Жанр: Электронное издание
odingod
...ескать, я,
старый лапоть, денусь, куда голову с больной попадьей приклоню. Слаб
студент - тут совсем ослабел. Повенчали. А за свадебным столом, выпив для
куражу, он, молодой-то, возьми и скажи товарищу своему, Венецианову этому:
"Я ее, Виктор, все едино со временем убью. Вот вспомнишь. Она меня погубила,
и теперь навсегда лишен я и семьи любимой, и угла своего - так и я ее
погублю". Конечно, и Венецианов и другой товарищ - теперь он крупный
ученый - посмеялись. Знаете, готовые есть такие присказочки, на все случаи
жизни: "стерпится - слюбится". Ему это и сказали все под рюмочку да под
закусочку. Дескать, не робей, воробей, все со временем утрясется. Так вот
ведь, не утряслось. Покойница эта, Аглая Васильевна, норовистая была и
властолюбивая, все его, мужа, как он сам потом на следствии рассказал, все,
понимаете ли, толкала вверх, в профессуру, а он, как говорил, назло ей
ничего не хотел и, несмотря на свои способности, толок воду в ступе.
Товарищи его обгоняли, имена многих из них становились известными, а он не
желал ничего только потому, что она желала его восхождения. Вот в такой
войне и жили - и чем дальше, тем хуже. И с каждым днем все более он зверел
на нее за то, что, как он считал, погубила она ему жизнь. Из сорока лет
брака более тридцати он готовил убийство, обдумывал его, строил свой
немыслимые комбинации и мечтал, как, освободившись от Аглаи Васильевны,
начнет заново свою жизнь...
Курсанты слушали молча, словно бы не дыша. Гардеробщик дядя Федя
пошевелился, на него зашипели.
- Вот так! - произнес Лапшин. - Вон какие случаи-то случаются на
свете...
- Почему же, товарищ Лапшин, не развелся он с нею? - спросил белолицый,
ясноглазый курсант Авдеев. - Ведь простое дело...
Иван Михайлович внимательно посмотрел на Авдеева, ответил с невеселой
строгостью в голосе.
- Она бы наш развод не признала. Поповская дочь, - они в церкви
венчаны, ей дела до загса нет. Она бы от него не ушла, а ежели бы он от нее
ушел - отыскала бы.
- И сознался? - спросил маленький Пинчуков.
- Конечно, сознался. Трудное, товарищи, было дело. Вот так он сидит,
так - я, а так - врач. Старенький инженер-то мой, волнуется. Сердчишко
слабое, самому страшновато. Он ведь ее убил чем? Он ее убил тогда в парке
связкой металлических прутьев, такие прутья есть для занавесок. Вот шесть
штук он бечевкой и обмотал. Ну и... то ли кто позвонил, когда он это свое
орудие преступления готовил, то ли еще что, - возьми мой инженер и пихни
моток бечевки в банку с крупой, с пшенной. А потом, естественно, забыл.
Бечевка-то сама по себе не улика. А я эту бечевку в его отсутствие при
обыске с понятыми обнаружил; экспертиза показала: та самая, что и на орудии
убийства. Ну, положил обратно в крупу, привез Захарыча, усадил в кресло,
говорю: "Вот произведу при вас обыск и если ничего не найду - быть вам
свободным человеком и даже извинюсь перед вами". Он сел, развалился, нога за
ногу, папиросу курит, говорит мне всякие грубости. А я по всей квартире
пошел - от кухонного шкафчика, где банка с пшеном стояла, в другую сторону.
Длинный обыск... За это время всю свою жизнь вспомнить можно. Он, конечно,
бечевку вспомнил. Вижу, чем дальше моя работа продвигается, тем труднее
инженеру. Почти что невыносимо ему делается. А ведь попрошу учесть - сама
бечевка еще не улика. Короче говоря, к тому моменту, когда, обыскав всю
квартиру, вернулся я к кухонному шкафчику с другой стороны, инженер был, что
называется, готов. Попросил нитроглицерину и все мне подробно, толково и
ясно изложил. Потом, у меня в кабинете, мы с ним только формальностями
занимались, доуточняли некоторые моменты...
- Эта бечевка в музее выставлена у нас! - с гордостью в голосе сказал
маленький Пинчуков. - И банка с крупой там. Помнишь, Величко?
- Там и еще одно дело товарища Лапшина я видел! - сказал, чему-то
радуясь, Величко. - Бандитское нападение. Ох, здорово...
Они все смотрели на Ивана Михайловича восторженными глазами, говорили
наперебой, точно устав от молчания, даже дергали его за рукав шинели. Он
вновь застегнул шинель, взял фуражку с барьера и ласково усмехнулся:
"Пинкертоны вы, пинкертоны!" Ему почему-то вспомнился Васька Окошкин, как он
первый раз пришел в Управление - заниматься в сыщики. Но он про это не
сказал ни слова, а только посоветовал:
- Разъедетесь к себе - во всех затруднительных случаях пишите. Я с
удовольствием буду отвечать, а найду возможным и целесообразным - приеду.
Главное же - не думайте, что обратиться ко мне за помощью значит признать
себя побежденным...
Вернувшись в Управление, Лапшин застал у двери своего кабинета Толю
Грибкова, который, видимо, только что туда стучался.
- Ну, чего, Анатолий? - спросил Лапшин. - Чего подписать?
У Грибкова было одновременно официальное и немного испуганное выражение
лица.
- Я... тут... написал...
- По личному вопросу? - сбрасывая шинель, осведомился Лапшин.
- По личному.
- Доложи на словах.
Толя доложил, собравшись с силами, коротко, сухо, без единого лишнего
слова. Он должен ехать в Испанию. Положение там тяжелое. Вот и все.
- А ты приедешь и поможешь? - как бы даже порадовался Лапшин.
Конечно, ему следовало обстоятельно поговорить с парнем. Но Грибков его
начинал злить. Поминутно куда-то рвется, вечно его заносит, нет с ним ни
единого спокойного дня.
- Вот у капитана Бадигина тоже имеются трудности, - произнес Лапшин, давай
езжай к нему, спасай положение, пропадет "Седов" без Анатолия
нашего...
Толя вздохнул.
- Китайцам помоги японских империалистов бить. Валяй!
Грибков тоскливо молчал.
- Что не отвечаешь? Сильно соскучился на нашей работе? Так ведь тебя
сюда силком никто не гнал, сам набился. А насчет Испании я бы тебе советовал
обстоятельно подумать - у одного тебя за Испанию душа болит или еще есть
некоторые товарищи, ничем тебя не худшие! Порассуждай в холодке, подумай...
- Разрешите идти?
- Иди. А что касается до войн, то предполагаю я, что твое поколение,
Анатолий, еще хлебнет настоящей войны. Понятно?
- Понятно, - вяло ответил Грибков, и дверь за ним закрылась.
Строгий Павлик, туго перетянутый ремнем, очень чистенький, в сапогах
зеркального блеска, принес почту. В глазах его не было решительно никакого
выражения, кроме холодной старательности. Одна довольно грязная открытка
сразу привлекла внимание Лапшина.
"Начальничек! - сурово сдвинув брови, читал он. - Вам, конечно,
наплевать с высокого дерева, но меня опять упекли. Где же правда?
Предупреждаю - готовьтесь к большому развороту. Жмакин не намерен пропадать.
Жмакин вернется и сделает вам хорошие хлопоты. Вы еще наберетесь
неприятностей за Жмакина, товарищ начальник, вспомните ваш курорт и как мне
тут опять довесили, пока вы наслаждались природой. Те проклятые гады,
которые виноваты в моей судьбе, все равно в порядочке, но я добьюсь своего.
Ждите. Будет шум и тарарам. К сему - Жмакин".
И картинка была нарисована на открытке: крошечный человечек убегает, а
в него палят из винтовки.
Лапшин перечитал открытку дважды, сердито покрутил головой и велел
Павлику вызвать Криничного. Огромный, очень сильный, немножко как бы
стесняющийся своих могучих плеч и тяжелой поступи, Криничный сел в кресло,
прочитал открытку и тоже покрутил головой.
- При чем тут курорт? - спросил Лапшин.
- А это, Иван Михайлович, когда вы в Кисловодске были, он сюда
заявился - Жмакин. Правду искал после заключения. Крик поднял, что по
первому разу его неправильно осудили, и вас добивался. Но Андрей Андреевич
перехватил, какую-то кражу приплел, а тот возьми и со знайся...
- Да что ты! - воскликнул Лапшин.
- Точно! Вы же Андрея Андреевича знаете: ему главное - раскрываемость.
Палки! Отметить в диаграмме.
- А ты молчал?
- Нет, не молчал. Я посоветовал Митрохину - полегче на поворотах. Видно
же, что доведен этот самый Жмакин до предела. А Андрей Андреевич свое:
"Твоему, говорит, Жмакину давно на том свете паек идет. Стрелять гада нужно,
а не чикаться с ним. Вы, говорит, вообще нетерпимый либерализм разводите с
психологией", - это про всю нашу бригаду. Знаете же его песню. Ну, я тоже,
конечно, рассердился, некультурно ответил.
Лапшин молчал, катая свой граненый карандаш по стеклу на столе.
- Ладно, иди, Дмитрий Ипатович, - сказал он наконец. - "Культурно",
"некультурно"! Если человек в таком состоянии, от него чего хочешь ждать
можно. Не сорвался же тогда Жмакин, отбыл срок, сам пришел за правдой. Я его
не оправдываю, но понимать мы обязаны, иначе грош нам цена. Ладно, идите
работайте, товарищ Криничный, а насчет митрохинской системы - воевать нам
сильно придется, ох, сильно...
Криничный ушел. И сразу же зазвонил телефон.
Приглашение во дворец
- Товарищ Лапшин? - спросил дежурный по внутреннему телефону.
- Он самый, - ответил Иван Михайлович, узнав голос Липатова. И,
подчеркивая красным карандашом несуразицу в служебной бумаге, осведомился: Чем
порадуешь, Липатов?
Липатов доложил, что к Ивану Михайловичу опять пришла делегация из
Дворца пионеров. "Они были уже дважды, но вы отсутствовали, теперь ребята
явились в третий раз".
- Ладно, пускай идут, - сказал Лапшин. - Только вели там милиционеру
проводить, а то запутаются в наших ходах-переходах.
Делегатов было двое - оба раскрасневшиеся от мороза, совершенно под
цвет своих галстуков, оба чуть взволнованные, поскольку они находились
"внутри самого уголовного розыска", оба напряженные, ибо момент, с их точки
зрения, был ответственный и от успеха или неуспеха их речей зависело многое
в смысле авторитета.
- Будем знакомы, - сказал Иван Михайлович. - Лапшин.
- Борис! - сказал мальчик покоренастее и посмуглее лицом.
- Леонид! - представился другой мальчик. И добавил: - Котляренко.
Мальчики сели, и тотчас же опять зазвонил внутренний телефон. Секретарь
комсомольской организации милиции Петрусь Овчаренко жалостно просил Лапшина
не отказывать "делегатам". Дело было в том, что Шилов уже дважды не по своей
вине надувал Дворец пионеров. Первый раз сорвал мероприятие, уехав в Москву,
а нынче, как известно Лапшину, заболел. Ребята ничего не знали до самого
последнего момента и сегодня толкутся у дежурного бог знает сколько времени.
- Так, - сказал Лапшин, повесив трубку и вглядываясь в мальчиков. - О
чем же, собственно, вы желали бы от меня услышать?
Борис слегка толкнул Леонида локтем, тот посмотрел на Лапшина
исподлобья и ответил:
- Как вы боретесь с преступностью, причины ее в наши дни, а также
различные методы работы наших органов безопасности. И примеры, конечно, так,
чтобы оживить доклад.
"Ух ты!" - подумал Лапшин, но промолчал.
- Вообще повседневность угрозыска, ее, то есть его, героические
будни, - перебил Борис. - Конечно, мы никакие тезисы вам предложить не
можем, просто беседа.
- А когда же она должна состояться, эта беседа?
- Как когда? Сейчас. Ребята ждут. Товарищ Шилов нас не предупредил,
народ собрался, положение просто безвыходное получается.
Лапшин усмехнулся и запер сейф. Мальчики тоже поднялись. У Главного
штаба они пересекли Невский. Мальчики шагали чуть спереди, Иван Михайлович
изредка слышал фразы, которыми они обменивались.
- Шпага - оружие мужественных! - говорил Леонид, сильно размахивая
портфелем. - И не спорь. А хочешь, спросим у товарища Лапшина.
Борис, видимо, не захотел. Погодя Леонид толкнул своего товарища плечом
и осведомился:
- Сколько живет клоп, как по-твоему, Борька?
Борька о клопах знал мало.
- Человек должен быть энциклопедически образованным, - услышал
Лапшин. - Знай, ничтожество, в сухом виде клоп может просуществовать до
четырехсот лет...
Лапшину стало смешно и захотелось потолкаться и повозиться с этими
мальчишками, вываляться с ними в снегу и забыть свой возраст. Но,
разумеется, он ничего этого не сделал, а только спросил:
- Неужели до четырехсот, товарищ энциклопедист?
- А вот честное пионерское под салютом всех вождей! - яростно поклялся
Леонид. - Своими глазами читал, не верите?
Они дошли до Садовой и остановились, пережидая, покуда проедут
грузовики и трамвай.
- "Нет ничего лучше Невского проспекта, по крайней мере в Петербурге, вдруг
утробным голосом продекламировал Борис. - Для него он составляет все.
Чем не блестит эта улица-красавица..."
- Что это такое? - спросил Лапшин.
- Как чего? Гоголь - "Невский проспект".
Теперь они шли мимо Публичной библиотеки.
- Вы разве Гоголя не читали? - спросил Борис. - Гоголя, Николая
Васильевича?
- Гоголя я читал, - задумчиво и немного печально сказал Лапшин. - Читал
Гоголя Николая Васильевича, как же, читал...
И вдруг ясно и отчетливо представилось ему, о чем он нынче будет
говорить во Дворце пионеров, что он расскажет всем этим Борисам и Леонидам,
для чего и зачем произнесет свою речь мальчикам и девочкам в пионерских
галстуках. И от сознания того, какой будет его речь, он повеселел, подтащил
обоих мальчиков к себе за плечи и повторил:
- Читал я Гоголя, читал, но не так, как вы, а совсем, совершенно иначе.
- В связи с каким-нибудь жутким преступлением? - сладострастно
осведомился Леонид. - Расскажите, а, Иван Михайлович! Если не нам, то всем,
пожалуйста, да? Гоголь дал вам ключ к раскрытию тайны? Там был шифр, да?
Может быть только, если девчонки набьются, то вам неудобно будет давать
расшифровки шифров?
- А ты, друг, за меня не волнуйся, - сказал Лапшин. - Я товарищ
выдержанный, чего не надо, того не выболтаю.
- Это конечно! - согласился Леонид. - Гостайна - дело нешуточное.
- Вообще-то это замечательно, что мы вас приведем, - перебил Борис. - У
нас ребята терпеть не могут, когда мероприятия срываются. Давеча Аркашка
набивался знакомого крокодила, то есть, вернее, от знакомого капитана
дальнего плавания крокодиленка привезти юннатам и не привез, соврал, а мы...
- Соображай, чего мелешь! - сурово оборвал Леонид.
Борис замолчал, закусив губу. Леонид распахнул перед Лапшиным дверь, и
они вошли в огромный, ярко освещенный вестибюль "их дворца".
"Странно, что я здесь никогда не был, - подумал Иван Михайлович. - А
ведь это и есть подлинная частичка того, что мы защищаем, для чего мы живем
и жить будем. Надо бы сюда свой народ привести на экскурсию, что ли, а то
изнанку видим, а самое главное только по газетам знаем".
Борис и Леонид представили ему Марью Семеновну, высокую, костистую, с
большим подбородком, более подходящим для мужчины, нежели для женщины.
- Товарищ Шилов? - спросила Марья Семеновна, подавая Ивану Михайловичу
твердую, холодную, негнущуюся руку.
- Лапшин моя фамилия.
- Товарищ Шилов болен, - ввязался Леонид, - и нам удалось
организовать...
- Пройдемте ко мне, - сурово пригласила Марья Семеновна и пошла вперед,
широко шагая ногами, обутыми в мужские, как показалось Лапшину, полуботинки.
Девочки в пионерских галстуках - три подружки - одевались возле
вешалки, одна из них, толстая, крепкая, коротконогая, держала зубами яблоко
и завязывала капор, другие две что-то тараторили, очень быстро и сердито,
наверное ссорились. Леонид умчался по широкой лестнице, а Бориска с
восторгом глядел на ордена Лапшина, на значок Почетного чекиста, на
статного, плечистого, широкого в кости Ивана Михайловича. И другие мальчики
и девочки разглядывали Лапшина, пока он поднимался по лестнице с Марьей
Семеновной в какую-то золотую или гранатовую гостиную. У Марьи Семеновны был
недовольный вид, она не понимала, что будет делать этот седоватый, со
смеющимися голубыми глазами человек здесь, во Дворце пионеров. Рассказывать
о преступлениях? Но педагогично ли это? О разных там перестрелках, кровавых
происшествиях и жестокостях? Зачем это детям? Несмотря на свою крайне
суровую внешность, Марья Семеновна была человеком той особой доброты и
нервности, который не поможет в несчастье ближнему своему только потому, что
не переносит страданий, стонов и особенно крови...
Угадывая беспокойство Марьи Семеновны, Лапшин поглядывал на нее сбоку и
загадочно помалкивал. Борис и Леонид перешептывались сзади, и было слышно,
как они говорят что-то про шифр, и когда Лапшин оглянулся на них, то увидел,
что за ним идут не два мальчика, а по крайней мере тридцать, и что сейчас их
будет пятьдесят, даже сто...
В небольшом кабинете рядом с гостиной, на инкрустированном столе горела
лампа под розовым абажуром. На стенах висели веселые, цветастые картинки,
наверное их рисовали дети, и, по всей вероятности, они не очень нравились
Марье Семеновне. А на подоконнике стояла модель парусного корабля, такая
непохожая на настоящий корабль и такая милая, что Лапшин даже улыбнулся.
- Так вот, - потирая мужские руки, заговорила Марья Семеновна. - Прошу
простить меня, но за детей здесь именно я несу ответственность. Мне
необходимо уточнить тему вашего доклада. С товарищем Шиловым Котляренко
Леонид договаривался во время моего отпуска...
- Вы, Марья Семеновна, можете на меня положиться, - не обижаясь,
спокойно произнес Лапшин. - Я понимаю, что тут дети, но за них и мы, грешные
работники милиции, несем ответственность. Речь же моя пойдет о Гоголе.
- О Гоголе? - чуть повеселев, удивилась Марья Семеновна. - О Николае
Васильевиче? Но разве вы литературовед?
- Нет, зачем же? Я, как видите, милиционер.
- Значит, так или иначе это связано с преступлением...
- Это ни так ни иначе не связано с преступлением! - без всякой обиды в
голосе, но очень твердо произнес Лапшин и поднялся: - Я просто хочу
рассказать, как я в свое время читал Гоголя. Вот и все. Разрешите?
Марья Семеновна пожала плечами и тоже встала. Вдвоем они вошли в
маленькую, битком набитую гостиную.
- Ребята, - сказала Марья Семеновна, - сейчас работник милиции товарищ
Лаптев...
- Лапшин, с вашего разрешения, - вежливо и холодно поправил Иван
Михайлович.
- Простите, товарищ Лапшин поделится с вами своими воспоминаниями о
том, как он читал Гоголя...
Недоуменный шумок пронесся по гостиной. Кончиками пальцев Лапшин уперся
в крышку маленького столика, на котором стоял стакан воды, подождал,
подумал, вздохнул и спросил, глядя в глаза Борису, сидевшему в первом ряду:
- Вы все, конечно, читали о Феликсе Эдмундовиче Дзержинском? Знаете,
какой он был человек, что делал? Понимаете, что таким людям, как железный
Феликс, вы обязаны тем, что вот у вас, например, есть дворец, ваш дворец,
собственный настоящий дворец?
- Мы понимаем! - сказала тоненькая беленькая девочка.
- Ну так я начну с товарища Дзержинского! - произнес Лапшин. - Лично с
него. Я его хорошо знал, работал в ВЧК под руководством Феликса Эдмундовича
много лет и никогда те времена не забуду...
Он помолчал, хмурясь, словно вглядываясь в те далекие годы, и, еще раз
вздохнув, произнес:
- Я сам из мужиков, из крестьян. Отец у меня жил плохо, трудно, нас,
ребятишек, было много, все есть хотим, а хлеба нет. Ни хлеба, ни картошек,
ничего нет. И горели мы дважды. Не задалась жизнь. А в селе нашем хозяевали
и пановали два богатея, два сына лавочника - Семичкины. Вот пошел однажды
батя мой в город, в Петроград, в артель проситься, по плотницкому делу. Шел
на зорьке и повстречал обоих братьев - те с похмелья. Спросили, нет ли у
папаши моего деньжат на косушку водки, опохмелиться. У него два рубля было
на всё про всё, они его косой смертельно ранили, деньги отобрали и ушли.
Умирая, папаша мой сказал, кто его зарезал, но деньги Семичкина оказались
сильнее правды. В те времена так случалось. Вот когда великая революция наша
произошла, взял я револьвер-наган, было мне в ту пору не много лет, зашел в
дом к Семичкиным, хороший у них дом был, каменный, под железом, и повел
убийц папаши моего под наганом в город Петроград на Гороховую улицу, к
самому товарищу Дзержинскому. А вести далеко. Помню, лаптишки все по грязи
разъезжались - упасть боялся, упустить бандитов. Ну, потом еще солдат со
мной шел, старый солдат, сибиряк, бородища эдакая. Помог мне довести до
Гороховой...
- И наказали их? - спросила беленькая девочка.
- Вопросы будут потом! - сказала Марья Семеновна. - Ясно?
- Тут я увидел в первый раз товарища Дзержинского. Он мне и сказал
тогда, что правда на свете есть, что бандитов будут судить по закону. Потом
поглядел на меня, покачал головой и велел, чтобы выдали мне со склада сапоги
или ботинки.
- Выдали? - крикнул Бориска.
- Выдали. Хорошие ботинки, новые. И оставил меня товарищ Дзержинский
работать в ВЧК. Нас тогда мало было, сорок человек всего чекистов. Больше
образованные, повидавшие жизнь революционеры, а я среди них совсем был как
лесной пень. И ничего толком не поспевал. Работы много, контрреволюция,
саботаж, интервенты, тяжело было. И образования у меня никакого. А годы
идут. Вот отвоевались мы, потише стало, поспокойнее, да и нас, чекистов,
побольше накопилось, научились мы и работать потолковее. Надо вам сказать,
что Феликс Эдмундович имел привычку по вечерам нас, работников ВЧК,
обходить. Хоть раз в неделю, но к каждому, самому рядовому, незначительному
работнику непременно наведается. Усталый, измученный, а зайдет, сядет,
побеседует попросту, какие у кого вопросы накопились, посоветует, и тоже
поинтересуется, как чекист живет, например, не холодно ли в комнате, есть ли
дрова, не болен ли кто в семье, жена, ребенок. Мы его между собой всегда
"отец" называли. Вот однажды зашел он так ко мне. Вернее, к начальнику
моему, но начальник уехал на операцию...
- В больницу? - спросила беленькая девочка.
- Зачем в больницу? - удивился Лапшин. - На операцию - нормально
бандита ловить. Вот сижу я, входит Феликс Эдмундович. Я, разумеется, встаю,
он говорит: "Сидите, товарищ Лапшин" - и сам садится. Закурили, он
самокрутку в мундштучок вставил, ему кто-то из наших умельцев отличный
черешневый мундштучок выточил, покуриваем, молчим; он, Феликс Эдмундович,
любил несколько минут так с человеком помолчать, подумать с глазу на глаз,
ну и приглядеться, конечно. Потом начался разговор.
Как Лапшин читал Гоголя
- Вы что такой зеленый, товарищ Лапшин? - спросил Дзержинский. - И не
просто зеленый, а даже ярко-зеленый. Недоедаете? Больны?
Иван Михайлович ответил не сразу. Ему было стыдно жаловаться на свои
недомогания, но Дзержинский спрашивал строго, и Лапшину пришлось сознаться,
что чувствует он себя день ото дня хуже, есть ничего не хочется, по ночам
потеет.
- И вот эдакий кашель? Да? Мухи перед глазами летают? Слабость? Одышка?
Не туберкулез ли? Вы знаете, что такое туберкулез?
- Грудная болезнь, Феликс Эдмундович?
- Грудная болезнь, - не торопясь, грустно повторил Дзержинский. Грудная...
Послушайте, а какое у вас образование?
- Три класса церковно-приходского...
- А потом?
Лапшин молчал.
- Так, так... церковно-приходского... Сами сейчас хоть немного
занимаетесь?
- Не занимаюсь, - едва слышно ответил Лапшин. - Некогда, Феликс
Эдмундович. Газеты вот - это, конечно, читаю. В двадцатом, когда ранили
меня, отдыхал в госпитале, тогда "Коммунистический манифест" проработал, еще
песенник прочитал.
- Ну а "Мертвые души" вы, например, читали?
- Не читал.
- Прочтите.
И с коротким вздохом Феликс Эдмундович прибавил:
- Есть много прекрасных книг на свете, товарищ Лапшин. Великолепных. А
"Мертвые души" - прочитайте.
Это название он тогда запомнил. И когда его выслушивали и выстукивали
врачи в санчасти на Лубянке, и когда ехал он в поезде и выходил прогуляться
по тихим южным перрончикам, где шелестели акации, и на линейке, которая
везла его в санаторий (тогда здесь и помину не было об автобусах), - он
часто шепотком повторял про себя: "Мертвые души"...
В первый же день санаторного жилья он пошел в библиотеку и строгим
голосом спросил:
- Есть у вас книга "Мертвые души"?
- Гоголь? Есть, - ответила старенькая библиотекарша.
- Не гоголь, а "Мертвые души"! - еще строже произнес Иван Михайлович. Ясно
же говорю - "Мертвые души".
Библиотекарша вздохнула. Маленькая, вся пыльная, с седыми букольками
возле сморщенного личика, с недобрыми глазками, она выбрала книгу погрязнее
и протянула ее через барьер Лапшину.
- И это - читатель! - патетически сказала она своей помощнице, внучке
князя Абомелик-Лазарева, ловко скрывшей свое происхождение. Внучка ответила
из-за книжного стеллажа:
- Право, мадам, я думала, что расхохочусь. Я ведь ужасно смешлива.
А Иван Михайлович качался в гамаке и читал. Он читал весь день и
половину ночи в палате, читал за завтраком, читал, ожидая приема врача. Еще
никогда в жизни он не был так счастлив. И, дочитав, он все никак не мог
расстаться с истрепанным, засаленным томом, все подходил то к одному
отдыхающему, то к другому и говорил сконфуженным, умиленным басом:
- Манилов, а? Это же надо себе представить...
Или:
- А повар наш в санатории - вылитый Плюшкин...
Отдыхающие недоумевали, пожимали плечами. Всем здесь было более или
менее хорошо известно, что такое маниловщина, каковы бывают Плюшкины, что
представляют собою Собакевичи. В неделю Лапшин прочитал всего Гоголя и особо
предисловие к первому тому. Там, в не очень понятной статье были поименованы
русские классики. За них и принялся Иван Михайлович. И читал еще одиннадцать
дней, покуда его не выследил главный врач с
...Закладка в соц.сетях
