гарри Пэкстон, попросив его вытащить соринку из
глаза. - Каждый раз, когда этот поганый ветер дует, нас тут лошадиным навозом с
конюшни засыпает.
- Надо посмотреть: может, нам с лошадьми местами обменяться? - лениво протянул
его сосед. Тедди Хэррингтон провел на веранде четыре с половиной года, и они
ожесточили его.
Сейчас Тедди занимался организацией проводов Рега Миллера, другого обитателя
веранды. Главная трудность - постоянная проблема в Спрингвейле - заключалась в
том, чтобы достать выпивку для прощальной вечеринки, да так, чтобы сестра Суэйн
не узнала об этом. А отъезд Рега, по мнению Гарри Пэкстона, стоил того, чтоб его
отметить.
- Он когда сюда приехал два года назад, так прямо на ладан дышал - три
кровоизлияния и туберкулез гортани. А сейчас глянь-ка на него!
Барт взглянул на Рега, который смущенно улыбался, прислонившись к перилам
веранды.
- Врачи говорили, ему и жить всего остается три месяца, а он их всех обдурил.
- Да, мне иногда кажется, что доктора в этой проклятой чахотке понимают не
больше нашего. - В тягучем голосе Теда Хэррингтона слышалась усталая
безнадежность.
Один из старичков, из тех, что "по шиллингу в день", задумчиво возивший щеткой
взад и вперед по веранде, вдруг распрямился, облокотился на метлу и, отказавшись
от своих тщетных попыток вытащить ею окурок из щели пола, стал с упорством
фанатика развивать излюбленную тему обитателей веранды.
- Вот, право слово, мистер Темплтон, там эти ихние лошади, они в конюшне живут,
как господа. Я сам ихнюю конюшню видел, мы там с Джо Седдоном были. В
воскресенье мы туда ходили, когда Джо был свободный.
Старый Джэбез безуспешно продолжал попытки вытащить шваброй окурок из щели.
Наконец он оставил швабру и выковырял его грязными ногтями.
- Бьюсь об заклад, Джэбез, что у них там даже ковры есть, - вставил Гарри
Пэкстон.
- Ну, про ковры я ничего не говорю, а вот еда у них есть! На настоящей кухонной
плите им всю зиму еду готовят.
Он с достоинством опустил окурок в карман жилета.
- Нет, эти лошади, они там получше, чем иные люди живут.
"Получше, чем люди", - злобно повторял про себя Барт, помогая Уэстону убирать в
общей комнате, где бетонный пол был разбит, ванна потрескалась, а краны вечно
текли. Эта комната, служившая и приемной и процедурной, была лишена абсолютно
всех удобств.
- Черт возьми, до чего ж мировые парни тут лежат, и когда я вижу, в каких
условиях им приходится... - заговорил Барт, обращаясь к Уэстону, и глаза его при
этом недобро блеснули.
Маленький Уэстон осторожно наполнял шприц.
- Если ты собираешься здесь надолго остаться и работать как следует, то тебе
нельзя раскисать.
- Раскисать! - Барт возмущенно хлопнул дверцей шкафчика и почувствовал, как в
нем закипает гнев. - Я когда подумаю, сколько страданий и несчастий происходит
из-за того, что никто и пальцем шевельнуть не хочет, пока еще не поздно, я готов
в щепы разнести это чертово заведение. Сколько хороших ребят мучаются и умирают
только от того, что места никак дождаться не могут. А когда им наконец удается
получить место в такой вот паршивой дыре, то уже поздно. Какой бы поднялся шум и
вой, если б мы со скаковыми лошадьми и собаками так обращались, как здесь с
людьми обращаются.
Маленький Уэстон удивленно поднял брови. Он заговорил размеренно и сухо:
- Вы должны уразуметь, Темплтон, что люди не представляют такой ценности, как
собаки и лошади. Их нельзя ни продать, ни выставить на скачки.
При мысли о Джэн горестная обида захлестнула Барта, и он с лязгом швырнул утку в
стерилизатор.
- Подумать только, что миллиарды тратятся на войну и лишь какие-то жалкие тысячи
на борьбу с туберкулезом.
Маленький Уэстон начал с обычным спокойствием:
- В том, что мы просто охать будем, пользы мало. Надо предпринимать что-то. Они
и впредь будут миллиарды на войну тратить и жалкие тысячи на туберкулез, если мы
по-прежнему будем, как дураки, с этим мириться. - Теперь Уэстон разошелся и
говорил с большей горячностью. - Так или иначе, в настоящую минуту тебе лучше
взяться за свою работу и не устраивать истерики по поводу всякой
несправедливости, что ранит твое чувствительное сердце...
Барт с удивлением смотрел вслед его маленькой аккуратной фигурке. Ну и Уэстон,
каждый раз в нем вдруг что-то новое откроешь.
Все, что происходило в третьей палате, казалось, было специально предназначено
для того, чтобы вселять надежду в Джэн. Жаркая погода сменилась прохладной.
Игра, придуманная Мирной, целую неделю поддерживала в палате радостное
возбуждение.
Монетки падали в жестянку одна за другой. Только трое избежали штрафа - миссис
Майерс, которая вообще не говорила, женщина на крайней койке возле двери,
которая обращалась только к сестре и то лишь, когда ей было что-нибудь нужно, и,
наконец, Шерли: Шерли никогда не говорила о туберкулезе, но зато могла без конца
предаваться воспоминаниям о славном времени, когда янки были в Сиднее, отпускать
ядовитые замечания в адрес персонала санатория или с откровенностью рассказывать
всей палате о своих похождениях.
Миссис Холл была объявлена "совершенно здоровой". Доктора сказали ей, что она
еще одно ходячее чудо и что она может отправляться домой, как только ее муж
подыщет квартиру. Муж ее взял отпуск и целые дни проводил в поисках квартиры.
Каждый день миссис Холл зачитывала вслух его подробный отчет об этих поисках, и
вся палата следила за ними с огромным интересом.
Поправилась и мисс Робертсон. Наука одержала еще одну победу. Но у мисс
Робертсон не было ни семьи, ни знакомых, и ехать ей было некуда. Она медленно
вынимала вещи из тумбочки, сидя на койке, где она пролежала семь лет, и к ее
радости примешивался страх. Спрингвейл стал ее миром, и она боялась того мира,
что начинался за стенами Спрингвейла. Где теперь найти работу в ее возрасте,
жалобно спрашивала она. И как может прожить одинокая женщина на пенсию в два
фунта двенадцать шиллингов и шесть пенсов в неделю? Прощаясь с палатой, она не
выдержала и разрыдалась, а когда она пошла к выходу между длинными рядами коек
навстречу своей нежеланной свободе, вид у нее был совсем убитый.
Мирна была полна надежд. Она уже восемь месяцев ждала, пока освободится место в
отделении грудной хирургии кентерберийской больницы, куда она должна была лечь
на прожигание спаек. Из-за этих спаек пневмоторакс не давал результатов, и Мирну
беспокоило, что такая долгая проволочка с операцией может вызвать обострение
болезни. Но теперь последнее просвечивание показало, что состояние ее нисколько
не ухудшилось, и вот, поддавшись оптимистическому настроению, охватившему всю
третью палату, Мирна вдруг преисполнилась уверенности, что ей уже недолго
осталось ждать операции.
Письма Дорин по-прежнему подбадривали Джэн. Дорин продолжала прибавлять в весе,
рентгеновские снимки ее были все более утешительными, а больница нравилась ей
все больше - кормили там хорошо и персонал был изумительный. Самая мысль о том,
что Дорин так успешно поправляется, поддерживала Джэн.
Джэн чувствовала, что уколы приносят ей пользу. Утихла боль в горле, аппетит
улучшился, и она постоянно испытывала какое-то радостное возбуждение. Все будет
чудесно.
И когда Барт видел Джэн радостной, полной надежд, ему легче было поверить в то,
во что ему так хотелось верить.
Она, без сомнения, поправлялась. Они снова говорили о будущем, и им казалось,
что радостный просвет уже виднеется где-то в конце этого года. Год больше не
казался им бесконечностью. Как-то незаметно для самих себя они примирились с
тем, что время приходится измерять санаторными мерками. И окрыленные надеждой,
они в мечтах своих с легкостью преодолевали этот отрезок времени. В конце года
они вернутся в лачугу. Само это слово вызывало в памяти дни их самого полного
счастья, отблеск которого освещал настоящее и предвещал еще большее счастье в
будущем.
Наконец подошел день врачебного осмотра, взвешивания и рентгена. Все забыли в
этот день про жестянку с монетками, потому что каждый был слишком занят
рассказом о результатах осмотра, чтобы помнить еще о штрафе, а собеседник не мог
дождаться конца этого рассказа, чтобы поделиться своими собственными новостями,
и потому тоже не напоминал о штрафе. Собранные деньги Мирна отослала, заказав
лотерейный билет на имя третьей палаты.
Глава 45
Незаметно бежали дни и недели. Однажды вечером, когда Барт вернулся в свою
комнату после выходного дня, маленький Уэстон поднял голову, оторвавшись от
медицинской книги.
- А, привет! Тут сестра оставила записку. Спрашивает, не мог бы ты в десять на
ночное дежурство заступить. Должен был Смизерс дежурить, но он еще не вернулся:
опасаются, что он снова запил.
- На ночное? Но я никогда раньше ночью не дежурил!
- Да это нетрудно.
- Черт бы подрал! - Барт расстроенно опустился на стул. - Ну что ты скажешь?
Просто как снег на голову. А я-то мечтал выспаться как следует.
- Если хочешь, я за тебя подежурю.
- Да ну, не дури! Ты же весь день проработал. В десять? А сейчас семь. Ну ладно,
я забегу с Джэн повидаюсь, а потом сразу сюда и попробую хоть пару часов
подремать, чтоб там на дежурстве не уснуть.
Уэстон взглянул на него с усмешкой.
- Не беспокойся. Да один Джим Чэмберс не даст тебе задремать! Он сегодня с утра
начал буянить.
Перемена, происшедшая в Чэмберсе за одни сутки, потрясла Барта. Этого тихого,
кроткого, сдержанного, вечно погруженного в какие-то религиозные книги человека
будто подменили. На Барта глядели сумасшедшие глаза незнакомого человека.
Человек этот брызгал слюной, извергая бесконечный поток проклятий. Он поносил и
сестру, и Барта, и соседей, и жену свою, и мать.
- Оставайтесь здесь и присматривайте за ним, а я подойду попозже и снова ему
укол сделаю, если он не успокоится, - коротко сказала Барту сестра, когда он
явился к ней ровно в десять за распоряжениями. Она уже отдежурила одна с семи до
десяти часов, и на лице ее от усталости залегли глубокие морщины.
- Заткните же вы ему глотку бога ради! - жалобно попросил с соседней койки Пит
Эндрюс. - Целый день приходится это выслушивать. Какого черта его в зеленую
комнату не переводят?
Барт не отвечал. Он осторожно сдерживал рвавшегося с койки Джима, увещевая его
при этом, как малое дитя. Но слова не доходили до сознания Джима, в его глазах
снова появлялось какое-то чужое, несвойственное им выражение, и тогда его
расслабленный рот извергал потоки ругательств, проклиная и жизнь и бога, бога
прежде всего.
Больные беспокойно ерзали в постелях, натягивали на голову одеяла, зарывались в
подушки, чтобы только не слышать нескончаемого потока истошных ругательств.
Сестра ввела иглу в вялую руку Чэмберса выше локтя, потом распрямилась со
вздохом.
- Когда он немного успокоится, переведем его в зеленую комнату.
Толкая перед собой кресло, в котором лежал Чэмберс, Барт чувствовал, что к ним
сейчас прикованы все взгляды и во всех этих глазах, что глядят на них с каждой
койки, светится молчаливый вопрос. Фигуры, съежившиеся в постелях, всем своим
обликом будто протестовали против необходимости слушать ужасную агонию
умирающего, агонию, которая, может, завтра, а может, на следующей неделе ждет их
самих. Страх вспыхнул в двадцать первой палате и теперь, распространяясь, как
лесной пожар, переходил от соседа к соседу. И даже когда постель Джима исчезла
из палаты и проклятия его стихли, страх продолжал оставаться среди них, он рос,
принимал зловещие очертания - он мигал им и ухмылялся изо всех углов полутемной
палаты.
Дарки, мальчишка-абориген, вдруг разразился громким плачем. Ночная сестра строго
отчитала его и отправилась готовить шприц для нового укола, оставив подле
мальчишки Барта. При ее приближении Дарки в ужасе выкатил глаза, и белки их
страшно заблестели на его темном личике. Он вцепился Барту в руку и взвизгнул,
когда игла вошла ему под кожу.
- Аборигены, они нюхом чуют! - сказал из темноты чей-то голос, и огонек зажатой
в руке сигареты прочертил в воздухе черту, как будто подчеркивая значение
сказанного.
- Они чуют. Они вроде бы как лошади или собаки - всегда нюхом смерть чуют.
- Заткнись-ка, Пит, - сердито оборвала его сестра. - Отправляйся-ка спать, а то
ты у меня и не такого еще нюхнешь.
Больной тихо усмехнулся.
- Порядок, сестра. Вы, конечно, не о цветах толкуете.
- Ну, бога ради, Пит! Уж тебе-то не следовало бы шума поднимать! Ведь ты здесь у
нас не первый год.
- В этом-то, может, и все дело, сестра. Я здесь слишком долго пробыл! -
прозвучал им вслед его тихий голос, когда они направились в зеленую комнату.
- Оставайтесь здесь с Чэмберсом, а я пока другие палаты обойду, - сказала Барту
ночная сестра. - Конечно, вы ему по-настоящему ничем не поможете, но все же укол
его хоть немного успокоит. И смотрите, чтоб они не затевали в палате никакой
бузы. А то если так пойдет, они у нас все к утру беситься начнут.
Сестра натянула дождевик и в нерешительности остановилась на пороге.
- И поглядывайте на двор, пока я до двадцать второй не доберусь. Если вы мне
будете нужны, я вам дам знак фонариком. По телефону звонить нет смысла, это
только снова их взбудоражит.
Она спустилась по ступенькам на дорогу и пошла между строениями, притаившимися
под тяжко нависающим небом. После заката стало совсем холодно. В воздухе стоял
запах осени, и с юга то и дело налетали порывы неистового ветра. Барт следил за
высокой фигурой, двигавшейся через завесу косого дождя; фонарь прыгал в темноте,
освещая только белые чулки и туфли сестры, которые, казалось, передвигались в
темноте отдельно от тела. Барт видел, как отблеск ее фонаря появлялся на
мгновение в темных окнах спящих палат, где лишь изредка в изголовье
тяжелобольного мерцал слабый свет. А дальше, через дорогу, едва различимые в
темноте, маячили пустые больничные бараки.
"Интересно, спит ли Джэн?" - подумал он. И вдруг словно вспышка молнии озарила
его: он понял, что переживает здесь Джэн каждую ночь. Так вот откуда это усталое
и будто напряженное выражение ее лица, этот уклончивый взгляд. Барт поежился на
холодном ветру. "Я-то считал, что это все от нервов, - подумал он, - теперь мне
понятно".
Когда Дарки угомонился, двадцать первая палата погрузилась в беспокойный сон.
Даже Джим Чэмберс притих на некоторое время. Барт присел подле него. Убогий
бедняк Джим! Он даже в куреве, даже в газете себе отказывал, не решаясь
истратить на себя и пенни из своей ничтожной пенсии, потому что никогда не
оставляла его мысль о том, как там перебивается его жена с тремя детишками,
пытаясь прожить на жалкие гроши пособия.
"Нет, ей не управиться, Барт. На эти деньги никак не проживешь", - говорил он,
бывало.
Барт представил себе, как бы он себя чувствовал сам, если бы очутился в таком
положении, как Джимми, а Джэн пришлось бы перебиваться на пенсию да еще ребенка
растить.
И, будто отвечая на его вопрос, Джим открыл глаза и остановил на нем свой
невидящий взгляд.
Барт похлопал его по руке.
- Порядок, Джимми, теперь все будет в порядке.
Вошла ночная сестра, пощупала пульс у Джима и пожала плечами. Потом устало
опустилась на стул.
- Я могла бы здесь минут на пяток задержаться и посидеть, если вы не против
чайку приготовить.
Барт пошел в операционную и в тот момент, когда он включал электрический
кипятильник, в памяти его всплыло воспоминание, пришедшее словно из другой
жизни: он вспомнил, как там, в Сиднее, он поднимался по ночам, чтобы поухаживать
за Джэн, как он сонно и нехотя делал это и, бывало, только устыдившись своего
недовольства, подавлял он в себе нарастающее раздражение. И вот сейчас он
представил себе, как она спит там в палате, а скорее всего даже не спит -
мучается и не может уснуть. Она ведь вообще плохо спит. Он представил ее такой,
какой часто видел, - рука подперла щеку, полураскрытые губы, - и, представив ее,
он дал себе клятву, что теперь уж, когда он заберет Джэн отсюда и они вернутся
домой, он никогда больше не будет роптать, даже если придется вставать десять
раз за ночь.
Ожидая, пока закипит вода, он подошел к двери и окинул взглядом дремавшие
больничные корпуса. "Тихо, как на кладбище". При этой мысли он замер: так горька
была она, так больно она уколола его.
И все же после этого мрачного сравнения, так расстроившего его, он внезапно
снова увидел Джэн, увидел ее такой волнующей, такой дразняще живой на фоне
абрикосово-желтого песка пляжа Нарабин, синего-синего неба, увидел ее гибкое
загорелое тело, рассекающее волны прибоя в серебре пены. И, вспомнив это, он еще
раз с болью подумал о неустойчивости человеческой жизни, и не только ее жизни
или его, но и всех этих несчастных, заполняющих длинные корпуса.
И здесь, среди ночного мрака, он вдруг ощутил какие-то узы товарищеской
солидарности со всеми этими мужчинами, терзаемыми не только болезнью, но и
мучительным беспокойством о женах и детях, оставленных за стенами больницы. Ему
показалось, будто тьма давит его, словно воплощение его собственной боли и
воплощение всех обступивших его страданий, опустошения и отчаяния.
Сестра большими глотками с жадностью выпила принесенный им крепкий горячий чай,
потом медленно поднялась, зябко кутаясь в вязаную кофту.
- Бр-р-р-р! Ну и холод! Вы мне тогда помигайте фонариком, если что-нибудь
случится. Если я не вернусь к четырем часам, приготовьте тазики и горячую воду
для больных, ладно? Здесь только трое сами не могут умыться, О тех, что на
веранде, пока не беспокойтесь, мы их будим только в шесть. Бр-р-р! Ну и
холодина!
Она взяла фонарь и двинулась по грязной дороге сквозь пелену дождя.
Барта окликнули из палаты. Это был Дэнни. Его огромная фигура приподнялась на
койке навстречу Барту.
- Я б тебя, друг, не беспокоил, у тебя и так больной на руках, но что-то спина у
меня разошлась опять. Ты меня немного не приподнимешь?
Барт приподнял его огромное тело и повыше подложил подушки под спину. Дэнни
вздохнул.
- Хороший ты парень, Барт. Твоей жене повезло.
- Это мне повезло, Дэнни.
На мгновение у Барта появилось искушение рассказать Дэнни о своих страхах, о
тревоге за Джэн. Но потом он сдержался. С Дэнни хватает и своих невзгод. А
сейчас у него на лице такая довольная улыбка.
- Это уж точно! Да какой мужчина в такую дыру б забрался, как ты, если б только
господь бог не сулил ему за это всех благ, какие только он человеку может дать,
кроме здоровья!
Он снова вздохнул.
- Ну, а теперь держать тебя не буду, тебе небось пора к бедняге Чэмберсу: ему ты
сейчас больше нужен, хотя я люблю среди ночи поболтать чуток. И время идет
быстрее.
- Я еще подойду, - пообещал Барт. - Ты меня не выдашь, если я тебе чашечку чаю
принесу из сестриного чайника?
Дэнни затрясся от сдерживаемого смеха.
- Ты что же думаешь, я доносчик, да? Вот те слово, Барт, если кто спросит, что
там в чашке у меня, так я и под присягой совру! А коли сам главный нагрянет,
словно нечистый дух, то я чаек-то прямо на простыню, вот, мол, скажу, так и так,
ошибка вышла!
Барт повернулся и, уходя, услышал хриплый шепот Дэнни:
- Только сахарку побольше положи, ладно?
Осторожно передвигаясь среди коек, Барт принес ему чаю. Дэнни взял чашку в свою
огромную костлявую руку и с жадностью выпил чай.
- Ну ты мне, Барт, просто жизнь спас, - хохотнул он радостно после первого
глотка. - Я уж не знаю, должен ли я за это благодарить, а только все же спасибо
тебе, и уж коли тебе какая услуга понадобится, например, наврать чего сестре
там, или доктору, или хоть самому папе римскому, то я уж, будь уверен, навру. А
уж какой я помоложе брехун был - ну!
Барт, немного успокоенный, отнес чашку назад. Было в Дэнни какое-то достоинство,
которое не могли истребить ни болезнь, ни страдания. Была в нем какая-то отвага.
На мгновение Барт почувствовал, что их сейчас связывает то же бесконечно дорогое
чувство товарищества, какое связывало его в джунглях с Тоби и другими ребятами.
Барт остановился послушать, как дышит Дарки. Сестра оставила над его койкой
слабый огонек, освещавший его лицо, чернеющее на фоне подушки, завитки его
густых черных волос, спадавшие на лоб, повернутые кверху розоватые ладони.
Джэн беспокойно заметалась на койке и сбросила простыни, хотя ночь была
прохладная и холодные порывы ветра то и дело залетали в окно. Ей было жарко. Она
выпростала руку из рукава пижамы и некоторое время лежала, раскрывшись, ощущая
приятную прохладу ветерка на обнаженных руках и груди. Интересно, сколько сейчас
времени? Ей видно было, как мерцает, блуждая от палаты к палате, фонарь сестры.
Второй раз обходит палаты - значит, время уже за полночь.
В палате было непривычно тихо. Лишь что-то странно щелкало в груди у миссис
Майерс, когда она дышала, но Джэн уже привыкла к этому звуку, и он ее больше не
беспокоил.
Миссис Майерс становилось все хуже и хуже. Ее некогда полное лицо осунулось, и
теперь кожа, как коричневая пергаментная бумага, висела на нем. Когда миссис
Майерс спала, что-то пронзительно хрипело у нее в горле при каждом вдохе и
выдохе. Все знали, что миссис Майерс должна вот-вот умереть.
Когда Джэн по ночам прислушивалась к дыханию миссис Майерс, ее переполняли
жалость и раздражение. Миссис Майерс сама виновата, что состояние ее так быстро
ухудшается. Она ничуть не лучше Шерли. Все предписания нарушает, кроме одного -
молчания. И она совсем не отдыхает. Даже теперь она все время выбирается из
постели и готовит бесконечное количество чашек чаю. И с каждым днем она все
медленнее передвигается по палате, и ее костлявое тело там, под халатом, кажется
совсем бесплотным. Миссис Майерс служила предостережением для всех, кто не хотел
соблюдать правила.
Щелк, щелк, щелк, храп! Звуки эти не умолкали - однообразные и непрестанные.
Джэн пожалела, что на нее не подействовали с
...Закладка в соц.сетях
