Жанр: Электронное издание
odingod
...понимала это и
говорила самые нужнейшие ему слова:
- Да, господи, - сказала она, - да что ты, Алеша! Сам же рассказывал,
какие антенны на крыши, да еще на скользкие, ставил, мальчиком, маленьким
еще. Ты захочешь, все сможешь, ты горы, Алеша, перевернешь, твоя жизнь
только не туда завернулась, а когда напрямик, на большак выйдешь, знаешь,
как будет? Выйдем с тобой из дому на станцию, и все говорить станут: "Во,
Клавка себе какого орла отхватила, Жмакин это, про которого в газетах было".
- А что было-то? - пренебрежительно спросил он.
- Как что? Например, трудовой подвиг ты можешь осуществить!
- Из зала суда будет, вот что.
- Ах, раскапризничался? - с живым, милым смехом сказала она. - Ах,
разнесчастненький!
И, захватив его ладонью за подбородок, жестко добавила:
- За мной не пропадешь. Как ни виляй, я из тебя человека сделаю. И не
какого-нибудь, а советского. Я за швалью запьянцовскую замуж не пойду, а ты
теперь мне муж, и когда будут с тебя допрос снимать, обязан ты, чтобы чин по
чину записали - женат на такой-то и на такой-то.
- Посадят и тебя.
- Врешь, не посадят. Нет такого закона.
Она поднялась. Он попросил ее остаться.
- Не останусь! - с прежним своим легким смехом ответила Клавдия. Нынче
думать надо, а с тобой тут какие думки.
Вздохнула, потянулась и посулила:
- Ох, достать бы мне до этих братьев Невзоровых, я бы им показала,
почем фунт лиха.
И все-таки ночью она пришла к нему, сказала шепотом, что все надумала,
и легла рядом. Ночь кончалась, наступало утро. Жмакину захотелось пить.
Голый, в одних трусах, он спустился ощупью из мезонина, пробрался в кухню,
разыскал ковшик и зачерпнул воды из бочки. Он пил жадно и медленно, ковшик
был неудобный, вода проливалась и текла по голой груди, по животу. Ему
сделалось холодно, он повесил ковшик и вышел из кухни. В передней стоял
Корчмаренко. Огромный, он одной рукой поддерживал сползающие кальсоны, в
другой у него была свеча. Он был всклокочен и, видимо, выскочил из своей
комнаты, заслышав скрип ступеней. "Сейчас врежет", - спокойно подумал
Алексей и крепче уперся в пол ногами, приготовляясь к драке. Но Корчмаренко
не двигался с места и не проявлял даже никаких признаков раздражения. Потом
сунул толстую руку за ворот рубашки и с хрустом почесался. Жмакин моргал.
Узкое красное пламя свечи слепило его.
- Ну? - спросил Корчмаренко.
- Чего "ну"?
- Выбрала? - Корчмаренко кивнул головой на лестницу мезонина.
- Чего выбрала?
- Пошел чевокать, - опять почесываясь, сказал Корчмаренко, - другой бы
батька на моем месте так бы тебя шмякнул, а я, видишь, добродушный.
Жмакин молчал.
- Хочешь квасу выпить? - спросил Корчмаренко. - У меня есть пара
бутылок с изюмом. Анафемской силы.
Жмакин наконец перестал моргать и уставился на Корчмаренко. Но тот
внезапно повернулся спиною и, шлепая огромными, вывороченными ступнями,
пошел в комнату.
- Иди, - сказал он не оборачиваясь. - Иди, потолкуем.
Жмакин пошел. Корчмаренко зажег керосиновую лампешку, вынул из буфета
квас и разлил в два стакана. Подавая стакан Жмакину, он взглянул ему в
глаза, потом оглядел все его крепкое, мускулистое тело и сурово сказал:
- Ничего бычок, подходящий.
И, смакуя шибающий в нос, действительно очень вкусный напиток, добавил:
- Я жизнь до чрезвычайности люблю. Здоровье обожаю, когда дети
рождаются благополучно, когда собака от молодости скачет, когда почки на
деревьях лопаются. И квасу люблю попить, и водочки могу принять, и музыку
слушать. Я" брат Николаша, уважать люблю. Понимаешь меня?
- Понимаю.
- Врешь, меня так сразу не раскусишь. Я уважать люблю умелые
человеческие руки, золотые, так называемые в печати рабочие руки. Если
человек что делает ловко, с душой, а не только по форме, я до слез это
уважаю. И ум человеческий за беспредельные его возможности. Чего глядишь?
- Нормально, - сказал Жмакин. - Слушаю вас и гляжу. А что - нельзя?
- Можно! - разрешил Петр Игнатьевич. - Любуйся на мое рыло. Но лучше
слушай. Мне, например, какой сон часто снится, желаешь узнать? Снится мне
восхождение на гору. Что вот сейчас вся полнота жизни для меня откроется,
весь мир. А между прочим никакой я не альпинист и разные там Эльбрусы,
Арараты и другие высоты исключительно на картинках видел. Отчего так?
Жмакин не знал.
Корчмаренко налил еще квасу, понюхал и добавил:
- А паразитов человеческих ненавижу я. Всяких там побирушек,
несчастненьких, чересчур одиноких. Которая одинокая вдова, пусть в больницу
идет нянечкой и не ноет нам свое нытье. Или, например, спекулянты. Как это
можно, чтобы делать такое дело на земле, от которого не радость, а стыд?
Чего они своим женам и детям квакают? Деньги? Да на кой ляд мне такие деньги
неправедные, растолкуй.
Жмакин насупясь молчал.
Петр Игнатьевич еще отхлебнул квасу, повел глазами на потолок,
осведомился деловито:
- Женишься? Или так, для препровождения времени?
- Она не пойдет.
- Это почему же?
- На кой я ей сдался! - печально и искренне ответил Жмакин. - Вы сами
посудите, кто я есть?
- Кто? - воскликнул Корчмаренко. - То есть как это кто? Трудовой
человек, и больше ничего нам не требуется? Вон личико-то у тебя
обмороженное - это как, не в счет? Или, может быть, она желает за банкира,
мистера, лорда замуж выйти? Так она у меня не такая...
- Не такая, - подтвердил Жмакин.
В соседней комнате сонно вздохнул Женька.
- Ты ее измором бери, - ласково посоветовал Корчмаренко. - Ты бери и
женись, чего бы она ни вякала. Ты парень бывалый, ты в жизни хозяином можешь
стать, из такого теста, как твое, хорошие калачи можно печь. Женщина
разберется, а Клавка тем более. Пускай только увидит, каков ты есть человек.
Она - Клавка-то - особенная. Другой такой в целом свете не сыскать. Как
мать-покойница, жинка моя, Ксения Сергеевна. Знаешь, какая была?
Усмехнувшись невесело, он приопустил веки, заговорил глухо:
- И вредная, и веселая, и бранилась, и песни пела, и когда не надо
плакала, и вдруг смеялась. Все нипочем Ксении было, любая беда - пересмешки,
гордо свою жизнь прожила. Здоровая до удивления. Клавку родила, и молока
столько, что двоих других выкормила. Не пропадать же товару, как считаешь?
- Верно.
- То-то, что верно. Я через нее учиться начал, от стыда. А то байбак
был форменный. Померла тоже по-особенному. Лежит, умирает, а мне так
говорит: "Ты, говорит, конечно, как хочешь - можешь жениться, можешь не
жениться, но лучше не женись. Разве после меня можно с какой ни есть
раскрасавицей жить?" И сама смеется. Мучается, знаешь, кривится, а сама
смеется. Характер такой. Всего и осталось, что глаза и зубы, а смеется. Все
ей смешно. "Не женись, говорит, перетерпишь как-нибудь. Дров, говорит,
побольше коли. Я, говорит, тебя опоила, медведя, других таких на свете нет,
как я. Я, говорит, ведьма, а ты и не знал... Ну, хоть бы ты и знал, все
равно бы не поверил. И если женишься, все равно погонишь через месяц или
через год". И потом так вот покривилась и говорит, и уже не смеется: "Я,
говорит, не хочу, чтобы ты женился. Мне, говорит, очень противно и гадко
даже подумать, не женись, и все". И действительно, одна она такая была на
целый мир. Вот теперь Клавка вся в нее. Знаешь, почему она мужа погнала?
Выйти-то замуж вышла, девчурочкой еще, а потом он ей сразу опротивел. Вот
она его и начни гонять. Все в нем не по ней, да и правда, не мог я ее
осудить. Дрянь парень, разбалованный выпивошка, хвастун. Взяла Клавдия его и
выгнала помелом средь бела дня. И деньги на дочку не берет от него. Вот она
какая. Клавдия-то!
Он помолчал.
- Холодно голому?
- Ничего, потерпим, - ответил Жмакин.
- Ты на ней женись, - еще раз строго посоветовал Корчмаренко. - Она
очень сильной души девушка. А ты еще, как я понимаю, на свою дорогу не
совсем вышел?
Жмакин спросил угрюмо:
- Это как?
- Еще смысла не имеешь главного. Вот у меня цех маленький, а все ж, как
мне сдается, пропадет мой цех без меня. Оно, здраво рассуждая, конечно,
неправильно. Обошлись бы. Но каждому человеку, когда что трудно, обязательно
нужно свой смысл иметь. Ксеньку похоронил и потерял смысл, думал, хоть
ложись за ней в землю. Ай нет! Уговаривают люди: "Петр Игнатьевич, перестань
колобродить, выходи на работу, пропадаем без тебя". Врали, возможно, а к
жизни обратно прицепили. Повеситься, я тебе скажу, в ту пору было мне куда
легче, чем жить. Однако переступил и рассуждаю: тут я нужнее, чем в среде
повесившихся товарищей. Удобрить землю своей тушей еще поспею, однако же
срок не вышел. Вот, брат, в каком смысле я насчет дороги спросил.
- У каждого своя дорога, - опустив глаза, сказал Жмакин. - Я тоже свою
имею, так что вы зря.
- Ой ли? Ты человек характера скрытного, да врешь чего-то, сдается,
нет?
- Нет.
- А мне думается - подвираешь, но это мелочь. Клавка лучше меня людей
понимает. И ежели что брешешь, то брехню из тебя вытряхнет. Спит она сейчас?
- Спит.
- Ну, иди и ты спи, время мало осталось до побудки. Квасу вот прихвати
ей, мы с Ксенькой любили, бывало, ночью с устатку квасу хлебнуть.
Корчмаренко погасил керосиновую лампу и сказал уже в темноте совсем
глухо:
- Ой, как вспомню, как вспомню! Не надо было ей помирать... Взяла
кинула меня, разбирайся теперь тут...
И зашлепал босыми ногами.
Длинной ночью
- Ты бы, что ли, заехал за мной, - сказал Ханин по телефону. - Я
спущусь. Сил нету одному сидеть. Или зашел бы, у меня тут коньяки прекрасных
ароматов.
- Один и пьешь? - неприязненно спросил Иван Михайлович.
- Еще не пил, но буду! - пообещал Ханин.
- Ладно, заеду.
Потом Лапшин немного поговорил с матерью Грибкова Ириной Ивановной,
похвалил ей ее сына и осведомился, спит ли он теперь на кровати. Толя это
время спал на кровати, пил кофе с молоком и, задумавшись, съел вчера очень
большой кусок пирога.
- Значит, проходит, - сказал Лапшин. - А парень он замечательный. Еще
ему влюбиться надо...
- Ну, это успеется, - суховато ответила Ирина Ивановна.
Широко без стука распахнулась дверь, вошел Криничный в полушубке, за
ним, раскатываясь сапогами по паркету, влетел Окошкин. У Криничного в руках
было ружье "Зауэр", шестнадцатый калибр.
- Оно самое? - спросил Лапшин.
- Точно, оно! - ответил Криничный. - Номер сходится.
- Значит, все! - сказал Иван Михайлович. - Погорели братья.
И он стал обдумывать с Криничным способ, путем которого с наименьшими
хлопотами можно было бы уговорить прижимистого Баландина подписать ведомость
на оплату водолазов, а Окошкин в это время рассказывал подробности
извлечения ружья из озера, "закованного льдом".
- "Закованного", "закованного"! - сказал Иван Михайлович Окошкину,
понимая, что тот никак не может дождаться похвалы. - Молодец ты, Вася, такой
сыщик - лучше на земле нет. Конечно, не без недостатков, но ты их поборешь
со временем. Поборешь и далеко пойдешь...
- Смеетесь всё! - пожаловался Окошкин.
Ружье Лапшин поставил в свой шкаф, а документы из Общества охотников
вложил в дело и закрыл сейф на ключ.
- Домой? - осведомился Василий Никандрович.
- За Ханиным заеду.
И, распорядившись вызвать повестками братьев Невзоровых, Лапшин
спустился по лестнице, представляя себе, какое сделается лицо у Занадворова,
когда с делом Самойленко будет покончено.
Ханин сидел в номере один, накинув пальто на плечи. Номер был унылый,
длинный, со снятыми почему-то занавесками и скатанным ковром. На диване
навалом лежали газеты, несколько номеров журналов, раскрытый том "Войны и
мира".
- Чего киснешь, Давид? - спросил Лапшин.
- Размышляю - не застрелиться ли, - уныло ответил Ханин. - Только не из
чего.
- За этим дело не станет, могу одолжить! - почти любезно сказал
Лапшин. - Только поможет ли?
- "Только", "только", - кисло передразнил Ханин. - Оттуда никто не
возвращался, неизвестно.
- Вот ты и давай, с возвратом. Записку не забудь напиши, если из моего
пистолета станешь стрелять, как положено: "Прошу в моей смерти никого не
винить". А то неприятностей по службе не оберешься.
Говорил Лапшин непривычно раздраженно, почти зло.
- Ладно, не сердись, Иван Михайлович, - попросил, шмыгая носом,
Ханин. - Давай лучше коньяку выпьем с холоду. Насморк еще одолел.
Они выпили по рюмке. Лапшин искоса поглядывал на Ханина, на его худое,
желтое, в резких морщинах лицо, на большие круглые стекла очков. Долго
молчали. Было слышно, как внизу, в ресторане, играл оркестр.
- К пограничникам бы поехал, что ли? - тоскливо сказал Лапшин. - Вот к
Федорову, он тебя знает и уважает. У меня участок - не соскучишься. Написал
бы чего, у тебя прошлый раз сильно получилось, выпукло.
- Выпукло? - усмехнулся Ханин.
- А разве нельзя выразиться, что выпукло? - немножко испугался
Лапшин. - Я хотел в том смысле, что не похоже, как у других. Ты, вообще,
имей в виду, Давид, тебя народ, например у нас, хорошо читает. Всегда
говорят - вот это наш Ханин дал так дал.
Опять донеслись звуки оркестра.
- С приветом! - сказал Ханин и выпил еще рюмку.
- Ничего не пишешь?
- Давно и ничего.
- На пьяную голову, да не выходя отсюда, вряд ли чего даже толковый
журналист сочинить может.
- А может быть, я не журналист? Может быть, я писатель и теперь буду
писать исключительно из головы, откуда ты знаешь? И не учи меня, убедительно
прошу.
- Я и не учу. Я свои мысли высказал, всего и делов. И еще мне
интересно, что бы твоя Лика сказала, посмотрев нынче на тебя.
Ханин подумал, потер руками лицо и ответил:
- Сказала бы, что это холуйство так жить. Она любила слово "холуйство"
и многое им объясняла. Она как-то заявила: "Ты не хозяин жизни, ты ее
холуй!"
- Кому сказала?
- Слава богу, не мне. Я холуем у жизни не бывал.
- Еще тут поживешь - станешь, - посулил Лапшин. - Поехали-ка, давай,
Давид Львович!
- Вот допьем коньяк и поедем.
- Значит, ты будешь жрать коньяк, нализываться, а я после рабочего дня
буду на это занятие глазеть? Так, что ли? Нет, брат, я чаю хочу и лечь хочу.
Одевайся!
Спокойным шагом он пересек комнату, взял со стола бутылку, закупорил ее
свернутой бумажкой и сунул в боковой карман реглана. Ханин сердито
высморкался, надел пальто в рукава и нахлобучил шляпу.
- Небритый какой-то, черт тебя знает, - брезгливо произнес Лапшин, мятый,
лицо желтое. А помню, был молодой, пел "Мы молодая гвардия". Встреча
была с чекистами, забыл, как мы познакомились?
- Ладно, поедем, чего там...
Кадников развернул у "Европейской" машину, Ханин поднял воротник, зябко
съежился. Лапшин молчал, сосредоточенно и сурово сдвинув брови. За слюдяные
окошки газика со свистом задувал морозный ветер.
- А что, товарищ Лапшин, будто с Корнюхой чего-то налаживается? осведомился
Кадников.
- Чего налаживается?
- Да Николай Федорович сейчас мимо проехали, остановились, спросили не
в гостинице ли вы.
- Ну?
- Я так понял, будто Корнюху брать.
В передней у Ивана Михайловича Ханин долго раздевался. Лапшин в это
время вынул браунинг, вытащил из него обойму, вытряхнул патроны и обойму
сунул опять в пистолет. Когда Ханин вошел, пистолет лежал на столе, на
видном месте. Ланин прислушался и воровато спрятал браунинг в карман.
- Теперь я разочек позвоню, - сказал Лапшин, вернувшись из ванной, с
полотенцем на шее и без рубашки, - а потом будем чай пить.
Пистолет исчез, Лапшин заметил это, но промолчал.
- Мне никто не звонил, Патрикеевна? - спросил Иван Михайлович,
оборачиваясь к занавешенной нише. - А?
- Бочков звонил! - недовольно ответила старуха. - Всю ночь звонют и
звонют, а преступлений совершенно никаких не ликвидируют...
- Да уж где уж нам уж, - пытаясь соединиться с розыском, сказал
Лапшин. - Это ты верно, Патрикеевна, правильно...
У телефона оказался Толя Грибков, его оставили пока для связи. Новостей
особых не было, но Корнюха будто где-то неподалеку от города заночевал.
Бочков и Побужинский с Окошкиным выехали.
- Держите меня в курсе дела, - велел Лапшин. - Без меня ничего не
начинать, ясно? И чтобы машина там была оперативная обеспечена.
- Так ведь Кадников дежурит.
- Ну и ладно.
Лапшин включил чайник и принялся резать хлеб.
- Там мясо есть с макаронами в духовке! - длинно зевая в своей нише,
сказала Патрикеевна. - Возьмите...
- Возьмем и мясо...
Ханин, размахивая полотенцем, ушел в ванную. Там он заперся на крючок,
снял очки, как всегда собираясь мыться, и, положив их в сетку на мочалку,
сунул в рот револьвер. Ствол был широкий и, чтобы устроиться поудобнее,
Давид Львович повернул ручку так, что ствол пришелся боком. "Разнесет,
пожалуй, череп к чертям", - это было последнее, что он подумал, перед тем
как нажать спусковой крючок. Потом он закрыл глаза. Щелкнул боек, во рту у
Ханина зазвенело, но выстрела не было. Все еще не закрывая рта, Давид
Львович вынул обойму и покачал головой.
- Ты скоро? - спросил Лапшин из-за двери.
- Иду! - ответил Ханин, с трудом соображая. Машинально он вымыл руки,
вздохнул и сел с Лапшиным пить чай.
- Отдай пистолет! - негромко сказал Лапшин.
Ханин покорно положил браунинг на стол.
- Это ты все нарочно подстроил.
- Хотя бы и нарочно.
- Для чего?
- Лучше, чтобы ты у меня это попробовал, чем у какого-либо растяпы.
Иван Михайлович положил себе в стакан ломтик лимона, отхлебнул чаю и со
вздохом сказал:
- А эгоисты вы, самоубийцы! Застрелился бы ты, Давид, из моего
пистолета и без всякой записки, не написал же записку?
- Не написал...
- Вот видишь! Застрелился бы, и пошло. Возьми-ка мяса, поешь.
- Это кто застрелиться должен? - строго спросила Патрикеевна из ниши.
- Да тут один... - растерянно сказал Ханин. - Здравствуйте,
Патрикеевна.
Молча он ел битое мясо с макаронами, по худому лицу его вдруг поползла
слеза. Лапшин делал вид, что ничего не замечает.
- Даже Горький, - вдруг шепотом заговорил Ханин, - даже Горький, между
прочим, писал, что человек, который не пробовал убить себя, дешево стоит.
- А разве все люди, которые не стрелялись, дешево стоят? - осведомился
Лапшин. - Я товарища Горького очень уважаю, но могла, между прочим, выйти у
него, допустим, описка. Может, как раз хотел написать "дорого", а написал "дешево".
Давай лучше, Давид Львович, соснем, утро вечера мудренее.
Он лег и закрыл голову подушкой, а Ханин в носках зашел в нишу к
Патрикеевне и попросил:
- Ты меня, старая, покорми, покуда я здесь. Вот тебе две сотни на
расходы. Согласна?
- Тут будешь жить?
- Тут. И там. Всяко.
- А жена не заругает?
- Жена у меня померла, - сказал Ханин петушиным голосом. - Приказала
долго жить.
И вдруг, всплеснув длинными руками, он зарыдал так горько, так тихо,
хрипло и исступленно, что Патрикеевна побелела, а через несколько секунд и
сама заплакала.
- Ты не знаешь, старая, какая она была, - говорил Ханин, уже
успокоившись и только стараясь подавить судорожные подергивания лица. - Ты
не знаешь. Никто не знает. Только я один знаю. Я - журналист, пишу. Я очень
много дурного писал, ну, как бы это тебе объяснить, шелухи, мусору. И она
всегда судила меня, мое все судила и всегда права была. Она половина меня, и
лучшая. Ты должна понять, ты не можешь не понимать. Я спорил с ней,
ссорился, мучил ее, требовал объяснений - почему то плохо, а это хорошо. И
она никогда не могла объяснить. Она чувствовала и жалела меня, что я злюсь.
И вот она умерла. Понимаешь?
Выплакавшись, он сидел возле кровати Патрикеевны на табуретке, пил воду
и жаловался, что пропал. А она советовала ему ходить в церковь, молиться,
говеть и разное другое в этом же духе. Вначале он не понимал, потом
рассердился. В это время зазвонил телефон. Лапшин, шлепая босыми ногами,
обошел кровать, взял трубку и свежим голосом сказал:
- Выезжайте! Спускаюсь.
- Ты куда? - спросил Ханин. И зашептал: - Возьми меня с собою, Иван
Михайлович, сделай одолжение, пожалуйста...
...Лапшин сел впереди, рядом с Кадниковым, Ханин втиснулся на заднее
сиденье с Криничным и Толей Грибковым. Кадников сразу так нажал на педаль
акселератора, что всех отбросило назад.
- Далеко? - спросил Ханин.
Толя, узнав журналиста, почтительно ответил:
- В Детском Селе. Он там не один.
- Кто он и почему не один?
- Да Корнюха, - с готовностью стал объяснять Грибков. - Сначала мы
имели сведения, что там просто одна... женщина...
- Понятно...
- Короче, с которой у него связь. Ну а потом выяснилось, что их вообще
там несколько. Кажется, вооружены.
- "Кажется"! - передразнил со своего места Иван Михайлович. - Такие
вещи точно нужно знать. Вот Мамалыга "кажется" был не вооружен, что из этого
вышло?
Толя виновато промолчал.
- Жми, жми, Кадников, не стесняйся! - велел Лапшин. - Обгоняй колонну.
Он сам потянул поводок сирены, и длинный вой разнесся над спящим
городом.
- Над чем вы сейчас работаете? - спросил Толя Ханина. - Я читал, будет
серия очерков о полярной авиации.
- Вроде бы! - угрюмо отозвался Ханин.
- Это здорово интересно, наверное, полярная авиация. Действительно
соколы там могут работать. Вообще, моряки, скажем, и всякие исследователи
белых пятен - замечательный народ. Вы, когда на "Красине" находились, еще
там свою книжку написали или потом?
- Книжку я тоже читал, а вот что вы автор, не сообразил, - сказал
Криничный. - Будем знакомы.
- А я - Грибков! - сказал Толя. - Анатолий.
Машина миновала бойни и вырвалась на прямую мглистую и холодную дорогу.
"Дворники" со скрежетом обметали леденеющее ветровое стекло. Ханин взглянул
на светящиеся стрелки часов - было десять минут четвертого.
- Вот бы вы о ком написали, - доверительным шепотом произнес Толя,
указывая на широкую спину Лапшина. - Вот бы про какого человека.
- А как о вас писать, когда вы все кругом засекречены? - усмехнулся
Ханин.
Криничный посипел трубкой, опять раскурил ее и сказал:
- Люди, товарищ Ханин, не засекречены. А в нашем деле, знаете,
главное - человек. Я, конечно, со своим мнением не навязываюсь, я как
читатель говорю, но возьмите вы, к примеру, нашего Бочкова Николая
Федоровича. Это ж золотой мужик. Как он, допустим, ненавидит людей, которые
пренебрежительно отзываются о бухгалтерах, о счетоводах; вообще в кино,
например, бывает, если идиот - то главбух, а если дура - то пишмашинистка. И
вообще, если взять жизнь Бочкова, целиком...
- Где нас ждать будут? - перебил Лапшин.
- У лицейской арки, - сказал Криничный.
Кадников резко переложил баранку, машина повернула налево. Огоньки
Пулкова мелькнули наверху.
- Стесняешься ты ездить что-то нынче, - сердито сказал Лапшин. - Давай
мне баранку.
- Так гололед же, Иван Михайлович.
- Бандитам это наплевать - гололед или не гололед. Уйдут, тогда с кого
спросим? С господа бога?
Тяжело протиснувшись за руль, Лапшин сразу же нажал на акцелератор так,
что стрелка спидометра показала девяносто.
- Гробанемся! - пообещал Кадников.
- Охрана труда, где ты! - сказал Лапшин. - На поливочную машину тебе,
старик, надо переходить. Или есть такие машины, песочницы, что ли? Песком
улицы посыпать. Спокойная работа. Давай сирену, там какой-то лопух
разворачиваться вздумал...
Над застывшими, замороженными полями вновь взвыла сирена, мигнул и
погас фонарь шлагбаума. Ханин, слушая рассуждения Толи Грибкова, вдруг
восхищенно подумал о Лапшине: "Вот ведь черт! И нипочем ему, что машину так
и водит по льду. В бессмертие верит, что ли?"
- Хорошо бы у нас кружок для начинающих создать, - говорил Толя. - У
нас многие ребята пишут. Кто стихи - знаете, балуются, - но есть со
способностями. Есть частушки комические пишут, есть раешник, один у нас
роман написал.
- Про что?
- Вообще-то не слишком удачно, из жизни капиталистической зарубежной
полиции...
- А он там был?
- Нет, но материалы поднял большие. Там любовь описана сильная и как
полиция применяет к забастовщикам слезоточивые бомбы...
- Ну что ж, - рассеянно сказал Ханин. - Возможно.
В свете фар мелькнули и исчезли Египетские ворота. Кадников жидким от
страха тенором бормотал что-то насчет лысых покрышек и насчет тормозочков.
Под аркой лицея, на морозном ветру, мучительно продрогший, стоял
Побужинский, Лапшин, несмотря на предупреждение Кадникова, тормознул, машину
занесло, крутануло раз и другой. Побужинский распахнул дверцу.
- Где? - спросил Иван Михайлович.
- Ушли, - ответил Побужинский. - То есть не совсем ушли, - поправился
он, - к железнодорожной линии ушли. Там будка есть стрелочника, вот
засели...
От стужи у него не попадал зуб на зуб.
- Залезайте к ним на колени, - велел Лапшин.
Побужинский просунулся к Ханину, залез всем на колени, тихо
пожаловался:
- Ну и ну! Все кости проморозил. И челюсть ноет!
От него шел холод, как от куска льда. И дышал он холодом, словно вьюга.
- Хоть бы спирт нам давали для таких происшествий, - вздохнул
Криничный. - Небось у Корнюхи есть чем согреться.
Машину кидало по скользким, глубоким ухабам, Побужинский изредка
командовал "направо", "налево", "в переулок". Ханин тоже начал мерзнуть,
было холодно и очень неудобно сидеть. Все смолкли, кроме Толи Грибкова,
который продолжал свой литературный разговор. Ханин отвечал на его вопросы
все короче и все резче, а когда Толя спросил его, что он думает насчет
творческой лаборатории писателя, Ханин совсем обозлился:
- Бросьте вы эти слова, юноша! Писатель, творческая лаборат
...Закладка в соц.сетях
